• ↓
  • ↑
  • ⇑
 
Записи с темой: не закрывай глаза или кошмарные сказки 2019 (список заголовков)
10:02 

Мы могли бы вечно так сидеть

Ветром коснуться б румянца ланит, Уст целовать твоих пьяный фарфор, Море в груди моей буйной шумит, Волны уносят мой дух на Босфор.
Жанка — хорошая девчонка. Хотя бы тем, что моя полная противоположность. Жанка высокая, почти два метра ростом, у нее прекрасная фигура — песочные часы, а еще Жанка — загорелая блондинка с голубыми глазами, мечта всех мужчин на земле, и что самое главное — Жанка всегда на позитиве. Как-будто бы при рождении Жанки Солнце специально улыбнулось так ясно, что его луч проскользнул в палату родильного отделения, умилился тому, насколько милый ребенок появился на свет и решил в ней поселиться раз и навсегда. И с тех пор этим лучом Жанка освещает всё, на что кинет свой взгляд, а ее радости и жизнелюбия хватает на то, чтобы спасать души, увязнувшие в пучине депрессии. Души вроде моей.
Сегодня Жанка хочет поплавать, поэтому бесцеремонно будит меня с раннего утра, пока я все еще предпочитаю дремать в блаженных объятиях Морфея, не понимая, какого Аида с меня срывают одеяло и учтиво пихают в бок. Ах ну да. У Жанки же запасной набор ключей, который я сама ей дала. Грех теперь жаловаться. Пока я бурчу что-то невнятное, отправляясь в душ, чтобы окончательно проснуться, Жанка ловко орудует на моей кухне, и, закутанная в банное полотенце, я уже попадаю в теплые объятия ароматного чая и свежего пирога с семгой. Ах да. Вот, в чем Жанка еще — идеал. Чудо-женщина. Она способна есть все, что угодно, не набирая лишнего веса. И опять же в отличие от меня. Я пытаюсь воспротестовать, уже мысленно в голове подсчитывая калории, но только мне стоит открыть рот, как Жанка, подленько хихикая, затыкает мне его куском пирога. И вот, скажите на милость, как на такую сердиться?..
Уже через двадцать минут мы сидим в белом мраморном бассейне, от краев до краев заполненном прозрачной и ярко-голубой, словно Жанкин купальник, водой, по-немому уставившись в небо.
— И давно так? — Я ошалело тычу пальцем в форменное «безобразие» (на самом деле для меня все — безобразие, что не вписывается в мою привычную картину мира; и вот поди ж ты: вампиры, оборотни, колдуны, зомби и путешественники во времени в нее уже давно прекрасно вписались, а вот озеро на небе — нет) над нами.
Жанка пожимает плечами, надвигает поглубже соломенную шляпу на свою золотую во всех смыслах голову, нахально улыбаясь, смотрит на меня из-под темных очков и выдает убийственную фразу:
— Наверное, с тех пор, как я решила, что сегодня будет именно так.
У меня только челюсть падает (и благо не на дно бассейна — есть еще шанс ее поднять):
— Я, конечно, догадываюсь, что ты крута, но ведь не настолько, чтобы менять реальность в угоду своему воображению.
— Ну, а ты придумай другое объяснение, почему сегодня так. А пока не придумала, у меня полное право считать это своей заслугой.
Да и пусть считает. Хрен бы с ней. Я завороженно гляжу на оранжевый закат вверх тормашками, на бассейн, на себя и Жанку, на деревья, на асфальтовую дорогу, такой же асфальтовый тротуар и его прохожих в небе, которое колышется и рябит, словно гладь воды, отражая все, что видит внизу. Перевернутый вверх тормашками мир — воистину странное зрелище.
— Смотри. — Нарушив молчание зовет меня Жанка, попивая красное вино из бокала, невесть откуда материализовавшееся в ее руке. — Вот ты считаешь себя вечным нытиком, что, в каком-то смысле правда, но в каком-то и нет. А ведь, кроме тебя, меня, сколько еще по тротуару у автодороги ходит прохожих? И никто из них не замечает, что вместо неба у нас самое настоящее озеро, которое, вопреки законам гравитации, не стекает вниз, на наши еще не вполне, но уже скоро счастливые головы. И много теряют, надо сказать тебе, мой блистательный нытик.
— Давай ставки что ли сделаем, посмотрит кто наверх — нет. — Мне уже даже все равно на то, что и я пью вино, которого только минуту назад не было ни в моей руке, ни в перламутровой беседке за нашими спинами, ни в бассейне, ни в потайном кармане купальника Жанки, из которого, она, вероятно, вытащила и озеро в небе, и свой бокал вина, и мой до кучи.
— Смотри-и-и-и. — Я еле дышу, но выдыхаю с азартом. По серой, как мое извечное настроение, дороге, идет пожилая женщина в коричневом кашемировом пальто с черным зонтиком подмышкой. Дала бы ей лет шестьдесят, как минимум. Но ее темно-русые волосы по плечи еще не тронула седина, потому создается вполне реалистичное, но все ж таки ложное ощущение, что она чуть моложе своих лет. Женщина остановилась, задрав голову, и примерно минуту взирает на оранжевый закат в водной глади неба, на перламутровую беседку, двух девчонок в голубом и розовом купальнике, деревья, автодорогу, тротуар и прохожих. Затем, всплеснув руками, она легко и быстро сбрасывает с себя тяжелое осеннее кашемировое пальто, открывает свой черный зонтик и принимается плясать, крутя верным защитником от дождя и размахивая им во все стороны, при этом не забывая громко хохотать. Женщина танцует то подскоками на одной ноге по кругу вокруг самой большой лужи, то с размаху влетая в самый ее центр, не пугаясь брызг, то волчком вращаясь вокруг своей оси, крутя зонтик в обеих руках, то кладя руку на его поверхность и вальсируя с ним, словно с кавалером. В каждом ее движении поровну нелепости и грациозности, и пляшет эта чудесная, обласканная суровыми взглядами прохожих, тридцатилетняя женщина, зачерпывая туфлями лужи, поднимая брызги чуть ли не до неба-озера, этот нелепый и чудаковатый танец обрадованной обезьянки, словно богиня.
— Увидела! Надо же!
В немом восторге, я поднимаю фотоаппарат и делаю пару снимков. Разумеется, небо на них выходит обычным — никакого озера и отражений, зато неподражаемый танец случайной прохожей запечатлелся на все сто. Ко мне подходит Жанка, смотрит в объектив, и мы обе отчего-то начинаем смеяться в голос, преисполненные такого счастья, какое называют настоящим и искренним…
Неделю спустя мы сидим на краю все того же бассейна, болтая ногами в воде, по-прежнему, под озерным небом. Если уж Жанке так нравится, пусть будет так. Пусть будет так, как хочет она. Задумчиво глядя вверх, я произношу почти севшим от непонятного счастья голосом.
— Мне снился кошмарный сон.
Уже привыкшая к подобным рассказам Жанка и бровью не ведет, не выдыхает вялое «опять», а бойко интересуется:
— Что снилось, блистательный ты мой нытик?
— Что я проснулась, хожу, живу, работаю, а небо надо мной обычное. И что еще более убийственно, тебя там нет. Нет ни тебя, ни твоего вечного оптимизма, который меня так здорово лечит. Представляешь, какой ужас? Не хочу, чтобы больше было так. Мир, отменивший Жанку, слишком суров для выживания.
На что Жанка согласно кивает, также отдавая себе отчет в том, что мир без нее — досадное недоразумение, отпивает из бокала красное вино и заговорщицким тоном произносит. — То, что приснилось, самое время забыть. А мы… Что мы. Мы могли бы вечно так сидеть…

17.10.2017

@темы: Не закрывай глаза или Кошмарные Сказки 2019

14:15 

Капуста

Ветром коснуться б румянца ланит, Уст целовать твоих пьяный фарфор, Море в груди моей буйной шумит, Волны уносят мой дух на Босфор.
Всю ночь не спал, настежь распахнув все окна, имеющиеся в доме. Думал: скоро спасительный рассвет, и можно будет выдохнуть спокойно, ибо ночь темна и полна ужасов. Бесконечных кошмаров, от которых трудно дышать. Спрашивал себя, когда стал настолько чувствительным, вжившись в шкуры, кажется, тысячи и одного злодея в самых дерьмовых проектах, которые только возможно было изобрести?.. Думал: вероятно, всегда таким и был. Обнимал стройный силуэт жены и представлял себе, что это и должно быть счастье. С утра совершенно не удивился еще трем письмам, уютно занявшим все свободное место почтового ящика, с приглашением на пробы в Штаты. Не удивился, просто, не вскрывая, выбросил их пачкой в мусорный бак. Хватит с него этого дерьма. Устал от клише. Устал от того, что все в нем видят злодея. Верил, что он — хороший человек. А на этом зиждились все киты его жизни. Отер пот со лба, вернулся на кухню, еле нашел в своем же холодильнике позавчера купленные авокадо (не без помощи жены, которая, кстати, тот еще ангел-хранитель; не представлял, как без ее чуткого руководства вообще хоть что-то найти в этом доме), позавтракал. Долго выбирал рубашку для поездки на Фестиваль Писателей Байрона. Остановился на синей. Был счастлив и готов проводить время с детьми, ведь сегодня состоится не только презентация его второй книги, а и мастер-класс, на котором он будет учить детей рисовать. Представлял, как будет выводить линии на холсте черным маркером и видеть счастливые до умиления маленькие лица благодарных слушателей и зрителей. Думал: так лучше. Думал: это я и есть. Обрадовался внезапно, как в детстве, когда получал леденец от тети, бесшумному скольжению Ауди по асфальту. Сидя за рулем под «Lifelines» группы A-HA, думал: такая она и есть жизнь. Сложная, порой грустная, горько-сладкая, настоящая…
Не прогадал, подумав о благодарных слушателях. Море взрослых и заинтересованных лиц поклонников, море детских и восторженных — их детей, которым еще неизвестно понятие «поклонник», и пока что все, что они слушают и видят, что их восторгает, обозначается одним несложным словом «нравится». Читал им отрывки из книги, перестраивая голос на тембр ребенка, на тембр хриплый — жутких злодеев, а они закрывали глаза, чтобы спрятаться, или громко смеялись. Рисовали увлеченно, повторяя каждое его движение по холсту. Такие счастливые — и его сердце наполнили своим светом. Которого, порой, чертовски мало в этой жизни. И только в глазах счастливых детей его сполна. Море радостных, лучащихся радостью глаз — взрослых и детских. Среди этого моря зацепился за кофейный оттенок злых. Зрительница была бледна, не улыбалась, сидела, держась рукой за правый висок. Верно, мигрень. Красное платье в пол с декольте — выглядевшее в данной атмосфере, как минимум, странно, как максимум, абсолютно чужеродно, рыжая коса, заплетенная на правую сторону, длинные серьги. Красное пятно злобы на празднике жизни. Слегка закружилась голова, и стало так противно, как только бывает, когда кто-то прошел по твоей могиле. Старался не обращать на нее внимание, да даже отводя взгляд, видел оттенок кофейный и злой.
На автограф-сессии и во время фотографирования улыбался людям как-то вымученно. Вот ведь будет с таким выражением лица пестрить в ленте бесконечных фото в ненавистных социальных сетях. Дерьмо, да и только.
Красное пятно оказалась последней. Дождалась, пока в зале не осталось ни одного ребенка, ни одного взрослого. Когда подошла, повеяло неестественным холодом. Сразу же замерз, невзирая на жаркое австралийское лето в разгаре.
— Дайте автограф. — Улыбнулась чересчур противно и искаженно. Пожал плечами, поставил подпись, но избегал прикосновения к собственной открытой книге. Будто бы она была в состоянии одним контактом заразить чумой.
— Идем домой. Прошу. — Звонкий вскрик вонзился ему в висок так, что все вокруг на мгновение застлало темной пеленой.
— Простите, но Вы о чем.? — Не успел договорить. Рыжая Бледная вцепилась тонкими и острыми пальцами, как деревянные сучки, в его запястье.
Домой… Туда, где разрезают высоту черные шпили древнего замка. Туда, где горы своими пиками взлетают высоко в небо и искрятся под полуденным солнцем. Солнцем, которого ему, проклятому созданию Ночи, никогда не лицезреть. Что за странная на нем одежда? Когда это он предпочитал синий черному? Впрочем, не важно. Поднял глаза на жену, спросил: Где ты была три года?.. Представляешь хотя бы, что мне пережить пришлось?.. Потупила взгляд, не отпуская его руки, извинилась, сказала, что обстоятельства вынудили. Не винил ее абсолютно. Знал, какими сложными бывают обстоятельства. Спросил:
— Почему сразу не сказала, что это ты?.. Всю презентацию (какую презентацию — понимал смутно) смотрел на тебя, не понимал, почему проваливается куда-то на дно, а мир вокруг вертится, желая поглотить в свое гнусное чрево.
Не ответила, коснулась его щеки. Видя тонкое и бледное запястье рядом, чуял сладкий запах живительной пищи. Готов был вспороть эту кожу зубами и высосать все без остатка. Сказал: ты всегда так действуешь на меня. Жена кивнула. Знаю, мол, давно тебя уже изучила. Сказал: извини, что прекратил поиски дочери. Не знает, что на него нашло. В ярости теряет над собой контроль. Мы никогда не перестанем ее искать. Согласна?..
Конечно, она была согласна. Был рад за последние лет пять впервые увидеть ее искреннюю улыбку.
Еще раз, уже на октаву тише произнесла: Идем домой. Прошу.
Кивнул. Тогда жена отпустила его запястье. Жена?.. Постойте, что?.. В висках грохотал пульс. С ума сходил от увиденного. Не понимал, где заканчивался он, а начинался тот, другой. Смотрел на бледную руку с тонкими, молочно-бледными и крючковатыми пальцами, лежавшую на столе, как на ядовитую змею, готовящуюся к прыжку. Пытаясь вспомнить, кто он есть, в сердцах во все горло вскрикнул на ширину пустого зала. — Проваливай! Не желаю тебя видеть!
Рыжая Бледная напоследок коснулась указательным пальцем его указательного пальца. Потянулась из-под ногтя черная, шелковая и прозрачная тень. Так вся и выдернулась. Наблюдал в немом изумлении, как она удаляется по залу, вся в красном, а рядом с ней идет некто в черном плаще с забранными в хвост в заколку длинными черными волосами, положив свою когтистую руку ей на талию. Когда они вышли, принял для себя единственное верное решение: будет пить снотворное на ночь. Еще не хватало, чтобы сны, для которых отведено ночное время, являлись галлюцинациями днем посреди Фестиваля Искусства, имитирующего Жизнь.


22.09.2017

@темы: Не закрывай глаза или Кошмарные Сказки 2019

23:55 

До Луны и обратно

Ветром коснуться б румянца ланит, Уст целовать твоих пьяный фарфор, Море в груди моей буйной шумит, Волны уносят мой дух на Босфор.
Петршинские сады за Пражским градом пахнут майским ароматом цветов. Отсюда вся Прага как на ладони передо мной. Я люблю тебя, слышишь?.. Бегу, отрекаюсь, а, возвращаясь, преклоняю голову и колени. Каюсь, как обезумевшая, сумасшествию которой мало места в груди. Сады для меня еще одно воспоминание. О встрече Владислава и Маргариты. Этот день провожу, как шакал, ползущий на запах желанной свежей крови в тех местах, где тебя и без тебя предостаточно. Твоей святой крови. Словно наяву предо мной твои руки, губы, шея. Словно нежности и похоти мало места в груди. Высушена, обезвожена, любовной лихорадкой помутнено сознание. Набережная Влтавы под Карловым мостом. Тринадцать лет назад деревья были совсем невысокими. Сейчас -- исполины. И стоянка, людная, да. Не сказать, чтобы могла она подойти для порыва чувств. Но, в принципе, нет ничего прекраснее, чем представлять, а потом увидеть. Собор Святого Николая в Малой Стране выдавливает душу через рот. Сидишь, словно в коме, глядя на те квадраты пола, оных касались твои ноги и даже представить в страшном сне не можешь, каково оно без... Раны в моем сердце, жара моих чресел... Владислава. Полтора часа там идут за минуту. Не замечая пронизывающего холода, не замечая ничего, кроме зала и пола. Как мусульманин в Мекку, как православный к мощам Святой Матроны, так я туда, касаясь пола, готовая ползти по нему коленопреклоненно. Я всегда понимала красоту княжества эйфории. Я понимаю одержимых религией. Я пьяна тобой. Как и была всегда. Аморе. Владислав. Ричард. Капелла по имени Чари. Я здесь, благодаря тебе. Отмечаю тринадцать лет в Чехии, следуя за мечтой. Нет жажды сильнее, нет раны острее, нет ответа на все молитвы внятнее, как единственная понятная цель в жизни. Всегда следовать за тобой. Находить тебя везде и во всем. До слез, которых слаще просто не бывает. Они проливаются в мыслях о тебе, в память о тебе. Во имя твоего имени. И сразу становится мелким то, что совсем недавно имело вес. Я навечно останусь здесь. На берегу безымянной... На берегу Влтавы, где бредовой мечтой сияет для меня Капелла по имени Чари под Карловым мостом и в Соборе Святого Николая. Твоя не ставшая возлюбленной пражчанка со станции "Ангел". Это меняет мировоззрение. И ничего уже не будет иначе. Утомленная солнцем жизни своей. Восхищенная бесконечной гонкой по следам твоим. Прошу у Пражского града и Малой Страны еще один шанс на чудо. Пусть эта неземная привязанность. Пусть это чудное проклятие приворотное в сердце длится вечно. Не отпусти, не покинь. И ныне, и присно, и вовеки веков. Amen.

@темы: Не закрывай глаза или Кошмарные Сказки 2019

20:34 

Дыхание улиц больших городов

Ветром коснуться б румянца ланит, Уст целовать твоих пьяный фарфор, Море в груди моей буйной шумит, Волны уносят мой дух на Босфор.
Я – фотограф. Не в том смысле, что я этому обучена, посвятила этому жизнь и могу этим зарабатывать. Абсолютно ничего такого во мне нет. Я – не профессионал, никогда им не была, и, возможно, никогда не буду – даже не в силу природной лени, а просто потому что я не из тех, кто мог бы быть в тренде и сделать хобби своей работой и жизнью, своим вторым дыханием. Я – человек, которого профессиональные фотографы назовут жалким аматором, но и в то же время звук щелчка моего панасоника, когда фотоаппарат навеки запечатлевает нечто, что уже через минуту перестанет быть прежним (поменяется освещение по мере вступления вечера в свои права или же на крышу сядет птичка, размером с крохотный сливовый плод, или мимо пройдет и останется запечатленным на следующем снимке человек, которого не было на предыдущей фотографии – другие были, а вот его как раз таки и не было – ничего на второй фотокарточке уже не остается так, как было ровно секунду назад, потому что время убийственно быстро, каждый его миг, подобно летящей стреле, и именно поэтому для многих оно – друг, латает шрамы, для остальных же – смертельный враг, когда упускаешь жизнь по дурости, что утекает, как вода, сквозь пальцы) – самый упоительный для меня звук во Вселенной. Я – не профессионал, да, но любовь к запечатлению мига, что, как мы уже договорились с Вами, через единое мгновение перестает быть прежним, у меня в крови.
Последние пару месяцев я живу по строгой программе жизни, которую негласно назвала «сегодня лучше, чем вчера». Пусть на самую крохотную капельку, но это правда. Если позволить себе без особого напряжения сделать день сегодняшний на самую малость лучше вчерашнего, внезапно для самой себя обнаруживаешь улыбку на своем лице, как разглаживаются морщины на лбу, и, как-то уж совсем внезапно, ощущаешь, как душа помолодела. И, возможно, не на несколько лет, а на пару минут этой жизни – но я умею с ней договориться. Мне даже двух минут достаточно. Потому что завтра они превратятся в пять, а послезавтра – в десять, через год такими темпами дотянешь до пары месяцев. А если уж душа твоя на пару месяцев помолодела за год, то она так и норовит сесть на чемоданы и умотать в какой-нибудь Париж. Подумать только, что когда-то все это настолько не интересовало, а сейчас хоть в Замбию захудалую – все равно интерес. Правда, Вальдемар как всегда не доволен и абсолютно не рад этому. Но я привыкла к ворчанию этого старика. Формально-то ему уже больше полувека, он всегда будет недовольствовать. Что его слушать. Привыкнет. Сегодня он решил принять облик пирата. Он и так отдаленно на пирата-злодея смахивает – длинные темные волосы, собранные на затылке, серьга в левом ухе, а сейчас и вовсе затянулся блаженным дымом папиросы, загнав свое бестелесное тело в кожаные шмотки и смотрит в окно ленивым, задымленным поволокой взглядом, делая вид, что все земное для него проходяще, все насущное и реальное есть подверженное растлену, а волнует его только вечное.
– Вальдемар! – Восклицаю я. – У меня нет вечности на то, чтобы копить деньги на новый диван! Прекрати дымить. Мы так никуда не выберемся из этой дыры. За проезд надо платить!
– А я – безбилетник. – Язвит он.
Для него программа «сегодня лучше, чем вчера» смерти подобна. Боится, что случится, как в том анекдоте: «Я боюсь, что если в моей жизни появится человек, способный разобраться и выкинуть все дерьмо из нее, он ненароком выкинет и меня». Ну и сам дурак. Таких красивых, как с картинки, в мире больше нет. По крайней мере, для меня. А настолько родственных душ... Красоты в мире много, а такая душа одна. Какой бы она ни была проклятой. Да и кто говорит о проклятии? Сам Вальдемар? Нет ни смерти, ни обреченности. Во все Безысходное, во что мы верим, мы сами себя загнали. А если не хотим выбираться, тогда это уже наша проблема – наших сомнений и страхов. Пойди и посмотри на это Безысходное. Оно с индейским горловым кличем не кидается на нас, не связывает по рукам и ногам, не держит в плену. Это мы иногда выглядываем из-за угла с кислой миной и зовем его жалобным кличем: «Безысходное, умоляю, приди, возьми, поработи меня, княжь надо мной, мне просто так уныло, что я ничего не хочу, а так хоть причина будет сказать, что я – не лентяй. Это просто Безысходное схватило и не отпускает, понимаешь?» Ну и сами виноваты. Нечего звать было. Когда зовешь, грех не прийти. Кто по доброй воле откажется княжить, когда позвали? А Вальдемар звал. И дымил, как паровоз, по этой причине. Схватило, не отпускает, видишь? И руками разводит, дескать, что я мог поделать? Оно САМО! Нет уж, милый, не само.
Демонстративно скидываю его ноги в сапогах с дивана.
– Только не сегодня ты у меня киснуть будешь. Мы едем снимать, ясно тебе, морда бесовская?..
– Я уже понял. С тобой спорить бесполезно. – Его голос эхом прокатывается по квартире.
– Побольше энтузиазма. На дворе весна. Скоро май. А в этом месяце я люблю тебя больше, чем обычно. Ты мне нужен до мая, развалина. И потом. И всегда.
На короткое время наши лбы соприкасаются, и я крепко сжимаю индевелую, вспотевшую ладонь, чувствуя холод металла перстня с печаткой в форме дракона. Вся суть моего мироощущения током проходит через эту руку. Пусть думает, что я могу отпустить. Я не могу. И точка, точка, точка.
Первой нашей станцией прогулки с Вальдемаром стала «Краснопресненская». Держась за руки, мы вышли в весну. Я вдохнула воздух в легкие и услышала неизъяснимое. Мы все, прохожие, даже не замечая этого, дышали в унисон. Вдох-выдох. Вдох-выдох. Вдох-выдох. В этот миг ветер, прошуршавший над моей головой, с озорным свистом прошипел мне практически в ухо: «А все от того, что вы все – дыхание этого города. И ты – его часть». Прошипел и улетел, как и не было. А я успела задуматься. Я – часть дыхания города. Ритм стука каблуков обуви, унисон вдохов и выдохов. Я – часть дыхания города, а значит я живу и существую, значит, я – часть этой жизни, часть, которой не была до этого дня. А если ты – маленькая часть чего-то большого, значит, ты не можешь умереть полностью, без тебя просто рухнет баланс, три кита, на которых стоит Вселенная.
– Мы – часть дыхания этого города, Вел. Мы в городе, а город в нас. Все будет хорошо. Просто обязано быть.
«Пират» кивнул.
– Ну здравствуй. – Я подарила Собору Непорочного Зачатия Пресвятой Девы Марии поклон в знак уважения, а затем шагнула за ворота. Сразу же за которыми обнаружила желтые таблички с оповещением «Фото- и видеосъемка только с разрешения священнослужителей». Ну вот и как прикажете с этим справляться? Я топнула ногой чисто для проформы, смешно было бы думать, что до моего возмущения хоть кому-то есть дело.
– Второй день так, представляешь. – Уныло пожаловалась я, на что Вальдемар заметно оживился. И не узнаешь этого дряхлого полуразвалившегося старика, курившего и разбрасывавшего пепел по моему дивану пару часов назад. На губах победоносная улыбка, в кофейных глазах преломляются изумрудным лучи солнечного света. Воистину, князь, которым он когда-то был. Пятьсот лет назад.
– А что? Зайди в Собор! Получи разрешение!
– Шутишь?..
– Нет, серьезно. А если не получишь так, исповедуйся. После отпущения грехов обязательно получишь. Представляю, заходишь ты такая в исповедальню, и: «Простите, святой отец, ибо я согрешила». Пауза, пока он ждет деталей. «О-о-о, простите, святой отец, мне понравилось».
Сначала я попыталась фыркнуть, сохранив при этом серьезное лицо, но через пару минут гомерический смех все-таки взял надо мной верх. Действительно, это был бы верх комизма и неуместности. Я, да на исповедь. Может, я и часть дыхания этого города, но настолько экзальтированная часть, что люди это невооруженным взглядом замечают даже в совершенно невинных моих высказываниях. Повествуй я свою историю с Вальдемаром священнику, он бы и вовсе только посмеялся – дескать, перечитала книжек, пересмотрела фильмов. Святая инквизиция искоренена давно, и люди мыслят реалистично. Никого уже не уличают и не жгут на кострах за отношения с сыном Сатаны. Особенно с тем сыном, у которого нет физической оболочки. Поэтому смеялась-то я сейчас именно от того, что он считал, что за мной погонятся с факелами до первого столба, из-за того, что Вальдемар, такой великий и ужасный, есть в моей жизни. На деле, я бы просто не была воспринята всерьез. Но я не стала его расстраивать доносом и разжевыванием этой мысли. Было бы невыносимо такому, как он, узнать, что он для реалистов уже не зло, а иллюзия. А уж кто, как не он, боится утраты статуса Вселенского зла. Неблагодарное дело рушить чужие иллюзии – за это еще на моей памяти никто «спасибо» не говорил. И я в том числе.
Поэтому мы фотографировали, хоть и на фотоаппарат, но втайне. Запечатлеть было что. Величественность, красота, шпили, алый, наш любимый с Вальдемаром неповторимый запах Средневековья. Внутри этого Средневековья играл орган. Доносились звуки песнопений. На минуту огненно-красные стены рухнули перед моими глазами, оставив взору лишь музыкальный инструмент. Огромный, могущественный орган, протяжно стонущий о трагизме бытия. Он взглянул на меня своими грустными глазами, уставшего от жизни человека, неизмеримо утружденный необходимостью играть и играть день ото дня, а затем просто закрыл эти глаза, снова став обычным органом. Высокие стены величественного собора из красного кирпича тут же вернулись на свое законное место.
– Что это было? – Широко раскрыв от удивления рот, спросила я Вальдемара.
– Суть вещей. Ты сегодня многое увидишь. Только открывай глаза пошире. И не те, которыми видишь. Открывай глаза те, которыми чувствуешь. И смотри ими во все свое зрение. В каждом человеке и предмете есть свой огонь. И в дни, когда твоя душа ближе всего к открытию, ты видишь это пламя.
И достаточно было только открыть глаза этому зрению. Возле метро «Третьяковская» нам повстречался турист из Японии с глазами тигра. Эти глаза имели неповторимую светло-желтую с золотистыми переливами радужку и вертикальный зрачок. Вальдемар сказал, что мужчина – айтишник у себя на родине. Много времени проводит за компьютером, даже в ночное время, оттого нуждается больше, чем кто бы то ни было в кошачьем зрении. И так было практически с каждым прохожим – так, как не бывало для меня раньше...
На город опустился вечер, когда мы неспешно возвращались по аллее зажженных фонарей, отсняв на фотоаппарат дом-музей Коробковой, к метро, когда я услышала звуки скрипки у алой, как кровь, церкви Климента Папы Римского. Самозабвенно, отринув реальность и все окружающее, девушка с длинными русыми волосами, которые трепал неистовыми порывами безжалостный ветер, которому наскучило просто шептать и шипеть прохожим о том, что они – части дыхания этого города, один большой дыхательный орган, и он решил творить беспредел, играла на скрипке «Лунную Сонату», и это было так прекрасно, что я остановилась. Наклонившись к кофру из-под музыкального инструмента, я опустила в него сто рублей и посмотрела ей в лицо. Глаза закрыты. Ее не было здесь. Она вся была ритмом скрипки. Каждой нотой, каждым звучанием, каждым порывом. На мгновение вместо девушки мне привиделась маленькая серая птичка, которая поет, как хор прекрасных ангелов. Когда я закрыла глаза, а затем вновь их открыла, видение исчезло...
– О-о-о, жадная душа не пожалела ста рублей. – Вальдемар с кривой ухмылкой, всегда по-злодейски искажавшей его лицо, толкнул меня локтем в бок.
– Ну ты согласись, мон шер ами, «Лунная Соната» стоит платы, если не кровью, то уж деньгами точно. – Улыбнулась я, а затем задумчиво протянула. – Почему играющая представилась мне соловьем? Она же играет, а не поет.
– Видишь ли, милый друг моих дней. В том ведь весь и смысл. Она не поет, но все, что она играет, каждую ноту, каждый звук, она пропевает внутри себя своей дрожащей, как у любого творческого гения, душой. От начала и до конца. Так что скрипачи – те еще певцы, если ты не знала. А теперь, с твоего позволения, пойдем навестим какое-нибудь кафе, утоления голода ради.
– Искусство, искусство, красота, музыка, а тебе, как моему желудку, лишь бы пожрать. – Усмехнулась я. Будь по-твоему. Я уже вижу Кофе-Хауз у метро. Надеюсь, однажды ты все-таки оплатишь счет. А то пристроился питаться задарма.
– Что поделаешь. – Развел руками обаятельный гад. – Я же уже говорил тебе, что я – безбилетник. И немножко альфонс.
Я только закатила глаза и толкнула дверь кафе, в котором приглушенно играла музыка, зажженные и горевшие ровным желтым светом лампочки украшали окна, а приземистые маленькие гномы суетились, бегая между столами и обслуживая мужчину с когтистыми лапами волка, двух девушек в чадре с оленьими глазами и нас – двух фигур – в красном пальто и черном плаще, влетевших в Кофе-Хауз с мощным потоком яростного ветра, неистово хлопнувшего дверьми... А неплохо для двух, желающих произвести фуррор, частей дыхания этого города. Влетать в кафе с неистовством холодного и неприветливого мистраля, чтобы выпить чашечку теплого чая и согреть свои промерзшие души теплом весенней беседы, из мая которой мы с ним вышли...

07.04.2017

@темы: Не закрывай глаза или Кошмарные Сказки 2019

10:58 

Из пламени анархии

Ветром коснуться б румянца ланит, Уст целовать твоих пьяный фарфор, Море в груди моей буйной шумит, Волны уносят мой дух на Босфор.
#AU #L #V

— Шурх... — Так шуршит черная тугая лента, стягивающая запястье. — Шурх...
Этот звук, как древняя молитва, которую привыкаешь читать перед сном бесконечное количество раз. Этот ритуал, как служение Всевышнему, как приговор самой себе. Неумолимое «шурх», улетающее в высоту мрачных и готических сводов. Любуюсь на дело своих рук. Ну и кто сегодня бабочка? Распятый на игле мотылек?.. Делала бы это вечно. Шурх...
В темноте помещения, где практически сто тридцать лет спустя мне доводится находиться, вода все также нервно и размеренно по капле падает с потолка. Розовый цвет моего почти что невесомого платья отражается в полумраке такими же розовыми вспышками. Почему бы и не повторить тот момент? Только хищник — теперь жертва. А жертва стала хищником, воскрешенным из пламени анархии.
Волевая линия подбородка. Шурх. Я затягиваю крепко свои путы. Я, словно паук, что плетет паутину. С каждым уверенным движением она все крепче. Беззащитная шея. Сколько этих шей Он обескровил, сколько жизней оборвал, над сколькими надругался, а сам дышит незащищенностью. Маниаче, маниаче. Я смеюсь в лицо Его власти сегодня. Потому что этот вид одержимости не предполагает свободы для избранного хищницы, воскрешенной из пламени анархии. Выступающий кадык. Нервное сглатывание. Полуприкасаюсь к нему переносицей и снова возношусь к линии подбородка без отрыва, с фанатичным огнем в позвоночнике, выжигающим незримый узор на ребрах. Как можно быть таким... Чтобы хотелось сдаться на Его волю и пропасть. Каждый миллиметр Его тела лихорадочно притягивает и сводит с ума. Ты не будешь ничьим другим. Я не стану тобой делиться. Ты лишил меня всего, что мне было дорого, на этом самом алтаре более ста тридцати лет назад. А я сегодня возвращаю долг.
— Ты кусаешь нижнюю губу. — Со злорадным смехом замечает Он, пока в Его пронзительных черных глазах пляшут демоны всей моей жизни. — Совсем не в силах держать себя в руках?.. Огненное марево застилает рассудок? Что ты будешь делать с этим?.. Не только я, а все вокруг замечают, насколько ты сдвинута.
— Я бы не стала противоречить связавшему по рукам и ногам. — Мрачно усмехаюсь я, проводя лезвием кинжала вдоль своего высунутого языка. — Я буду творить анархию.
Одно неуловимое движение — облизать пересохшие губы, и вот уже весь мой рот — застывшая кровавая маска. Я чувствую приторный вкус металла на губах. Сталь закаляется огнем. Металл желает огня и схватки. А я желаю этого мрачного маньяка без остатка. Наклоняюсь, впиваясь в его рот алчным поцелуем, сводя ноги на Его бедрах. Вкус моей крови на Его губах и на языке рождает приторно-тошное вожделение и в Нем самом. Предсказуемо, но мне нет дела до деталей. Позвоночник выгибается от боли и упоенного счастья. Вернувшись сюда столько лет спустя, я связываю Его и владею Им на том алтаре, где Он впервые аморально завладел мной, даже платье не меняю с того дня. Еще один приторный до тошноты обоюдный чувственный порог — это наша ценой в тринадцать реальных лет испорченная история о любви. В которой я, в чаде и копоти догорающих костров любви всего мира, горю желанием владеть каждым миллиметром Его тела и прикасаться, когда захочу. И этот голод неутолим. Мне никогда не будет достаточно этой черной фигуры в плаще, черных прямых волос, забранных в заколку, кривой усмешки. И черных сапог, оных я желаю лобызать коленопреклоненно. Мое внутреннее чудовище изнывает от огня, ударяющего попеременно по всем органам чувств, и я восхожу к высшей степени фантазма — фантасмагорического безумия, порожденного конвульсией разверзнутой души...

***

— Срочно вернись в себя. Это недопустимо. — Алтарь исчезает, свет загорается и снова меркнет, а проектор небольшого паба отражает на полотне, прикрепленном к стене, Его образ. Комок в моем горле душит и мешает сглотнуть, позвоночник горит огнем, а противовоспалительная таблетка «Аспирина» уже упала в чай и шипит, словно сера в реакции с перекисью водорода. Мягкий и бархатный голос в голове баюкает своим серебристым баритоном. Я знаю только, что хочу вечно целовать Его колени, а Он тихо шепчет на ухо о том, какая это боль — вожделеть сокровенного, предлагает представить свои тяжелые руки, блуждающим огоньком ползающие по моему телу, камнем ложащиеся на груди, доводящие до экстаза поддразниванием пальцами с внутренней стороны бедер. Это уже не возбуждение. Это воспаленный припадок эпилепсии. Дышать трудно, в солнечном сплетении появляется невыносимая тяжесть, и, кажется, что если удастся сделать вдох — умрешь на месте. От счастья. Или от ужаса при мысли о том, что со мной сделали эти тринадцать лет поклонения. И что сделает будущая жизнь. Но я не желаю, чтобы голос исчез. Он терзает мой рассудок своими не в меру грязными намеками, а я до конвульсии всего тела их впитываю. Только не молчи. Не прекращай свое наркотическое на меня воздействие. Я, как мне кажется, однажды умру, если проживу день без передозировки тебя, без интоксикации тобой. Аморе... Владислав...
Уютное место. Почаще б здесь кинопоказы. Я даже гордилась тем, что произошло. Мир забыл Его. Имя Его не произносится много лет. Раньше в Его образ энергию вкладывали тысячи людей, а сейчас сериалами, низкопробными фильмами о клыкастых красавчиках полнится телевидение и интернет. Иногда Он говорит мне, что чувствует, что больше нигде и ни для кого не существует. И тогда я отвечаю, прислонившись к Его лбу своим: «Кроме меня. Для меня ты никогда не исчезнешь». Он — мое отражение. Мужская половина меня. Выдернутый клочок подсознания из структуры сознания. Но сегодня Он снова жив. Снова, для семи человек. И я сделала все для того, чтобы это произошло. Для меня этот образ снова на полотне киноэкрана — такой непостижимый, но такой родной за все эти годы — словно возвращает меня в глубины тринадцатилетней давности. Словно бы забытую сказку еще можно реанимировать. В моей душе так и происходит. Зал, люди, полотно, непостижимый контакт глаза в глаза. Но все, что меня окружает, перестает существовать. Иррадиирует нервной болью во всех суставах между темнотой помещения и светом от проектора только образ Его, а имя словно полощет лезвием по запястьям, оставляя после себя вспоротые вены, истекающие кровью. Владислав, Владислав, Владислав... Не могу без тебя существовать. Никогда не могла и не умела... И не стала. Проще нарисовать тебя и оживить своим полумертвым сознанием, чем жить в несправедливом мире, в котором нет тебя и твоей жестокости. Мир без нее слишком жесток. Слишком быстро забыл тебя, а я не могу...
Двумя часами ранее я плутала по улице Новой Слободы в поисках паба, в котором пройдет кинопоказ. Перепутала номера и корпуса домов, несколько раз возвращалась назад, в исходную точку поиска, нервно теребя перчатку. Я добилась, чтобы в Его день рождения чествовали Его, а не другого. Получилось... У меня нет веры в собственные силы ни на грамм, но каким-то чудом все сложилось удачно. Контраст пламени, вибрирующего в моем позвоночнике, и снега, хлопьями засыпающего тротуар и остужающего разгоряченное чело, был невыносим настолько, что даже сосредоточиться на поиске было трудно. Одна мысль о воскрешении дурманила, словно яд. Болезненная ясность сознания звенела и рассыпалась при соприкосновении с воздухом. Отыскав паб, чтобы избавиться от нее, я заказала зеленый чай с вишней, меланхолически поглядывая на полотно, падавшее со стены вниз уже дважды.
В лучших традициях Макса Фрая, чтением которого я так сильно увлеклась последние месяцы, волонтер кинопоказа с юмором рассказала о призраке по имени Василиса, которая обитает в стенах этого паба и, порой, пошаливает, как сейчас. Я поддержала идею с темой призрака, пока полотно возвращалось на место — с предостережением быть аккуратней и не ударить Ваську по пальчику. Знаю, что многие бы просто посмеялись над этим. Но я верю в свой мир, что для всех остальных иллюзорен, и призрак паба в картину моего мира вполне укладывается. Не уложились бы некоторые материальные ценности и злонамерения, а призрак — вполне себе ничего. Не хуже, черт возьми, пингвина и единорога, которые у того же Макса, свободно прогуливались по улице. Небольшая анархия для воскрешенной из пламени этой самой анархии — нормальное явление.
Василиса немного побунтовала, раздраженная моим изменением планов самих волонтеров, да и успокоилась, после запуска фильма в другом плеере начался показ ленты с одной звуковой дорожкой. И это была мечта. Нереальная, но исполнившаяся, невозможная, но настоящая. Воскресить двадцать второе мая, воскресить свое божество для мира, снова плакать в конце — на моменте смерти цыганской принцессы. И фотографироваться после на фоне экрана. Смотреть в эти глаза на полотне, не испытывая страха, даже при большом желании его изобразить. Баюкала воспаленное сознание в голове песнь про Девушку и Графа в бесконечной вечности Лоры и Владислава...
Меня приглашали еще, да и я была не против. Сумерки окончательно опустились на город, когда я выходила с лестницы на улицу. Там у дверей, немного поодаль, стоял высокий мужчина в темном пальто с воротником-стойкой, длинными черными волосами, сцепленными заколкой в тугой хвост, прямым носом с небольшой горбинкой, с веселой усмешкой, кроющейся в пронзительных глазах. Подойдя ближе и взяв его за руку, я улыбнулась, опуская глаза.
— Каково это было? Воскресить меня снова, чтобы я не умер никогда?..
И я ответила всего лишь одно короткое слово, прежде чем две тени — одна в сером, другая в черном пальто, в обнимку скрылись за качелями детской площадки, оставляя позади себя черную входную в паб дверь. — Прекрасно...

24.01.2017

@темы: Не закрывай глаза или Кошмарные Сказки 2019

12:15 

На берегу безымянной реки

Ветром коснуться б румянца ланит, Уст целовать твоих пьяный фарфор, Море в груди моей буйной шумит, Волны уносят мой дух на Босфор.
Если посреди ночи во сне оказаться на берегу безымянной реки, где небо сиреневого цвета, не покрытое ни единым облачком, отражающее в воде мириады созвездий, и поднять голову вверх, можно увидеть в самом центре небесного полотна Капеллу — шестую по яркости звезду. Ее абсолютная величина равна -0,5, а расстояние от Земли — сорок одному световому году. Я прихожу сюда каждую ночь. Я сижу на берегу безымянной реки и, молча, смотрю на Капеллу через световые года, на расстоянии которых мы с ней находимся. Сорок один световой год от Рисы до Чари. А Чари — второе имя, данное мной Капелле.
В воде отражается сиреневая небесная гладь, а когда мне надоедает неподвижно смотреть на нее, я вырываю из блокнота листок и сажусь писать письмо Чари. Обычно это набор слов, связанных между собой падежами и склонениями, но никак не смыслом. Да и в общем-то какой в этом может быть смысл — в том, чтобы писать письма Капелле? Никакого, но я делаю это вновь и вновь, чтобы в посткриптуме приписать свое неизбежное "I love You, goodbye". И каждый раз, открывая глаза, чтобы посмотреть на мир, мой темный рай восстает перед моим взором четче, чем был во сне. Я не могу долго смотреть на Капеллу. Ее свет причиняет мне боль. Но она одна влечет меня через световые года и расстояния. Капелла — шестая звезда по яркости на небосводе. Но для меня она всегда будет первой. Слишком много звезд, которых я не замечаю. Кто-то сказал мне однажды, что у души много граней и оттенков. Но для меня роднее всего мой сиреневый. На берегу безымянной реки, где можно часами сидеть безмолвно, глядя на Капеллу и писать письма Чари, а потом складывать из них самолетики и закидывать в самое небо, надеясь, что Возничий их поймает. Мой звездный друг. Ты всегда там. Ты всегда со мной. Когда мне весело, когда мне грустно и одиноко, когда мне страшно и неизбывно, ты всегда со мной. Я была не права, говоря, что когда-нибудь, сделав этот выбор, мне будет очень одиноко. Я никогда не состарюсь, я никогда не умру, я никогда не буду одинока, покуда смогу сидеть на берегу безымянной реки и растворяться в сиреневых мириадах световых лет по пути к Капелле по имени Чари.
Когда-то меня звали иначе. Я была совсем маленькой, верила в сказки и волшебство. Да и что греха таить? До сих пор верю. Мы с Лией подолгу сидели на чердаке нашей школы магии и рисовали цветными фломастерами книги волшебства, записывали заклинания и практиковали их. Порой, даже было немного страшно, но вера в эту нереальную сказку подпитывала нас, пока мы росли. А когда выросли — мы уже создавали свои миры, в которых могли быть кем угодно. Как это водится в фэнтези — летать на драконах, носить корону и выходить замуж за прекрасных чудовищ. Сейчас мы, наверное, стали слишком взрослыми для подобных глупостей, поэтому наши увлечения перетекли в иную форму — теперь мы создаем волшебные миры на страницах наших книг, а не в нашем воображении. Но даже двенадцать лет спустя, в свои двадцать шесть, в отсвете звезды Капеллы в воде я вижу отражения наших с Лией миров. И нет сил, порой, сказать этому отражению, как сильно по нему скучаешь. Как сильно скучаешь по тому, что мышление взрослого человека не позволяет придумать сказочную историю и поверить в ее реальность, как раньше. Остается лишь память, которую не подменить, не вычистить, не избавить от того, что ее наполняло раньше, но и не вернуться к ней уже никогда.
Я вырываю новый листок из блокнота и достаю ручку, стопой касаясь сиреневой волны, в которой плещется отражение звездного неба.
«Милый Чари. Я даже не знаю, долетают ли самолетики, запущенные в небо, и читаешь ли ты мои письма. Прошел еще один день. Он не был ни плох, ни хорош. Я чувствую себя уютно только здесь — во сне, на берегу безымянной реки, где в сиреневом отражении воды поблескивает свечение Капеллы. Спустись ко мне с неба. Поговори со мной. Мне нужно тебе сказать кое-что. На самом деле, так много, но хватит и пары минут. Мне нужно просто знать, что ты существуешь. Что я тебя не придумала. Больше я не знаю, что написать, да и, право, ты и без меня все знаешь. Я отрицаю науку. Я верю в магию. Я отрицаю магию. Я верю в вечную любовь. Да. Вот то, во что я верю. Навеки твоя Риса. I love You, goodbye. TTMAB.»
Романтикам не нужно расшифровывать TTMAB. Они знают.
И еще несколько ночей на берегу безымянной реки. Больше я ничего не писала. Смотрела в небо и бренчала, как в детстве, на старой дедушкиной гитаре. Жаль, кстати, что нам не довелось быть с ним семьей. Воспоминания о старом дедушкином патефоне, на котором он включал мне древнюю, как мир, пластинку, игра на гитаре — однажды я даже струну порвала, вот как старалась, и звонок в милицию по неосторожности. Уходящие в звездное небо навек, оставляют после себя вот такие вот воспоминания. Случайный взгляд, пластинка в патефоне, порванная струна гитары и старый телефон, пару фотографий в альбоме, и больше ничего. Только Мысль и Память.
А что касается Чари, я вроде бы и не страдаю отсутствием воображения, но все дело в том, что когда сказано все, что можно было, больше сказать уже нечего, вот поэтому я и молчу. Молчу и жду. Пальцы бегают по струнам, аккорд за аккордом…

«Каждый раз, как я закрываю глаза, я словно оказываюсь в темном раю. Никто не сравнится с тобой, а я боюсь, что ты не будешь ждать меня по ту сторону… Все мои друзья спрашивают меня, почему я по-прежнему держусь? Я говорю, что когда находишь настоящую любовь, она живет в тебе и вот почему я здесь. Я здесь… И нет лекарства, чтобы забыть…»

Ну вот… Я с досадой морщусь. Еще одна струна порвана. Прямо как в детстве. Просто, рассекая сиреневые волны безымянной реки, ко мне идет Чари в темном пальто. Его светлые волосы шевелятся под дуновением ветра, а обычно стального серого оттенка глаза сегодня ярко-голубые. Как обращаются к нематериальным Богам? Как обращаются к звездам? Называть его Капеллой или Чари или как-то еще? Он уже будто читает мои мысли и, кратко улыбнувшись той самой улыбкой, от которой душа начинает петь, а вокруг распускаются орхидеи, говорит: «Называй меня Тот, Кто Шагает по Сиреневым Волнам». Отложив гитару, я начинаю потихоньку смеяться. Потом мой смех становится еще более звучным.
— Неужели слишком длинная фраза?..
— Ну, если измерять ее линейкой световых лет, то она, пожалуй, в-о-о-о-т такая. Я не шучу. Серьезно. — Раскинув руки на полную ширину, я снова смеюсь в полный голос. Но не наигранно, как обычно бывает при посторонних людях. Искренне.
— Ну если все, действительно, как ты говоришь, тогда Чари будет достаточно. А ты-то боялась говорить с Капеллой. По-моему, как раз именно сейчас ты такая, как есть, не взирая на страх и сомнения. Без маски.
— Возможно, в присутствии шестой по яркости звезды на небесном полотне, мне и не нужны маски. Я не хочу прятать лицо в тень, когда твой свет освещает меня, Чари.
— Этот рай слишком темный. — Он подходит ближе и берет меня за руку. Я встаю в полный рост и замираю в его глазах, чувствуя, как сердцебиение разбивает грудную клетку на сотни сияющих астр. Голубой напоминает небо. Небо, которого не хватает. Но которое есть на берегу безымянной реки сиреневого цвета, потому что она отражает звездное полотно, на котором светит ровным светом Капелла — шестая по яркости звезда. Волны безымянной реки, как бы играя, взмывают столбами ввысь. Сюрреалистические сиреневые волны. Откуда-то из недр безымянной реки раздается глубокий и прекрасный звучный голос.

«Каждый раз, как я закрываю глаза, я словно оказываюсь в темном раю. Никто не сравнится с тобой, а я боюсь, что ты не будешь ждать меня по ту сторону…»

Сиреневые звезды метеоритными дождями сыплются на землю, посланные созвездием Возничего, пока Чари ведет меня в медленном вальсе. Старая, как сон, сказка бытия. Нет ничего лучше в этом и мириадах других миров, разделенных световыми годами, куда не доехать, не доплыть, не долететь, не доскакать, — никак не попасть, кроме как во сне; чем танцевать с ним. Вот какой он — темный рай, если закрыть глаза и долго их не открывать. Сейчас я должна сказать то, ради чего я его позвала. Использовать те самые пару минут, которых вполне бы хватило для разговора.
— Я на этом берегу провожу много времени. И все это время здесь светит Капелла. Ты. — Оборот вокруг себя, и мое шелковое серебристое платье летит по воздуху, словно по закону невесомости, между падающих звезд, чей космос так близок, чья бездна видна невооруженным взглядом без телескопа. — Но вчера я заметила кое-что еще. В созвездии Возничего в этом же самом месте, на берегу безымянной реки, вчера зажглась еще одна звезда. Совсем маленькая… — Уже склонившись, совсем на ухо шепчу. — Я не могу быть вечно злой и вечно эгоцентричной. Вечно притязать. Я хочу, чтобы ты навеки остался моей безмолвной звездой, дарящей свет и надежду, а не боль, даже если ты и не для меня. Поэтом я начну очищение от эгоизма с малого. Я поздравляю тебя с воспламенением новой звезды на небосклоне, с зарождением новой жизни этой Вселенной. Я желаю, чтобы эта жизнь подарила тебе счастье, которое ты заслуживаешь. И даже если сейчас ты уйдешь навсегда, и, едва я открою глаза, темный рай исчезнет, знай, что я хотела сказать лишь это. Я больше не хотела говорить о себе, чтобы ты понял, что ты для меня важнее меня самой.
Он коротко кивнул и улыбнулся. — Спасибо за понимание, Риса. Новую звезду назовут Аль Анз. И если тебе когда-нибудь станет грустно, если когда-нибудь погасну и я, Аль Анз будет освещать твой путь за меня.
Благодарно кивнув, я тихо прошептала. — О большем я и не просила.
Закрыв глаза, на берегу безымянной реки, где волны такие же сиреневые, как бездна неба над ними, где светят ровным светом надо мной Капелла и Аль Анз вдвоем — отец и его дитя — я вижу темный рай, который исчезнет, стоит мне только проснуться. Но пока что я не собираюсь просыпаться. Я навсегда останусь здесь. На берегу безымянной реки…



8.12.2016

@темы: Не закрывай глаза или Кошмарные Сказки 2019

01:46 

Под светом безмолвным Стамбула

Ветром коснуться б румянца ланит, Уст целовать твоих пьяный фарфор, Море в груди моей буйной шумит, Волны уносят мой дух на Босфор.
В который раз я подходила к высоким воротам с дверью в форме арки. Через пустые глазницы массивного входа была видна дорога в рай. Я шагнула под своды к двум офицерам в темно-синей форме и поставила свою подпись в их тетради-журнале размером с лист бумаги формата а4. Не впервые. Эта процедура мне была слишком хорошо знакома. Я была здесь уже раньше. Когда-то, когда была зима, заставлявшая одеться тепло, и вот тогда я сокрушалась, что нет с собой фотоаппарата, а снег лежал на дорожках из разноцветных камней и венчал верхушки сказочных домов с ажурными хитросплетениями узоров на них. Я здесь уже была. Была и снова пришла. Возможно, вернусь еще неоднократно. За моей спиной захлопнулись дубовые ворота с узорами напросвет, оставив и офицеров, и хмурый осенний вечер позади меня. Я огляделась. Ступая по дорожке из разноцветных камней, переступая с красного на синий, с синего на зеленый, я медленно шла мимо цветов, оплетающих своими телами ограды. Розовые и красные, безумное буйство разноцветных шапок. Вдали виднелись голубые с золотом минареты мечети Стамбула… Почему Стамбула?.. Я была уверена в том, что это Стамбул. В голове даже не было иной мысли и иного предположения. Разве, если вокруг так красиво, может это быть не Стамбул?.. Город на море. На Мраморном море… А вокруг высокие дома — точно из сказки, все в ажурных хитросплетениях узоров. С неба льется вниз тихий, неразбавленный свет. Молчаливый свет. И в этой тишине ни единый звук не нарушает воцарившееся молчание. Ни людей, ни животных — здесь никого нет. Я одна. Или нет. Солнечный зайчик отразился от опутанной вьюном стены, подле которой стояла деревянная лавка с резными подлокотниками, где сидел мужчина лет пятидесяти на вид, со светлыми, уже тронутыми сединой волосами, в темных очках, в сером брючном костюме и серой рубашке. Я, молча, подошла и встала рядом, не издав ни звука, опустив голову вниз.
— Ты снова вернулась в Стамбул? — Спросил он, не поворачиваясь и не сводя взгляда с цветов розового шиповника, опутавших, словно сорная трава, парапет балкона, за которым внизу располагалась насыщенного яркого зеленого цвета долина.
— К лучшему, что это не Тибет. — Как-то неудачно пошутилось мне, ведь на ассоциации со Стамбулом в памяти почему-то всегда всплывал Тибет, и в воздухе снова повисло молчание. Которое я вскоре и нарушила. — Только так и видимся… А ведь знаешь, я была уже в шаге. Я не смогла. Я знаю, что тебе все равно, но почему-то, не смотря на это, хочу сказать «прости». На самом-то деле, стыдно мне не перед тобой, а перед собой. Пережитки и шрамы прошлого дают о себе знать. Ведь было время, когда я не считала, что имею право говорить, что люблю тебя, пока ничего не сделала, чтобы доказать это поступком. И сейчас это больше всего терзает. Я ничего не могу сделать для тебя понимаешь. Я никак не могу доказать свои чувства. Я ведь настолько немощна, что не могу сделать ничего ДЛЯ СЕБЯ, ЧТОБЫ УВИДЕТЬ ТЕБЯ. Так что я тогда могла бы ДЛЯ ТЕБЯ сделать?.. Прости меня. Я теперь даже во сне переживаю клеймо своей неудачи. Я не могу даже тебе в лицо сказать, насколько ты неповторимый и замечательный. Насколько ты повернул вспять реки моей жизни. Мне слов описать не хватит, что я чувствую. Но судьба против даже такого пустяка. Мне жаль, мне жаль, что мы не увидимся?.. Слышишь?.. Я знаю, что даже если бы услышал, тебе нет дела, а мне жаль. Я вышла в океан по броду. Уверенная в том, что его волны меня не поглотят, и я в безопасности. А в самом центре океана я потеряла этот брод, и дно ушло из-под ног. Теперь день за днем мне кажется, что я тону. Океан — могучая стихия. Я играла с этой стихией, думая, что она будет ко мне благосклонна и не потопит меня. Но я была не права. Ты — океан, понимаешь, а я — утонувшая. Делаю вид из последних сил, что ничего не произошло, а в легких уже вода… Что-то внутри меня панически захлебывается… Я потеряла себя без тебя, а в итоге даже увидеть тебя не могу.
— И каково это? Как оно могло бы быть?.. — Спросил он, не оборачиваясь, позволяя видеть лишь его горделивый профиль в темных очках.
— Воздушная компания «Аэрофлота» доставила бы меня в Нью-Йорк. В моей гостинице на Бродвее двадцать два этажа, и лифта ждать пришлось бы очень долго, потому что в «Эдисоне» всегда проживает много людей. Номера там не слишком удобные, а за интернет дополнительная плата, и там очень шумно, но знаешь, это ничего, пять дней пожить там было вполне можно, уходя в свободное время отдохнуть в Таймс Сквер. До театра «Бэрримор» от моей гостиницы всего ничего — рукой подать. Я бы пришла туда, на 47ую западную улицу, дважды. Двадцать второго и двадцать четвертого февраля две тысячи семнадцатого года. В половину восьмого вечера. В платье и с цветами. Я бы купила розы. Красные. В первый день я сидела бы на третьем ряду, во второй — на пятом. Я бы отдала по подарку и по букету в конце каждого дня, и если бы вышло, мы бы сфотографировались. Я бы сказала тебе спасибо за все, вырвав себя по кускам в этот момент, но, конечно, ты бы этого не увидел. Я бы хотела обнять тебя, но, ты же понимаешь, что не стала бы этого делать. У людей так не заведено — женатым на шею бросаться. Мне больно от того, что я слишком хорошо все это видела своим чертовым воображением писателя, хоть ни на что и не надеялась. Мне больно от того, что пройдя весь гнусный путь волокиты с документами, от меня отмахнулись в Посольстве Соединенных Штатов Америки, как от назойливой мухи, вручив зеленую бумажку с кодом 214b. Кому я нужна с моими глупыми мечтами? Никому… Даже тебе… Знал бы ты, как пусто, одиноко и безнадежно. Я говорю с тобой во сне, потому что если перестану — сойду с ума. Мне нужно что-то, за что можно держаться, что-то, к чему нужно стремиться, иначе я вяну. А сейчас мне больше не к чему стремиться. Надежды нет. Половину недели я просыпаюсь и открываю глаза, затянутые черной пеленой, а в груди гулким эхом отдается осознание того, что надежды нет. Я ее поймала, точнее, она уже была в моих руках. Почти… И снова потеряла. И снова ничего нет. Знал бы ты как каждый поход, каждое действие на пути к делу заставляло меня летать. Знаешь, словно крылья за спиной вырастали. А сейчас мне, как падшей, обрубили эти крылья, и я на земле. Не за что держаться. Не к чему идти. Все мертво. Ожидание снова растянулось на годы, когда я уже была почти в нескольких месяцах. Прости, что пишу письма о чувствах, а даже приехать не в состоянии. Прости, что верить моим словам нет причин. И прости, что пришла сюда в столь мрачных обстоятельствах, ведь это было светлым местом моей души. А сейчас в ней нет этого безмолвного луча, освещающего рай. Больше нет…
— Садись. — Тоном, не подразумевающим возражений, произнес он это единственное слово, пока я все-таки села и оперлась головой о его плечо. — Ты, как акула. Если остановишься — пойдешь ко дну и умрешь. Не останавливайся. Еще будут шансы. Не впадай в отчаяние и живи моментом. Например, Стамбулом. Здесь красиво.
Не переставая загадочным взглядом мерять мечеть с голубыми минаретами вдали, живые зеленые изгороди с розовыми цветами шиповника, прекрасные здания, увенчанные ажурными узорами, дорожки из разноцветных камней и безмолвный немигающий свет, потоками льющийся с голубого неба, он тихо добавил. — Проиграна битва, а не война. Опустишь плечи — и до войны дело не дойдет. Иди вперед, и когда-нибудь удача улыбнется. Упорным она всегда улыбается. Это был лишь первый провал на пути. А ты ведь знаешь, что, порой, в жизни встречаются дороги такой длины, что пешком не пройдешь. И это одна из них. Твоя попытка — это нулевой километр. Есть вариант — попробовать добраться до первого…
— Никто, кроме тебя, не может так разбить мою душу вдребезги. — Пригревшись на его плече, я закрыла глаза, приготовившись задремать, вдыхая воздух иллюзорного Стамбула. — И никто, кроме тебя, не может стать панацеей от тебя. Под этим светом безмолвным Стамбула…


30.10.2016

@темы: Не закрывай глаза или Кошмарные Сказки 2019

16:32 

По законам реальности

Ветром коснуться б румянца ланит, Уст целовать твоих пьяный фарфор, Море в груди моей буйной шумит, Волны уносят мой дух на Босфор.
Готовилась выходить на улицу, прямиком в октябрь с головой. Нырнуть в пожелтевшую, нахмурившуюся осень, вдохнуть ее в легкие так, чтобы места уже не оставалось. Была на то причина. Причина покидать четыре стены, роднее которых снаружи можно было даже не пытаться что-либо отыскать. Анья сегодня приезжает. А виделись редко с ней. Урывками, пару раз летом, недостаточно, чтобы почувствовать, что есть живая душа, сидит перед тобой лицом к лицу и готова говорить, о чем угодно с тобой: начиная длинными повестями об истории и политике СССР, заканчивая размышлениями о том, как в черную ночь, когда не видно ни зги на расстоянии вытянутой руки, светят холодным серебряным свечением звезды своими непокрытыми чадрой головами. Странные с ней отношения складывались. Так, в принципе, даже обычные люди не дружат – исчезая из жизни друг друга на годы, снова появляясь, не давая никакой гарантии, что больше никогда не испарится, будто бы галлюцинация больного мозга, а не человек, но с Аньей было так. И это могло злить, раздражать, доводить до приступа бешенства, но вот она сойдет с поезда: грустная ли, веселая, задумчивая ли, мечтательная, с волосами, с детства привыкшими лежать собранными в косе, и как-то резко про обиды забываешь. Не зря говорят, что обижаться по телефону легче. В жизни труднее. Еще труднее, когда знаешь ее с восьми лет, а сейчас двадцать шестой уже пошел. Анья такая константа. Исчезает, появляется, но только глядя на нее замечаешь, что время на месте не стоит. На себе-то этого никогда и ни за что не почувствуешь. Вот вроде она я – была, есть, буду, и ничего не меняется, а Анья вон носилась по полям вместе с ней, потом в школу пошла, университет закончила, в город из деревни переехала, работает. Не стоит жизнь на месте. Не стоит. Даже если сама ненавидишь алчной ненавистью отрывать листы календаря. Глупое такое убеждение – если не двигать бегунок на квартальнике, то и время можно остановить, а двигать назад – и вовсе вспять повернуть. Анья же живое доказательство того, что все течет, все изменяется. Даже если не хочешь.
А помимо Аньи был тот, из-за кого перестала отрывать листы календаря и дни считать. Был или не был, сложно сказать. Скорее второе – не был. Так вот «не был» в жизни ее тот, кто должен был быть. Должен, конечно, весьма условное слово. Должен он был только своей жене и сыновьям, а ей абсолютно ничего не задолжал. Но это если только законы реальности рассматривать. А кто эти законы придумал? Какой-нибудь матерый реалист, узкое мышление которого начинается и заканчивается общепринятой идеей «дом-работа», который и на минуту не допустит, что в мире существует, что-то, не поддающееся объяснениям и пониманию. Почему не допустит? А потому что страшно. Одна осечка, и карточный домик глупой веры в то, что все в жизни стабильно и хорошо, если ты каждый день с утра выходишь из дома, переходишь через дорогу, садишься в автобус, который мчит тебя в картонную коробку твоего офиса, вечером совершаешь все то же самое, только в обратном порядке, а в выходные и носу из дома не суешь, и так делаешь изо дня в день, из года в год, чтобы было херовато, но все ж таки стабильно, снесет ко всем чертям, как замок из песка на берегу океана. Потому и не допустит. А со стороны смешно. Он даже и не представляет, насколько. Потому что ей-то точно известно, что за закрытыми веками есть замок, в котором живут король и королева. Королева учится махать мечом и скакать на единороге, а король над ней издевается. Не морально, и на том спасибо. Так вот по законам фантасмагории тот, кто «не был» был должен и еще как. А должен, потому что она одолела меня своим нытьем. Вроде у нее и все нормально, и в порядке, как и было этим утром, а потом посыпались у того, кто «не был», презентации по всему его родному городу – целый тур. Книжку он написал для детишек. И вот все утро она зарывалась в фотографии с разных презентаций с носом. Сначала она восхищалась всем этим до блеска звезд из глаз с привкусом безуминки, коий рождал один взгляд в серо-голубую сталь его глаз, одна возможность увидеть его улыбку, сделавшую ее душепродажницей, (да что там душе-, если бы тот, кто «не был», дал ей шанс прожить с ним один счастливый день, в котором все бы было идеально – без ссор, неприятностей, любой подставы в форме негативной ситуации, если бы он, или кто-то свыше дал ей шанс такого дня в его присутствии – просто, как лунатику, побродить рядом под боком – она охотно умерла бы на следующий утром, ведь ей было совсем не жаль свою жизнь, ибо она в ней что? Отработанный материал. Ни жизни в ней не теплилось, ни любви иной, ни радости. Кое-что и сбоку бантик. Как говорила ей сестра ее по духу, она и была этим бантиком сбоку), потом, глядя на посетителей презентации, теплые беседы, персональные автографы на книгах и фотографии, пусть даже с половинчатыми обнимашками – тот, кто «не был» не теплился радушием и не источал свой свет на далеких от него – она внезапно вышла из себя. Искала информацию и компромат на одаренных секундой его сияния, мысленно обзывала их «девками не слишком тяжелого поведения», бесилась на свои четыре стены, на себя, свою жизнь и на тех людей, что идут по улице, когда она выглядывала из окна (ну так, на всякий случай, профилактики ради), а когда закончила, разнылась, как зеленая сопля. Скреблась внутри наподобие кошки с острыми когтями и пускала слезы она долго. Для меня долго. Минут за сорок, знаете, можно изо всех сил опухнуть лицом! А вот когда пришла в себя, извинялась. Не простила, послала к чертям ее извинения. Вслух сказала ей, как она меня выбешивает. Тупая бабенка неполноценная, экий Шерлок Холмс нашелся под кодовым именем #хочувсезнать. Запустить реактивную цепочку – смотрю на него – хорошо – плохо – снова хорошо – на душе кошки скребутся – и снова допамин повергает в эйфорию, после которой придется много плакать, а помимо этого «ну что за прошмандовка рядом», «руки убрала», «убить мало – повезло лишь тем, что родилась там, а она здесь (не верьте в поговорку «кто где родился, тот там и пригодился» – бред это все, по сути, никто никому нигде не нужен вообще)», а потом жаловаться мне, дескать «не виноватая я, оно само все как-то, да и вообще вини того, кто «не был». Ну уж нет, милочка. Это не извинения, а самый настоящий отмаз. Никто в этом, кроме тебя не виноват. Списываешь на необходимость вести официальный паблик знаменитости, постоянно поддерживать его живым и активным, ибо – единственный ресурс в интернете, а заходишь туда только за дозой своей наркомании, чтобы потешить свое занозившееся на всех, кроме того, кто «не был», мироощущение. Меня-то не обманешь. Я тебя с детства, как облупленную знаю – как никто другой...
Самое забавное в этом то, что она верила, что не виновата ни в чем передо мной, но сегодня обматерила ее, как портовый грузчик. Сопли распускает она, а глаза опухшие с начинающим казаться каменным от тяжести лицом, и, как итог, мигрень, у меня! Нормальное ли дело? Хорошо пристроилась, ничего не скажешь. Сорок минут жизни в трубу. Время остановило свой ход, а в этот же самый момент Анья уже давно сидела в поезде и грезила о том, как посетит презентацию своего любимого автора. Родом из Баку.
Еще летом Анья предложила вместе сходить на презентацию Эльчина Сафарли в октябре. Откликнулась положительно. Литературу люблю, рядом живая душа даже на день никогда не помешает, в общем, никаких минусов. Представляла, как вскочу с утра, буду долго рыться в горах шмоток, сделаю невероятной красоты прическу, и свежая, как майский день, поеду на мероприятие. Пока воображение рисовало изысканной красоты живописную картинку будущего, она смеялась, надрывая живот. Не зря смеялась. Замалевать на скорую руку опухшие глаза, собрать волосы в тугой хвост и мчать в сторону Ярославского вокзала на всех парах – вот и все, на что время осталось. Хорошо хоть так. Ехать в этот день в Дом Книги на Арбате, чтобы посидеть в зале, глядя на автора, который для тебя ровным счетом ничего не значит, который не построил в тебе тебя, разгуливать по змеистым тропинкам между стеллажей книг, вспоминая месяцы одной из самых неудачных работ в жизни, и что еще хуже, утренние фотографии того, кто «не был», из книжных магазинов, стало недюжинным испытанием. До такой степени, что даже видеть книжные полки, оказалось выше уровня допустимого. Он на презентацию, как автор, к другим читателям. Я на презентацию, как читатель, к другому автору... В один и тот же день. Ехать туда, проводя бесконечное количество ассоциаций и параллелей и адресовать тому, кто никогда «не был» и не «обязан был быть»: «А ведь знаешь. Это мог бы быть один и тот же магазин. Тот же день, то же время, те же книги. Это ощущение сопричастности было настолько сильным, что, казалось, сломай стену за каким-нибудь громоздким стеллажом, и окажешься в другом месте – в том самом, там где ты. Но по законам кем-то наскоро и небрежно придуманной реальности, знаешь что?.. Так не случилось». А ведь не может быть так несправедливо. Не должно. Боги Земли и Подземных Миров, не должно. Погрязла в этих копаниях, не понимая одного – почему места сказке в этой жизни не отведено? И почему о надежде на исход Золушки лучше молчать, не привлекая внимание психиатров и психотерапевтов? Почему мир настолько затрухлел и осыпался, что об этом лучше молчать, чувствовать себя пристыженно и уязвленно? Почему в наше время пойти в ночные бабочки и торговать своим телом по полтиннику раз на дню – норма вещей, а не желать продавать себя без чувств, которые обмотались комком лески вокруг того, кто «не был» и связались в неразматываемый жгут, и лишь только по причине того, что он не отсюда и не из ее круга – это «фригидность», «шизофрения», «глупость», «стыдись», «молчи», «да как ты посмела вообще». Ярлычков этих на нее навешали, будь здоров. Иногда мне ее даже жалко за это и ругаюсь за опухшую физиономию тихо, вполголоса. Пусть лучше рыдает, чем пускается во все тяжкие. Обидно такую душу проебать. Которая ради любви от жизни готова отказаться. Ошалевшая, безумная, но с принципами, которые пусть дуростью и величали, но все равно, в глубине души, понимали, что это ментальная сила. Единственная ей доступная...
Пахнуло в лицо сыростью, и промозглый октябрь неприветливо обдал холодными потоками воздуха, не щадя путника ни на грамм. Переходила через ж/д пути, пролистала калейдоскоп пересадок с автобусов на метро и в самом метро несколько, не помнила, как добралась до Ярославского вокзала. В отупевшем после самого натурального психоза мозгу билась птицей о прутья клетки одна мысль. Что если сегодня сломать одну из стен за громоздким стеллажом на презентации Сафарли, век хождений по лезвиям закончится. За этой стеной окажется тот, кто «не был». Он улыбнется той самой светлой улыбкой, от которой (повезло, что не видят окружающие) под рукавами блузки мурашки, и сладостно давит череп. Она купит книгу, займет свое место, отсидит положенные сорок минут, пока он будет рассказывать об источниках своего вдохновения, в немом молчании, не задаст ни одного вопроса, лишь изредка вытирая сбежавшую по щеке слезу, а затем подойдет к его столику и попросит подписать его книгу «для Ларисы». Дрогнет всем телом, наблюдая, как он, склоненный над своим детищем, внимательно и старательно будет выводить букву за буквой непонятного имени на языке тарабарщины. Его брови будут сведены, взгляд – сосредоточен, а рука с ручкой пройдется по бумаге, запечатлев всего лишь несколько слов. На всю дальнейшую жизнь. Потому что он никогда не станет тем, кто был в ее жизни. Он навсегда останется тем, кто «не был», он навсегда останется горьким сожалением о том, что не был, он навсегда останется духовным наставником, даже если слова не напишет и вслух не произнесет, он навсегда останется мужем и отцом, которыми не мог стать по законам реальности, он навсегда останется тем... Впрочем, кем – он этого не узнает. Затем он поднимет свой взгляд, а она спросит, давя застрявший комок в горле. – Можно с Вами..?
– Что?..
– Можно с Вами – прятаться от дождя под крышей подъезда, замерзая и хохоча от холода, касаясь ледяными пальцами Вашего продрогшего чела, еще больше замерзая, и оттого еще сильнее смеясь? Можно с Вами – найти мандарины на Новый Год под елкой и поедать их в огромном количестве, сидя на полу, завернутыми в плед, пока камин потихоньку тренькает свою песню пламени под Нарнийскую колыбельную? Можно с Вами – воспитывать Вашего ребенка, чьи волосы будут золотыми, как пшеница на рассвете под лучами восходящего солнца, а глаза – такого же цвета серо-голубой стали, как у Вас?.. Потому что это единственный случай, когда она могла бы пойти против своего убеждения – не заводить детей никогда, если только не появилась бы возможность продолжить Ваш род и выносить в себе Вашу плоть от плоти и кровь от крови. Можно с Вами – забыться в Вас, как в безумии, просто запустить руку в Ваши волосы, пропустить Вас, как ток по венам – двести двадцать для пульса, который становится все тише, потому что крики S.O.S. с годами все безмолвнее – пусть и не замолкают совсем, но сдаются под диктовку обескровленного морально общества; выпить Вас, как ликер – невозможно сладкий и обжигающий нутро. Можно с Вами – ночевать под открытым небом, где-нибудь, где так хорошо видно звезды, что можно плакать от счастья, просто потому что у нее есть глаза, и она может это видеть. Можно с Вами – вместе рассказать всю историю этой жизни, которая только с Вами может иметь смысл после всех этих лет хатикоподобной верности Вам, когда, ведь на каждом вокзале, в каждом лице ожидая увидеть, наконец, что Вы приехали, в тот момент, когда Вы не приехали, а совсем наоборот, она теряла изначально ложную надежду, порожденную шизофренической мечтой, год за годом. Можно с Вами – стать безмолвным, везде и всюду присутствующим, словно тень, что скитается по пятам, свидетелем каждой Вашей книги, каждой Вашей, пусть и не всегда для Вас удачной картины, потому что все это дорого до онемения каждого отростка нервной системы?.. Она бы не позволила плохо о Вас говорить – никогда и никому. Просто можно ли с Вами – дышать в одном помещении одним воздухом? Вы даже не представляете, насколько этого уже много...
– Можно с Вами сфотографироваться? – Это единственное, что она сможет сказать из того, что могла бы, но не скажет. И, возможно, тот, кто «не был», даже согласится сделать фото на память. Одно фото на всю будущую одинокую жизнь впереди. Одно фото...
Анья одета в белое пальто, волосы ее заплетены во французскую косу, возлежащую поверх бирюзового шарфика. Она улыбается, задумчиво глядя на вычурную архитектуру Ярославского вокзала, гуляя с ней под руку. Недавно пережив тяжелое и гнусное расставание с человеком, которого считала близким, песочные часы моей жизни шаг за шагом учатся жить дальше. И она научится. А вот я не умею.
На станции метро «Арбатская» они проводят около часа в кафе «Шоколадница», а затем выдвигаются в Дом Книги. Поднявшись на второй этаж, в литературное кафе, они покупают новую книгу Сафарли – «Расскажи мне о море» и занимают места в книжной зале. Из колонок противный дребезжащий голос, совершив ошибку в дате на целый месяц (на радость ей – быть может, еще есть возможность повернуть время вспять), говорит, что это книга о том, что порою надо объездить полмира, чтобы осознать: все важное и ценное ждет тебя дома. Может, Финника и ждет. Ее никто не ждет. Ее просто-напросто некому ждать и некому любить, да она и не ищет чувств. Лица в толпе с каждым годом все больше расплываются, превращаясь в одно общее, словно она страдает прозопагнозией, и лишь его лицо выделяется из общей массы.
Проходя мимо рядов книжных полок, прикрывая глаза, она касалась книг руками. Как тактильный контакт со старым и лучшим другом. Твердый и мягкий переплет, глянец или матовая бумага, с ламинацией и без нее. Так просто заблудиться в лабиринте книжных джунглей. В отделе литературы на иностранном языке она даже сфотографировалась. Забавно вышло. Не нужно закрывать глаза, чтобы почувствовать себя не в Московском Доме Книги, когда за спиной обложки с названиями на английском. Зачем и стену ломать, когда ты уже «здесь», на месте, и миссия твоей жизни почти выполнена.
Эльчин много говорил о море, о себе, о востоке и Стамбуле. Отвечал на вопросы поклонниц. Одна даже чуть не расплакалась. Она же ехидно подметила, что «чуть» – не предел, и сама бы уже рыдала в полный голос, когда микрофон внезапно дал сбой и забарахлил. На долю секунды весь Дом Книги погрузился во тьму, а когда лампочки снова загорелись, оказалось, что книжный магазин деформировали, словно мягкий пластилин в уставших пальцах. Библиотека начальной школы на Билгола Плато. Четко знала об этом, когда увидела того, кто «не был» на том самом месте, где сорок секунд назад сидел уроженец Баку. Крепко сминая в ладонях, вспотевших от нервов, книгу в интегральном переплете, в голубой обложке, с красными буквами названия на обложке, выстроилась в длинную колонну ожидавших автографа. Когда подошла и попросила подписать историю об Арти, дрогнув всем телом, наблюдала, как он, склоненный над своим детищем, внимательно и старательно выводил букву за буквой непонятного ему имени на языке тарабарщины. Его брови – сведены, взгляд – сосредоточен, а рука с ручкой ведет по бумаге, запечатлевая всего лишь несколько слов. На всю дальнейшую жизнь. Потому что он никогда не станет тем, кто был в ее жизни. Он навсегда останется тем, кто «не был», он навсегда останется тем... Впрочем, кем – он этого не узнает. Затем он поднимает свой взгляд, а в нем искрятся лучики солнца – единственный источник света посреди бархатной ночи, царящей на улице.
Давя застрявший комок в горле, спросила. – Можно с Вами...
Выдержав паузу, добавила. – Сфотографироваться?..

13.10.2016

@темы: Не закрывай глаза или Кошмарные Сказки 2019

15:56 

Письма с привкусом крови

Ветром коснуться б румянца ланит, Уст целовать твоих пьяный фарфор, Море в груди моей буйной шумит, Волны уносят мой дух на Босфор.
В его глазах отражение моих звезд

#AU #L #R

Продолжение не думалось, не гадалось, но случилось, больше, чем год спустя.

Мой дневник написан кривым почерком. Буквы неровные и скачут. Я слишком нервничаю. Я слишком не в своей тарелке. И слишком каждое написанное мной слово каждый раз заставляет всю мою внутреннюю суть дернуться от судороги. Столько лет прошло. А я все еще помню его прекрасное тело в душе. Воспоминания разрывают меня, как тончайший лист бумаги. Он был таким теплым, таким источавшим яблочный аромат, таким пропитанным запахом весны, таким врезавшимся в память. Все те дни в двадцать второй квартире пятиэтажки на Головинском шоссе у «Водного стадиона»… Я жила их ради Ренди. Я убила ради Ренди. А потом, исцеливший раны, он оставил меня, улетая в Канберру, у терминала D. С тех пор Лидочка Валахова абсолютно слетела с катушек. Точно подстреленная собака, что истекает кровью и умирает. Только еще хуже. Подстреленная собака рано или поздно умрет. А я истекаю этой самой кровью с утра до ночи, и в этом дне сурка я застряла на пятнадцать лет. Я уже говорила что мой почерк крив и рвет ручкой бумагу?..
«…Он. Это всегда был и будет он. Через года, через столетия и немыслимые расстояния. Почему я это знала, почему так четко была убеждена в этом?.. Я не могла себе дать на это ответа, но уверена была в этом с той самой минуты, когда впервые увидела его. В тот момент будто бы все внезапно встало на свои места, и с небес на меня пролился неразбавленный солнечный свет, ворвавшись через распахнутые ставни моих окон. Окружающие считали его моей болезнью — вирусом, проевшим дыру в микросхеме моего мозга, но я и не пыталась их разубеждать. Каждому вольно думать то, что он хочет. Я же чувствовала его незримое присутствие в аромате ночи, рассыпавшемся по московским улицам, в ярком и мерцающем блике фонаря, разгоняющем ночной мрак, в теряющейся в бесконечном пространстве высоте Воробьевых гор над обрывом, слышала его голос в плеске волны Москвы-реки об асфальтовые джунгли моего города, в шуме кораблей, отправляющихся в далекие края и в шепоте ветра, ласкающем мои волосы. Это был порыв бесконечного вдохновения и свободы напополам с защемляющей грудь тоской, слишком прекрасный, чтобы порочить его разговорами в негативном контексте. Нашептывает на ухо эта тоска о том, что заложено в строчках письма, которое я когда-то держала в руках, ощущая практически невесомость бумаги. «Мне ведь, действительно, кажется, что я любила тебя тысячу лет и тысячу жизней подряд». Только не бойся. Я ведь любила тебя тысячу лет. И буду любить еще столько же…»
Буду. Высыхая год от года. Умирая каждой ночью и воскресая поутру, чтобы пытаться жить, имитируя жизнь и скрывая правду под маской этой имитации.
Ренди… Ренди… Ренди… Я уже убила за него. И убью еще, если понадобится. Он — моя лихорадка от жажды. Ренди…

***

Брюс Кэмпбелл зашел в свой кабинет и устроился в кожаном кресле модели «Инсбрук» рядом с письменным столом, потирая раскрасневшиеся веки. У Брюса всегда много работы, ибо он — журналист в самом сердце Австралии. Брюс Кэмпбелл пишет для трех маленьких газет. Он освещает хронику самых свежих новостей в мире, грамотно излагает свои мысли, расхваливая или подвергая критике наряды знаменитостей на красной ковровой дорожке, иногда он даже пишет о криминальных происшествиях. Но ничто не доставляет Брюсу Кэмпбеллу удовольствия более, чем уничтожать своей критикой дешевых знаменитостей. Брюс вытягивает ноги и лениво кладет их одну на другую, расслабляя на шее свой коричневый галстук в серую полоску. Его бежевый пиджак неряшливо водружен на стол среди кипы бумаг. Настольная лампа улыбается своим мистическим и потусторонним светом, отражаясь бликами в очках журналиста, а он задумчиво вспоминает свою последнюю работу, перебирая в руках свой галстук.
К слову о дешевых знаменитостях. Таким для Брюса Кэмпбелла был Ренди Риордан. Три года назад каким-то немыслимым образом его похитили, вероятно, из его же собственного дома. Он исчез практически на три недели, а когда вновь объявился, то отказался давать интервью о том, что с ним произошло. Брюс собственными глазами видел пожелтевшие гематомы и побелевшие шрамы на его шее, но Риордан не позволил раздуть историю из своего похищения. А ведь Брюс Кэмпбелл был в первых рядах происшествия. Он мог написать такую статью, что его сразу же позвали бы работать в The Guardian. Он совершенно искренне и честно пытался поговорить с Ренди и даже умолчать в статье о некоторых самых гнусных моментах случившегося, но упомянутый лишь окинул его презрительным взглядом своих серо-голубых глаз, заносчиво вздернул подбородок и произнес ледяным, пробирающим до костей тоном: «Никакого интервью, молодой человек. Никаких сплетен в прессе. Довольно лезть в мою личную жизнь», и достаточно быстро скрылся из вида, оставив Брюса ни с чем. Но это была не единственная причина, по которой Брюс яростно ненавидел поганого и мерзкого на язык Риордана, и причиной тому была Салуа. Она двигалась на высоких каблуках легкой и летящей походкой, подобно ласточке, взмывающей в небеса. Слегка приоткрытые веки и длинные ресницы, обрамлявшие ее тонкую натуру невыносимой красотой. Невесомый полет ее угольно-черных волос, и открытая и искренняя улыбка. Она не казалась ему Белоснежкой в глубокой чащобе зеленой дремучих лесов, но казалась злой королевой — ее мачехой. А ведь ему всегда нравились такие женщины. Красивые, властные, злые и жестокие в своем сердце. Нет. Она не была Белоснежкой, но легко могла послать охотника вырвать ей сердце, или же собственными руками отравить ее яблоком. А если уж говорить о яблоках, Салуа была прекрасной хозяйкой на кухне. Ее изысканные блюда пестрили в социальных сетях, украшали издания ее книг и кулинарные шоу на телевидении, а помимо этого она еще и пела оперу своим волшебным меццо-сопрано. Одним словом, не женщина — мечта. Что же в райской птичке было не так?.. Каждую ночь она ложилась в кровать Ренди Риордана, и эта мысль не давала покоя Брюсу Кэмпбеллу. Ревность сочилась из зубов журналиста желчью с привкусом крови и яда. Столько вечеров под ее окном, а она даже если и выйдет на балкон, ни за что на него не взглянет. Подбалконный рыцарь в латах, сияющих белым, который никогда не будет замечен. В отличие от этого блондинистого коршуна, который вцепился в нее, и, Брюс был уверен в этом на все сто, методично портил ей жизнь. Радости в глазах Салуа становилось все меньше с каждым годом. А ведь он, Брюс, вполне мог бы сделать ее счастливой.
Поправив очки, сползшие на переносицу, журналист снова и снова перечитывал свою работу, разносившую Риордана в пух и прах.
«Возможно, современный Шерлок Холмс утерял свою сексуальность из-за небритой щетины, войлочной шляпы или по каким-то другим причинам, скажете Вы. Но главная причина, по сути, в том, что играет его Ренди Риордан. Так кто же этот Ренди? Риордан по общим представлениям практически никто. Выскочка, так и не ставший звездой Голливуда, которого только отъявленные киноманы могут узнать по второстепенным ролям в блокбастерах прошлых десятилетий. А могут и не узнать. Риордан ведь всего лишь субтильная личность, тщательно прячущая под маской своей сиятельной лучезарности второсортность. Устроил ли его чек, выписанный ему за Холмсиану? Разумеется. В том виде, в коем я застал Риордана последний раз — будничные линялые джинсы и видавшая времена кожаная куртка, это и не удивительно. В общем механизме славы он — лишь маленькая, противоречивая звезда, скромная и лишенная интереса к своей персоне»…
Брюс Кэмпбелл устало склонил голову на подлокотник, вдыхая запах немецкой и качественной кожи со злорадной мыслью. Уже завтра он может проснуться знаменитостью, а ненавистный актеришка потонет под весом его уничтожающей статьи. После такой критики в прессе ни одна уважающая себя кинокомпания не пойдет навстречу ни одному неуважающему себя агенту, работающему на Риордана, и не позволит себе больше позвать его ни на одну из ведущих ролей. Постепенно со второстепенных он окончательно сойдет на «нет», и его ждет старость в муках забвения. Может быть, тогда Салуа поймет, что нужно держаться рядом с успешным, с тем, кто в состоянии обеспечить ее детей, и выберет сильнейшего и достойнейшего. А на завтра Брюс Кэмпбелл сделал себе установку проснуться звездой журналистики. Утопившей полузвезду кинематографа. С этими утешающими и греющими душу мыслями Брюс отключился в кресле под матовый, неровный и подмигивающий свет настольной лампы.

***

В два часа ночи Брюса Кэмпбелла разбудил неясный звук в гостиной. Шея журналиста ужасно болела, поэтому перед тем, как встать с кресла, он несколько раз склонил голову поочередно то вправо, то влево, а затем двинулся на звук шума. В гостиной было темно. До тех пор, пока не послышался щелчок пальцев. Тогда, точно по волшебству, одна за одной, зажглись свечи в высоких и готических канделябрах, расставленные практически на каждом квадратном сантиметре гостиной. В пламени свечей, окутавшем плывущим оранжевым светом помещение, дымкой сложились мистические очертания двух белых диванов друг напротив друга, черного стеклянного столика между ними и фигуры девушки с длинными каштановыми волосами ниже пояса в белой блузке, черной юбке до колена, черных чулках в сетку и черных туфлях на высоких каблуках. На журнальном столике стояла приоткрытая бутылка белого вина «Абрау» и огромный торт-суфле, украшенный сверху ажурными витками белого крема и алой вишенкой, вроде «Зимнего полета».
— Добрый вечер. А Вы, собственно, кто, и что забыли в моем доме? — Брюс Кэмпбелл немного смутился и тут же почувствовал себя нелепо. В его дом бесцеремонно вломились, а он вежливо здоровается и чувствует себя не в своей тарелке. С чего бы это вообще вдруг?.. С другой стороны, здесь девушка, которая вроде бы даже не предпринимает попыток его обокрасть, а явилась сюда с вином и угощением. Брюс Кэмпбелл не умел разговаривать по-хамски с полом прекрасным. Вдруг это какая-то его тайная поклонница?..
Девушка обернулась и широко улыбнулась Брюсу. Красавицей ее вряд ли можно было бы назвать, но было в ее внешности что-то теплое и привлекательное. Например, цвет ее глаз — глубокий, кофейный, с вкраплениями корицы, и очки, форма стекол которых напоминала крылья бабочки, придававшие ей строгий и одновременно мечтательный вид — нечто среднее между строгим педагогом и рассеянной фантазеркой. Улыбнувшись, она очень сладко пропела… Но, по мере того, как лилась ее фраза, в ней появились скрежещущие нотки с визгливым привкусом.
— Я — Лидиа Стэмп. Главный редактор The Guardian. Пару недель назад Ваша уничижительная статья о Ренди Риордане из той дешевой газетенки попалась мне на глаза, и, прочитав ее, я поняла, что Вы нужны нам, Брюс. Ваш стиль неповторим, а каждое слово метко бьет в самое яблочко… Да и к тому же свежее веяние в том, что Вы не просто пишете свое мнение, а подкрепляете его фактами, цитатами той или иной личности. Много времени Вам понадобилось, чтобы узнать, что и когда просил Ренди для своей роли у режиссера, База?
Резко обернувшись, Лидиа окатила его внезапным взглядом, столь исполненным ярости, что занавески на окнах гостиной внезапно всколыхнулись, как от дуновения ветра, а волосы зашевелились сами собой на голове Брюса, потерявшего дар речи. Обрев его, наконец, он тихо выдавил из себя.
— Все дело в профессионализме, Мисс Стэмп. Если делаешь что-то — либо делай качественно, либо не делай вовсе. Слова без подтверждения цитатами — всего лишь слова, не имеющие ценности. Да, пришлось покопаться в грязи, повыспрашивать, поискать, но когда, действительно, хочешь вывести кого-то на чистую воду, нет ничего невозможного.
Состроив кислую мину, главный редактор The Guardian прошептала так тихо себе под нос, что Брюс Кэмпбелл едва ее услышал. — Невероятный Вы — творец, Кэмпбелл. В отличие от всех этих тошнотворных голливудских звезд, распиарившихся до дурмана в голове от самих себя, Ренди ни разу не был замечен в борделе, снимающим шлюх, невменяемым и упившимся до рвоты в темной подворотне, обдолбленным наркотиками и трахающим какую-нибудь бабу на пляже, ни в одном своем интервью он не унизил никого живого, даже тех, кого чувствуется, что презирает, не был замечен позиционирующим себя, как звезду первой величины с сорванной крышей от своего псевдовеличия, но Вы — талант, Кэмпбелл. Выискали, прикопались, выдали за компромат, что компроматом-то трудно назвать, и свели к пороку какую-то случайную фразу, сказанную втайне тому, кто не смог сдержать язык за зубами и вылил это все Вам, стервятнику, питающемуся падалью и замечающему только падаль в чужих лицах, в том числе, в лице человека, пашущего, как ишак по сорок восемь часов без сна, добившегося успеха самостоятельно. Ведь родители посылали его в экономический, душа у него просто творческая, в полете, так что сам с нуля шел, без поддержки знаменитых родителей и тугих кошельков, на которые его отец был просто не способен, даже работая днем и ночью бухгалтером, практически не видясь с семьей. И единственная его отдушина — это его малыши, любимая женщина и любимая сцена. Омерзительный Вы человек, Брюс Кэмпбелл. Самое дно в иерархии человечности, последняя ступень.
Ноги Брюса Кэмпбелла стали ватными, а тело — легким и практически невесомым. Он уже был готов возмутиться и послать ко всем чертям нахалку, ворвавшуюся в его дом и смеющую называть его дном и омерзительным человеком, да вот только горло его будто сдавило невидимой рукой, и весь он словно в пол врос, не в силах пошевелиться. Впрочем, не прошло и минуты, как Лидиа повернулась в его сторону и одарила ослепительной улыбкой, хотя в глазах ее и блестели плохо скрываемые слезы.
— Да-да, Мистер Кэмпбелл, Вы не ослышались. Вы — самое дно в иерархии человечности и падальщик, питающийся чужой болью. Такого-то человека нам и надо. У журналистики и морали ничтожные коммуникации, а кто как не Вы, с Вашей хваткой стервятника и отсутствием правил этики и приличий, сможет приносить самые жареные факты и откапывать из небытия грязь на тех, о ком иные и слова плохого сказать не могут. Только Вы. Вы станете уникумом. Представьте только заголовки: «Брюс Кэмпбелл снова на охоте!», «Хищник поймал и клюнул в самое сердце больную бешенством мышь кинематографа!», снимки Ким Кардашьян топлесс, а также «Джастин Бибер делает ЭТО на пляже». Проходите, садитесь, выпьем за успех. К рассвету Вы станете звездой!
Облегченно выдохнув, Кэмпбелл почувствовал, что силы вернулись к нему и прошествовал к дивану напротив девушки по имени Лидиа. Откупорив «Абрау» и налив вино в два тонконогих фужера, залихвацки он подмигнул девушке, пока та с улыбкой произнесла: «Пей до дна, милый. Завтра ты — звезда». Они оба выпили по бокалу, а вот к торту девушка даже не прикоснулась, сославшись на диеты и постоянную необходимость поддерживать себя в форме. Брюс почувствовал себя особо голодным этой ночью, поэтому отрезал и проглотил, практически не пережевывая, аж целых два куска…
Шевелящийся, холодный и скользкий комок внезапно уперся в его глотку. Окинув редактора The Guardian мутным и застланным туманом взглядом, Кэмпбелл понял, что нечто на столе перетягивает его внимание на себя. Из разреза торта прямо на стекло журнального столика, заливая всю его поверхность и уже капая на персидский ковер, стекала густая кровь темно-бордового оттенка. Вместо витиеватых завитков крема поверх суфле роились, медленно передвигаясь, длинные, скользкие и белые черви. Рвотный позыв, и вот уже из глотки его на пол выпадает червивый ком размером с кулак, а комната перед глазами начинает пульсировать, словно сердце, больное тахикардией. Все пространство заливается алым цветом, и Брюс Кэмпбелл лишается сознания.

***

Брюс Кэмпбелл очнулся в гостиной. По крайней мере, гостиная стала первым, что он увидел, открыв глаза. Белые занавески, два белых дивана друг напротив друга и столик из черного стекла между ними. На нем стояла бутылка наполовину распитого вина и торт, из самого сердца которого лилась темно-бордовая жижа. Наконец-то он все вспомнил. И эту подозрительную дамочку, представившуюся главным редактором The Guardian, и торт из крови и червей, и уползавший мир из-под ног. Бежать. Срочно. Как можно дальше. Согласившись с внутренним голосом, Брюс Кэмпбелл вскочил со стула… Брюс Кэмпбелл попытался вскочить со стула. Его руки оказались намертво привязаны к ногам, а сами ноги — к ножкам стула, пластиковыми стяжками. Ни развязать, ни порвать самому. Господи… Да что же это…
— Не ерзай, Брюс Кэмпбелл. Будет только хуже. Это самые прочные стяжки — мебельные. Вырваться из них можно, только руки и ноги себе оторвав. Я бы посмотрела, конечно, как ты это сделаешь с собой сам, но мне очень греет душу мысль, что отрывать от тебя по куску буду я сама. — Звучный и психопатический смех девицы резанул воздух.
— Что я тебе сделал, больная сучка?..
— Помимо того, что попытался загубить всю карьеру моему любимому, утопить его в дерьме и без того протухшего шоубизнеса своими гнилыми словами, лишить работы?.. Дай подумать… Ничего. Лично мне тоже ничего. Твоя проблема в том, что Ренди Риордан для меня важнее самой меня. А такое, друг мой, редкость. Я эгоистична, и мне на всех плевать. От семьи я постоянно об этом слышу. А вот сейчас, в моих руках, ты, воистину, ничто. Убогое, жалкое и второсортное. Иные бы тебе пожелали до конца жизни работать в дешевых газетенках или драить полы сортира, а вот я это забыть не могу, и даже пожелать дерьмовой работенки не могу. Ничего вообще, кроме гниения под землей. Твоя статья, как раздражающая музыка, звенит словами у меня здесь. — В мерцании затухающих свечей очертания фигуры девушки по имени Лидиа были едва различимы, когда она пододвинула другой стул вплотную к стулу Брюса Кэмпбелла и села, закинув ногу на ногу, так, что стала видна кружевная черная полоска чулка, и, прислонив ладонь ко лбу, дабы показать, в каком месте музыка поработила ее подсознание. — И я не могу от нее избавиться. Я слышу эту чертову музыку вышедшей из-под твоего пера гнили даже ночью, и она не дает мне спать. Я жила сладкой местью, лелея ее в те сумерки. Жила надеждой отрывать от тебя по куску, тварь. Каждая часть тела за каждое никчемное слово, за каждое оскорбление моего любимого. Ты сейчас, гнида желтопрессушная, целую сенсацию услышишь, слушай. Ты ведь так хотел узнать, что случилось с Ренди три года назад?.. Его похитил один мудак, до потери пульса обожавший меня. Похитил и кромсал его, ожидая, пока я приеду к нему и подарю ему вечность. Да вот только полюбила я его ножом в морду. Не так, как он ожидал. Две недели я латала раны моего мальчика, ощущая, как сердечко его, размером с крохотную колибри, с кулачок ребенка, бьется в его груди слабо-слабо, под моими руками в душе, струи которого смывали кровь с его ран. Увидев, что с моим бедным Ренди сотворили руки ублюдочного маньяка, я оставила его без лица тухнуть под кроватью двадцать второй квартиры на Головинском шоссе. Ренди ничего не сказал прессе? Он не хочет, чтобы я всю жизнь отбывала срок за не заслужившую рождаться тварь. Так почему, скажи мне, Брюс Кэмпбелл, одна ущербная сволочь считает, что имеет право сечь ножом тело, на которое я молилась, а другая возомнила, что ей по плечу вывалять в грязи душу, которой я поклонялась, и при этом остаться живой и невредимой?..
— Но ты все еще можешь спать спокойно. — Криво через полуощеренный оскал улыбнулся Брюс Кэмпбелл. — Пока что ни у кого не возникло идеи покушаться на член, который ты изо рта бы не выпустила. Отпусти меня, долбаная фанатичка. Сколько ни приставляй к своему имени фамилию «Стэмп», о, поклонница невыполнимых миссий, а ближе ты к нему, своему никчемному, второсортному и посредственному, да, слышишь, именно посредственному, актеришке не стала и не станешь. Рыдай кровавыми слезами, шлюха. Твое божество не для тебя. Для Салуа. А ты — никто и ничто. Даже если убьешь меня, косточку твой хозяин тебе не кинет за послушание, по загривку, как хорошую девочку, не потреплет и даже «спасибо» не скажет. Будешь лишь фриком в его глазах навечно. Тяжело, наверное так жить, Лидиа, всю жизнь ожидая чужого одобрения, жаждать того, что зажгло однажды твое сердце и свело с ума, но так и не получить. Неудачница.
— А знаешь. Это ты зря. Вообще все это. Негоже так связанному мудаку с леди разговаривать.
Лидиа что-то едва слышно прошептала, и Брюс Кэмпбелл почувствовал невыносимую боль, полоснувшую по его рукам. Из вскрытых без ножа и бритвы вен засочилась свежая кровь.
Ледяным и скрежещущим тоном маньячка тихо прошептала, при этом голос ее отразился и усилился эхом звона оконных стекол. — Взять к примеру, Ван Гога. Талантливый был мужик, но полубезумный. Ухо себе отрезал. А нам с тобой с чего начать?.. Может, тоже с уха?..
Заклеив рот несостоявшейся звезде журналистики, Лидиа Стэмп оттянула за ушную раковину его ухо и резанула блеснувшим в руке кинжалом. Брюсу хотелось кричать, но он не мог. Сквозь клейкую ленту вырывались лишь невнятные чавкающие звуки, а ухо его лежало прямо в поле его зрения окровавленным, возле его ног.
— Ты не станешь знаменитым, как мечтал, Брюс Кэмпбелл. Ты не только умрешь, ты будешь предан забвению. Даже в той убогой газетенке, что тебя опубликовали, твои убогие дерьмометания в адрес Ренди, читатели не отыщут твоего имени. Я выпишу тебя даже из нее. Ты подохнешь, как собака в муках. В его глазах отражение моих звезд. А ты эти звезды грязью залил, скотина.
Брюс Кэмпбелл уже не задавался вопросом, откуда в такой хрупкой девушке столько сил. Вместе с ней в ее дом вошел незримо Дьявол. Тупой удар чем-то невозможно острым в сгиб локтя, и рука Брюса была отделена от тела. Пытки продолжались сорок восемь часов. Брюс Кэмпбелл не мог понять, как он до сих пор еще жив. Будто бы каким-то образом Лидиа поддерживала в нем жизнь, чтобы он все чувствовал. Чувствовал, как ему отрезают оставшиеся руки и ноги, разрывают вены, мышцы и сухожилия. Чувствовал, как перед самой финальной карой ему вырезают глазные яблоки из глазниц, а затем — пробивают грудину и вырывают сердце…

***

Канун дня Святого Валентина.

А где-то на другом конце Канберры красавица Салуа вышла из дома в сад. Легким бегом, все еще чувствуя себя невозможно молодой, практически девчонкой, даже в свои глубоко за тридцать, она пробежалась до почтового ящика, и вытащила из него средних размеров золотистую коробочку, испачканную клубничным вареньем и перевязанную алым бантом. На коробочке неровным почерком и уже заканчивавшимися в пере черными чернилами было выцарапано: «Ренди Риордану, эсквайру».
— Милый, тебе посылка!
— Иду.
Высокий и уже седеющий блондин с небесными глазами со стальным оттенком принял коробочку из рук жены. Салуа тем временем кинулась вдогонку за сыном, устроившим игру в прятки.
Под алым бантом оказалась спрятана записка, написанная все теми же черными чернилами и тем же скачущим почерком. Развернув листок, увенчанный черными геральдическими лилиями, Мистер Риордан как-то едва заметно дрогнул всем телом, посерел лицом и ссутулился, словно постарев внезапно лет на двадцать. До боли в пальцах он сдавил в руках маленький листочек. Скомкав его, он с неприсущей ему злобой зашвырнул бумажку в мусорный бак. Вставив ключ в зажигание своей черной Ауди, он крикнул Салуа и мальчишкам, что вернется не раньше обеда и, сжимая в руке коробочку, измазанную клубничным вареньем, устремился на своем черном жеребце куда-то вдаль…
— Я тебя отыскала! А теперь идем играть в «Монополию»! — Весело и беззаботно улыбнулась Салуа сыну, помогая ему подняться с земли из-за ветвей лимонных деревьев, и, взяв его за руку, уже собралась уходить, как вдруг ветер вытащил из мусорного бака смятый листочек бумаги, с залихвацким задором швырнув его под ноги оперной певицы.
Она бы ни за что не стала наклоняться из-за какого-то мусора, если бы взгляд ее не упал на выведенное на бумажке имя своего мужа.
— Любимый мой, Ренди. Единственный мой. Каким был, таким и остался. Я все еще не могу забыть, как касалась тебя в ванной, в той Богом забытой квартирке на Головинском шоссе. Мотив свихнувшейся скрипки в моем сознании — вожделение и мысли о твоем сильном обнаженном теле, таком беспомощном перед силой моих поцелуев, еженощно сводят меня с ума. Да не об этом сейчас разговор, ненаглядный мой. Я ведь поздравить тебя хотела с Днем Всех Влюбленных. И не только с ним. Моя лихорадка субботнего вечера, я поздравляю тебя с полученной ролью сенатора Грина в пятом сезоне правовой криминальной драмы на ABC. Главная роль в любом фильме — это настоящий успех, что бы там кто ни говорил. И еще. Любимый. Светило жизни моей, я думаю, как человека излишне чувствительного, тебя могла бы ранить критика писаки Брюса Кэмпбелла. Ну так вот, Вселенная моя, он тебя больше не побеспокоит. Не унизит, слова плохого не скажет в твой адрес, не полезет в твою жизнь. Я разобралась с ним, душа моя. Как привыкла разбираться с неугодными тебе ползающими тварями. Подарок мой очень символичен для Валентинова дня. Я вырвала его сердце, чтобы он не разбил своими червивыми словами твое… Выброси его, уничтожь, сделай с ним, что хочешь. И со мной… Я лишь доказываю свою привязанность тебе. Ренди, Ренди… Как безумная, как одержимая, всей силой сплетающей меня сладостной мерзости, я жду нашей встречи. Мне и сладко, и гадко, и страшно, и тошно, и муторно, и сил нет не кричать от разрывающих мою грудь чувств. Ренди, ты нужен мне. Всем организмом чувствую это, и сил терпеть и ждать больше нет. Приезжай завтра ко мне. Адрес внутри коробки. Надеюсь, моя валентинка не слишком замарала его, и номер дома ты разберешь. Ожидаю в сладостном дурмане. Твоя навеки, распродавшая жизнь и душу за тебя, Лидочка Валахова».
Лицо Салуа омрачилось, когда она кинула взгляд в сторону горизонта, в черте полосы которого исчезала черная Ауди. Она недобро покачала головой, пока ее сынишка отчаянно дергал ее за подол платья.
— Мам, мам, в чем дело? Что там написано?..
— А вот это уже загадка. — С явственным выражением омерзения на лице, Салуа смяла листок еще больше и отшвырнула его от себя, как гадюку, на газон, не потрудившись дойти до мусорного бака. — Но тебе об этом не стоит беспокоиться, милый. Пойдем в дом. Кажется, сейчас будет дождь, такие тучи.
Последний раз кинув взгляд на крохотную черную точку на горизонте, Салуа со всей силой ярости захлопнула за собой дверь. Этот звук небеса восприняли за раскат грома, и тут же с неудержимой силой ливанул под ноги дома сумасшедший ливень.


14.09.2016

@темы: Не закрывай глаза или Кошмарные Сказки 2019

11:23 

Шанс на счастье

Ветром коснуться б румянца ланит, Уст целовать твоих пьяный фарфор, Море в груди моей буйной шумит, Волны уносят мой дух на Босфор.
Подарочный рассказ к дню рождения Ксении Калашниковой.

Кроссовер:

Трансильвания: Воцарение Ночи - ficbook.net/readfic/3464276

Добро во имя зла - ficbook.net/readfic/3743328

Согласие со злом - ficbook.net/readfic/3898800

Ставленница - ficbook.net/readfic/3997738

Лора Уилсон-Дракула


После всех сотворенных Хранителями Баланса Измерений злодеяний в адрес меня и моего мужа, и после того, как мы с Каем оставили от их центрального офиса в моем мире кровавую баню, некогда сиявшую белизной стен, а ныне — от потолка до пола залитую кровью и не разбери чьими внутренними органами, спасся лишь он один. Ксандер. Их предводитель и глава. Тот, из-за которого и свершилось помешательство в голове Дэнеллы Тефенсен, побуждавшее ее неистовой силой портить нам жизнь. Где сейчас скрывался этот ублюдок я не имела ни малейшего представления, лишь изредка мысленно точила ножи, представляя, как и под каким углом они войдут в тело больного психопата, возомнившего себя моей судьбой, сколько бы все вокруг ему ни твердили, что между мной и Идой Вавилонской нет ничего общего. Да и разве могло быть что-то кроме внешнего сходства? Я всегда знала, чего и кого хотела. Мне не было надобности играть на чувствах других мужчин, внутри себя лелея свою любовь к Владиславу. Если люди меня раздражали — я отрывала им головы, но и в мыслях не было заниматься душевным садизмом. Видимо, это не мое. Нет во мне струнки изверга…
Раздражающие мысли о Ксандере, Иде, ее любовнике и связи их истории с моей крутились в моей голове всю дорогу по пути от беседки, увитой алыми розами, к родному замку. Внезапно, практически уже возле порога, в руке моей завибрировал мобильник — чудеса адаптированного Средневековья. По правде говоря, телефонами было неплохо обзавестись еще тогда, в кошмарную эпоху Дэны, чтобы всегда быть на связи и не психовать каждый раз, как Владислав решит прогуляться по окрестностям, представляя сколькими способами его уже убили. Но замшелому королевству поставить магические вышки для того, чтобы мобильная связь стала реальностью, оказалось под силу только сейчас, сто двадцать три года спустя от начала моего проживания здесь, благодаря мне и коллегии магов, с которой я тесно общалась последнее время. Да и опять же, не то, чтобы это раньше было невозможно сделать, просто Хранители Баланса Измерений хотели, чтобы все мы были слепы, имели ограниченные представления о мирах и самих себе, и, чем больше были дезинформированы, тем лучше. Что там у нас… SMS-сообщение от неизвестного абонента.
«Лора, не смотря на все наши разногласия и трудные отношения, нам нужно встретиться и поговорить. На кону жизни нескольких миров, включая этот и твой собственный. К».
— Твою мать. — Выматерилась я. — Трудные отношения — это когда ты используешь марионетку, играя ее разумом, чтобы она пытала моего мужа, просто потому что он похож на любовь всей жизни твоей несостоявшейся возлюбленной, или когда ты убиваешь его руками этой подневольной, или когда я, стоя перед тобой, в подвенечном платье с окровавленными руками, клянусь вырвать тебе сердце за пару секунд до того, как ты подло телепортируешься? Это у меня-то с Ксандером трудные отношения? Что за бредовый термин?.. У нас их вообще нет, и не может быть…
Судя по тому, что он не боится даже думать о том, чтобы писать мне, он, действительно, взволнован. Но что могло так напугать создателя нашей сети миров, чтобы он обратился к той, которая поклялась разорвать его голыми руками?.. Мои миры в опасности? Да они каждый раз в опасности, когда я предаюсь меланхолии, или когда у меня поднимается температура. Неужели, в этом есть нечто большее?.. Нечто более угрожающее их благоденствию?..
— Где встретимся? — Отправила я сухой ответ.
— В разгромленном Вами с Каем штабе Хранителей. Через час. Приходи одна. Рожу твоего супружника я не стану терпеть.
— Даже если бы я взяла его с собой, тебе бы не пришлось его терпеть. Я бы выцарапала тебе глазные яблоки, и ты бы блаженно пребывал во Тьме, не имея ни малейшей возможности лицезреть его идеальные черты. — В конце предложения, чтобы не выглядело так угрожающе, Лора Уилсон с присущим ей чувством юмора добавила смайлик, и, открыв портал, шагнула в разверстое в воздухе окно из синеватого свечения.

***

Запах был пугающе ужасным. В смысле, после нашей кровавой бойни в штабе Хранителей Баланса Измерений моего мира никто не появлялся, и, разумеется, не проводил генеральную уборку, и вонь гниения от размазанных по стенам внутренностей ранила все мои обостренные органы чувств. В таком состоянии мне пришлось провести здесь ближайшие сорок пять минут, пока прямо посреди комнаты в коричневых и алых оттенках не возник золотой, мерцающий квадрат, из которого через несколько мгновений вышагнул моральный урод в сером в черную полоску костюме при белой рубашке и синем галстуке, с щетиной, не бритой дня три, и зализанными на один бок каштановыми волосами. Кинув на меня томный с поволокой взгляд, шатен и, по совместительству, создатель сети моих родных, каковыми я их стала считать за последнее время, миров, слегка склонил голову.
— Здравствуй, Лора. Мое почтение.
— Почтение? — Я прыснула. Голос мой то ли от нервов, то ли еще по каким причинам скрежетал и шипел. — Нет в тебе ни капли уважения ни к окружающим, ни даже к самому себе. До сих пор, как собачка, с этим верным хатикоподобным голубоглазым взглядом носишься за мной, потому что я похожа на твою шлюху, умершую тысячи лет назад, хоть я и обещала все твои внутренности пересчитать по алфавиту, едва только доберусь до тебя, говнюк. Выкладывай, что хотел, иначе один щелчок моих пальцев дополнит картину потеков на стене твоими внутренностями в самой изящной и художественной манере.
Ксандер дернулся, окинув меня затравленным взглядом, пока я тихо и удовлетворенно хмыкнула, мысленно злорадствуя на тему того, что это только начало, а вскоре я и в зеркале буду ему мерещиться с ножом за спиной в каждом сне, но все-таки приступил к повествованию. — Слыхала когда-нибудь о мире Н-Р-267-637?
— Нет. И вообще кому в голову может прийти идея называть миры бессмысленной комбинацией букв и цифр?.. Наши испокон веков делились на магические и миры без магии типа моего родного. А это… Будто бы все мы внесены в реестр. — Я даже рассмеялась. О нумерации миров я слышала впервые, да и особо трепотне Ксандера не верила. У безумца крыша от рождения не на месте.
— А вот это ты зря. Если великая Лора Уилсон-Дракула чего-то не знает, это совсем не значит, что этого не существует. Я, как создатель сети, которую ты негласно считаешь твоей, знаю, что за пределами наших миров есть и другие сети, и их бесконечное количество. Все наши миры — пыль от истинного Р-1.
— Единственный истинный мир, в который я верю — это тот, в котором я родилась и жила, покуда не свалила оттуда. Так что не так с этим твоим Н-Р-… как его там?..
— Десять лет назад одна девушка, практически твоя ровесница, воззвала к великой и мрачной древней силе — силе Хаоса, чтобы уничтожить это измерение. Поплатилась за это она большой ценой — своей жизнью.
— Уничтожить измерение? — Я аж присвистнула. — Да она отчаянная. Мне, конечно, порой тоже хочется разнести мир на мелкие щепки, но так, чтобы составить продуманный план для уничтожения… Она либо гений, либо безумная.
— Не торопись ставить штампы на людях и вешать диагнозы. — Сурово отрезал Ксандер. — Элени потеряла человека, который был для нее всем. И ее сознание пошатнулось.
— А вот это я уже больше понимаю. Соболезную ее утрате. Надеюсь, ее любимый хотя бы умер с честью и достойно, а не так, как умирал мой. По приказу какого-то мудака. — Я вложила всю силу удара в пинок носком туфли, пришедшийся Ксандеру на колено, и пока он охал и стонал, резко осадила его. — Короче, Склифосовский.
— Господи, какая же ты сука. — Выругался Ксандер. — С тобой просто невозможно. Ладно. Элени, к счастью, к сожалению ли, не удалось довести дело до конца. Она была убита. Но Хаос был уже растревожен. Он вернул к жизни своего Хранителя, пролежавшего в заточении последние две тысячи лет. Хранитель Хаоса был ужасным человеком. Изначально он исполнял свои обязанности, как должно, а затем пошел по кривой дорожке. Пошел против своих родных братьев, Хранителей Тьмы и Света, и стал уничтожать миры, поглощая их энергию, и с каждым погибшим миром становясь все сильнее. Сейчас он пытается довести до конца дело Элени и поглотить Н-Р-267-637. Наши с тобой миры очень шаткие и полуразрушенные. Из-за того, что я создал эту сеть своей скорбью от предательства Иды, а ты, вкладывая в этот свою душу, одновременно питала его болью лишения мужа, в общем реестре миров наши — яркий показатель дисбаланса. Миры же, которые сильно фонят, притягивают к себе слишком много внимания из-за того, что они — слишком легкая добыча. Неизвестно, как захочет действовать Константин Беспощадный, разрушив Н-Р-267-637. И долго ли тебе еще ночевать в своем замке, а не в межгалактической бездне после уничтожения твоего мира. Как знать, может, ты не так и всесильна, как говоришь об этом, и вместе с нашим миром погибнешь и ты. И что еще более страшно для тебя — твой супруг точно не спасется. Нам надо урегулировать проблему с Константином Беспощадным. Элени даже при помощи Светлого и Темного Александров одна не справится.
— Элени? — Я приподняла правую бровь. — Ты же говорил, что она умерла.
— Так и было. — Кивнул Ксандер. — Константин же ее и воскресил. Она — его дочь. Дитя Хаоса.
— Постой. Элени будет сражаться с родным отцом, чтобы помешать ему уничтожить мир, который она сама пыталась стереть с лица Земли? Тебе не кажется, что это звучит немного, как бы тебе это сказать… Быть может, твой скудный умишко не в состоянии обработать и досвязать в одно целое все слухи, догадки и обрывки истинной информации?
— Все сложнее, чем кажется. — Он замялся. — Они испытывают некоторые трудности в семейных отношениях. Но ведь, по сути, в какой семье нет проблем, согласись?..
— Ну да, а перед чашечкой кофе за ланчем, решая очередную проблему пап и дочек, выполняют ежедневный план по поглощению умерших миров. Один мир в сутки. Брр, семейка Аддамс отдыхает. — Я даже вздрогнула, на минуту представив подобную картину. — Ладно, штурман, когда мы отправляемся в Н-Р-267-637?
— Как представитель нашего мира отправишься только ты. Я останусь здесь контролировать ситуацию. — Ксандер надел мне на руку и накрепко застегнул браслет для связи с ним, что-то тихо прошептал, и мановением руки в воздухе открыл портал.
Я коротко что-то буркнула на тему трусов и «все приходится делать самой» и шагнула в глубину золотого свечения.

***

Высоко на крепостной стене замка, в нескольких метрах от которого я оказалась, перешагнув порог портала, сидели трое: женщина постарше и девушка помоложе, практически идентичные на внешность, и молодой человек, когда на стену поднялся четвертый. Из браслета раздался предупредительный тихий кашель. — Я вижу тебя. И вижу стену. Будь осторожна. Это Константин.
Так вот он какой. Создание вселенского зла. Темные волосы, рост чуть выше среднего, одежда самая что ни на есть обычная. Но внешний вид Константина Беспощадного не позволял обмануться настолько, чтобы отбросить мысли о его истинной природе. Я ощущала нечто сильное вокруг него, вьющееся беспокойными потоками. Похоже, что это сила Хаоса. Тем временем, завтрак приобрел фееричный размах, когда злодей легким жестом поднял одну из двойняшек в воздух — ту, что постарше, и оставил ее висеть над обрывом.
— Выбирай. — Сквозь зубы процедил Константин. — Или ты завершаешь процесс ценой его души, либо теряешь вновь обретенную мать.
Дальше события развивались непомерно быстро. Девушка покаялась перед матерью в том, что не может выбрать ее, молодой человек взял Властелина Хаоса под прицел, а тот создал темное облако и испарился вместе с оппонентом, после чего вышеупомянутая, взвыв от ярости и спустив, как оказалось, свою мать на стену, с минуту постояла просто так, а затем кинулась с высоты в обрыв и… Исчезла. Так вот как у них тут телепортируются…
Минут с пятнадцать ничего не происходило снаружи, а затем мимо меня промчался вихрь Хаоса, окинув меня пустым и прожигающим взглядом ввалившихся внутрь глазниц, источавших мрачную энергию. Хаотические и смертоносные клубы ринулись в мою сторону, окутывая мое тело, пока Константин Беспощадный исчезал вдали. С шипением они вливались в мои уши, ласково баюкая заунывным голосом, напевавшим откуда-то, будто бы со дна моря: «Ничего нет, и ничего не было». А потом все просто исчезло. Хаос рассеялся, я тряхнула головой, в попытке выбросить из нее голос не слишком-то талантливого оперного певца, и, не имея никакого четкого плана, как сражаться с Константином, решила выжидать, не показываясь на глаза обитателям замка. У них и без меня слишком много проблем, учитывая, как прошел сегодняшний незадавшийся завтрак, а я не мнила из себя настолько много, чтобы зайти в чужой замок, одарить всех своим сиятельным присутствием, заявив о том, что я — панацея от всех их бед.
По сей день мысль о том, что я находилась в непосредственной близости от Хранителя Хаоса и даже испытала на себе, что такое Хаос, повергает меня в дрожь… Интуитивно я чувствовала, что-то, что я выжила и не пострадала, после опутывавших меня темных клубов и печальных голосов, было чистым везением. Ведь, насколько Ксандер меня оповещал, Хаос — смертоносная сила, именно поэтому Константина Беспощадного боялись абсолютно все. Связавшись со своим миром и спросив у чудом выжившего создателя нашей сети, что мне делать, я получила распоряжение добиться аудиенции у Хранителей Света и Тьмы в Н-Р-267-637. Ни на минуту не представляя, как это сделать, вскоре я получила крохотный шанс… И он пришел ко мне в руки самым незатейливым образом. Я встретила свою тезку по имени Лариса Донецкая, посетившую похороны матери Элени, все-таки убиенной Константином, собственным же мужем. Не скинул в пропасть, так иначе уничтожил… В этом создании, как все и говорили, воистину не было абсолютно ничего человеческого.

***

Эта девушка мне сразу понравилась. Длинные темные волосы, нарушавшие все законы гравитации, темно-голубые глаза, в которых залегла глубокая боль. По ее энергетике легко было догадаться, что она — ведьма. Лариса вся была пропитана силой скорби, отражавшейся во всей ее фигуре, когда я увидела ее. Ненароком я было уж подумала, что ей небезразлична покойная, но потом осознала, что дело тут в чем-то ином, более личном. Наверняка, ей пришлось пережить тяжелый удар судьбы. Я сама из тех, раненых судьбой, и сестер по духу ощущаю на клеточном уровне. Такой была Элени, к которой я до сих пор не посмела приблизиться, такой была и Лариса. Уже не смогу припомнить, о чем мы заговорили, но она сказала, что поддерживает связь с Темным Владыкой Александром после выполнения одного его важного поручения, и я попросила ее организовать мне у него прием, потому что у меня есть важная для него информация. Я не особо надеялась, что создатели миров снизойдут до какой-то королевы даже не их сети, но меня вниманием все-таки удостоили. Мне было не за что уцепиться, но одна зацепка все ж таки была…
Имела Лариса Донецкая некое устройство, позволявшее ей беспрепятственно ходить по разным измерениям и временам, и потому в Магоград — столицу волшебных миров, мы с ней переместились в считанные минуты. На данный момент Светлый Александр отсуствовал, и меня встретил его Темный брат.
Кабинет Хранителей Света и Тьмы весьма четко отображал баланс двуединства светлой и темной материй, будучи разделенным пополам на черное и белое. Даже единый стол был поделен на два рабочих места алебастрового и обсидианового цветов. Владыка оказался весьма представительной персоной с темными волосами с проседью и темными внимательными глазами. Доставив меня на переговоры, Лариса Донецкая вышла по его просьбе, и я осталась один на один с человеком, нескольких тысячелетий отроду. Несколько минут он внимательно изучал меня, а потом заговорил. Голос у него оказался очень приятным в своем звучании.
— Добро пожаловать, леди Лора. Я всегда чувствую прибытие некой силы, задействованной в творении измерений. Ты не наших миров, королева, так что ты тут делаешь?..
— До меня дошла прискорбная весть о том, что Константин Беспощадный может стать серьезной угрозой не только для Вас, но и для моего мира, и поэтому я здесь. Я собираюсь остановить его. — Коротко, и, возможно, весьма самонадеянно в присутствии лица, живущего в несколько раз дольше, но при этом так и не справившегося со своим братом, выпалила я.
Словно прочитав мои мысли, Александр Темный улыбнулся. — И что же в тебе такого, чего нет в любом из нас, хотя бы даже во мне? Ты хоть имеешь представление о том, насколько мой брат силен сам по себе, и сколько он уничтожил миров, забрав и их силу?
— Не имею. — Абсолютно честно ответила я. — Но имею опыт свержения узурпаторов. Валерий-завоеватель и голова, покатившаяся в кусты. Отрезало хирургически.
Невинно улыбнувшись, я продолжила. — Я все равно могла бы быть Вашим ценным помощником, помочь Вам и Элени. Вас заинтересует, если я скажу, что я… Эээмм… У меня иммунитет к Хаосу. Прикасаясь ко мне, Хаос не причиняет мне ни физических повреждений, ни какого-либо иного ущерба.
Вот в этот момент, кажется, я его по-настоящему заинтересовала.
— Удивительно. — Владыка приподнял бровь, вглядываясь в глубину моих глаз с минуту. — Ты — ведь даже не его дитя. Откуда у тебя иммунитет к Хаосу?..
Я только коротко махнула рукой. — Вся моя жизнь — сплошной бардок, а душой правил хаос с незапамятных времен. После стольких потерь любимого человека я, как мне кажется, вообще перестала быть восприимчивой к какому бы то ни было виду боли. Либо это чистое везение, либо моя индивидуальная особенность, но Вы же согласитесь, что это преимущество?..
Темный Владыка еще с минуту помолчал, прежде чем начать речь. — В этом есть свое рациональное зерно. Ты могла бы стать нашим щитом. Ты бы взяла удар на себя, а мы бы ждали, пока он истощит силы, чтобы заточить его снова, но нам нужен один артефакт. Кулон матери Элени. Екатерина — единственный человек, которого он любил, пока не пошел по наклонной. Только ее свет, ее энергия, сила ее любви к нему могли бы поглотить Хаос, которым он пропитан изнутри. Кулон не убьет его, но может погрузить в сон на многие тысячелетия вперед, забрав в себя все зло, переполняющее его. Идеальный план. Так все и было в прошлый раз, когда мы погребли его тело на дне океана. Но сейчас это не сработает.
Владыка Александр грустно улыбнулся. — Вобрав в себя силы Константина, тем самым погрузив его в анабиотический сон, кулон Екатерины стал слишком опасен тем, что мог попасть не в те руки. Ты уже наслышана о том, что бывает, когда Хаосом владеет жадный до всевластия человек. В тот раз мы уничтожили украшение, просто раскрошили на песчинки. А теперь сама Екатерина мертва. От нее ничего не осталось. Мы проиграли, леди Дракула. Мы проиграли.
— Не проиграли. — Я отрицательно покачала головой. — Я отправлюсь в прошлое и принесу Вам кулон Екатерины. Чистый и полный света, еще не впитавший Хаос. Назовите год и дату, меня отправит туда создатель моей сети миров.
Хранитель Тьмы снова одарил меня пронзительным взглядом и тихо сказал. — Если все получится, то мы должны сделать это завтра. Чем быстрее, тем лучше. Наша с братом задача выманить его, посулив обещание Элени довести дело до конца. Ты принесешь нам артефакт и станешь нашей броней. Когда Константин истощит свои силы в схватке с тобой, мы используем чистую силу любви из кулона Екатерины и погрузим его в сон, а затем вернем туда, где ему и место. Только вот в чем загвоздка… В Элени. Она ничего не должна знать о грядущем мероприятии.
— Мы исключаем Элени? Ушам своим не верю, она же ненавидит его. Он убил ее мать и чуть не убил дорогого ей человека. Почему? Вы не думаете, что Дитя Хаоса — слишком ценный кадр, чтобы убирать его из грядущей схватки?..
— Нет никакого сомнения в том, что Элени ненавидит Константина. Но… Ты же слышала о том, через что прошла эта девочка. Она потеряла своего наставника, человека, которого любила всей силой души. Константин Беспощадный — единственный, кто в состоянии воскресить его. У них договоренность. Как бы она ни ненавидела его, если она узнает, что ее отец устранен, мир снова дрогнет от проклятия по имени Темная Элли. И тогда она уничтожит наше измерение своими руками. Доведет до конца свою миссию десятилетней давности.
— Помилуйте. — Я даже всплеснула руками. — Она же не настолько наивная, чтобы верить, что этот человек сделает для нее что-то хорошее, да и вообще для кого-либо, кроме себя?..
Александр только положил свою руку на мои, сцепленные в замок на коленях. — Повторюсь, ей лучше ничего не знать, Лора. Если ты можешь, достань артефакт и стань нашим щитом. Мы попробуем. Если проиграем, тогда дрожать перед зверствами Темной Элени уже будет некому.
Я коротко кивнула и покинула черно-белый кабинет, не веря в победу, но и искренне надеясь, что если поражение и случится, то будет слишком быстрым, чтобы успеть его сполна прочувствовать…

***

Будучи довольно неплохим координатором, Ксандер успел и перенаправить меня в глубокое прошлое, откуда я стянула украшение Екатерины, и прямиком в самый ад. Пожелав удачи, он отключился, а я встала лицом к лицу с ужасом тысяч погибших миров, передав кулон Александрам. Оба брата, темное и светлое, вылитые копии друг друга, стояли мужественно, рука к руке, слегка нахмурив брови, посередине лесной поляны.
— Братья. — Звучно и саркастически рассмеялся Константин. — Зачем все усложнять? Вы же прекрасно знаете, что сами уничтожили то единственное, чем могли меня одолеть. Да и сил во мне в тысячу раз больше, чем тогда. Это и есть Ваш запасной план — какая-то девчонка, приблудная чужачка?
— А вот этого не стоило делать. Давать мне прозвища. — Я приторно сладко улыбнулась. — Последний, кто назвал меня цыганской безродной бесноватой сукой, внезапно лишился головы.
Константин выжал из себя самую очаровательную улыбку, на которую был только способен. — Милочка, а ты проверяла? Быть может, он от рождения был безголовым, и дело совсем не в тебе?..
— Игнификато! — Я зашвырнула в злодея огненным шаром, визуализировав его на ладони. Властитель Хаоса только махнул рукой, и пламя погасло, даже не долетев до него.
— А вот теперь моя очередь. — Улыбнулся Константин, воздев руки к небу. Через пару мгновений он всем своим телом начал источать потоки Хаоса, направленные в мою сторону.
«Ничего нет. И ничего не было»… Заунывная песня полилась в мои уши, пока мрачные волны жужжали вокруг меня, словно рой растревоженных ос, пытаясь нащупать слабое место в броне.
«Заткнись, говорилка картонная», — кинула я мысленный посыл депрессивной певице. Хаос предпринял еще более настырные попытки растворить меня в воздухе. Тщетно.
— Да что, черт возьми, с тобой не так?.. — Заорал во весь голос Хранитель Хаоса, совершив еще серию бесполезных попыток уничтожить меня своими силами. — Сдохни уже!
— Аарденто! — Знак удара заставил его пошатнуться. Он становился слабее с каждой попыткой меня уничтожить и, уже отметив бесполезность мероприятия, собирался исчезнуть. Я стала посылать знак удара без передышки, пока, в конце концов, тяжело дыша, Константин не осел на землю. В этот момент Александры активировали силу артефакта. Лучи неразбавленного света хлынули из кулона в воздушное пространство и медленно и верно поползли в сторону Властителя Хаоса. Знак «Стацио», усиленный магией Александров в тысячи раз, не позволял ему даже пошевелиться. Лучи света, достигнув цели, опутанной темными клубами, свились с Хаосом в неразрывный клубок Света и Тьмы, а затем оба потока на невообразимой скорости рванули назад к кулону и исчезли внутри него. Константин обмяк, начиная склоняться набок, и лишился сознания…
Обещая закончить дело и вынеся мне короткую благодарность, Хранители Света и Тьмы, забрали обездвиженное тело брата и кулон и исчезли в неизвестном направлении. Я и сама было собиралась последовать вслед за ними, да не успела связаться со своим координатором, когда точка на горизонте в долю секунды превратилась в темную тень и сшибла меня с ног. Элени Кауфман в образе вампира. Взвившись вверх и налету трансформируясь в бестию, я попыталась сбить ее на землю. Напрасно. Она была сильнее любого древнего вампира.
— Куда Александры дели Константина? — Взревела она от ярости и боли. — Он был последним шансом вернуть Валериана, а ты, сучка, все испортила! Я убью тебя!
— Мы покончили со злом, угрожавшим всем существующим мирам! Которое ты, между прочим, пробудила! Могла бы и «спасибо» сказать. Он бы ничего не стал делать ради тебя! — Прокричала я сквозь шум воздуха, разбивавшегося о мое тело, при каждом нанесенном ею ударе, ощущая, как злоба пульсирует в венах, ударяется о виски — проклятие неуравновешенной Маргариты Ланшери, коим меня «наградили» законы реинкарнации.
— У нас с ним был уговор! Даже конченные держат свое слово! Вот тебе «мое спасибо»! — Элени изо всех сил вонзила когти мне в грудь, а затем сбила на землю. — Ты останешься у меня в замке, моей игрушкой, которую я постепенно буду лишать слуха, зрения, обоняния, осязания, а когда ты будешь во тьме, не в состоянии увидеть или услышать, или ощутить мое присутствие, от тебя останутся только паника и страх. Ты будешь молить меня о смерти!
Я тяжело дышала, вернув себе человеческую оболочку. Кровь хлестала из раны на груди, которая не желала затягиваться. Личина вампира, но когти оборотня. Александры говорили, что в ее мощном, созданном ее наставником теле собраны силы всех существ всевозможных миров. Она убила меня… Когда перед моими глазами возникли глаза темно-багровые и мутные, полные ненависти и желания уничтожать, поверьте, я даже рада была увидеть ненавистную мне физиономию Ксандера, утащившего меня через портал назад ко мне домой. Настало время залечить раны и жить дальше…
Но я никак не могла выкинуть случившееся из головы. Не могла успокоиться, зная, что где-то там, пусть и не в моем мире, осталась девушка с разодранной в клочья душой, девушка в ярости, лишенная последнего шанса на возвращение отца, наставника, любимого… Как я когда-то. И эта параллель между нами не давала мне покоя. Я знала, что такое жизнь без надежды, без единого луча света в ней, и, поверьте, никому такого не желала. Поэтому, посовещавшись с Ксандером, мы решили кое-что предпринять.

Элени Кауфман


После короткой битвы, окончившейся ничем, я вернулась в его кабинет. Пустота обволакивала меня с головы до ног. Я плавала в ней, как в невесомости, ощущая только одно режущее чувство боли по всему телу. Я не только не спасла его, когда должна была, когда должна была все силы бросить на его защиту, а не играть, как маленькая, в войнушку. Да что мне стоило одним взглядом тогда испепелить всех врагов и вернуться к нему? Растерзать поганого лучника-эльфа собственными руками за несколько минут до того, как он выпустит свою проклятую стрелу. А теперь я еще и упустила шанс вернуть его. Я проходила через все это уже раньше. Я купалась в собственной боли, варилась в аду растерзанного в клочья подсознания, пытаясь вернуть Валериана к жизни, но в глубине души я знала, что это тщетное занятие. Я ничего не смогу сделать.
Потом появился он. Мой так называемый отец, которого интересовало только разрушение миров. Он убил мою мать. Но как я ни пыталась хоть что-то почувствовать по отношению к ней, даже на похоронах я выдавила из себя лишь пару жалких всхлипов. Так часто и бывает. Дороже становится тот, кто рядом. Тот, с кем напару съедаешь не один пуд соли, а не тот, кто с тобой одной крови, но не принимал никакого участия в твоей жизни. Как бы я ни ненавидела Константина, в глубине души, я верила, что смогу заставить его вернуть Валериана. Теперь же даже призрачная дымка ожидаемого счастья рассеялась, как и не бывало. Какая-то иноземная выскочка во главе с Александрами предала его вечному сну, а пока я добралась до них, было уже слишком поздно. Александры забрали своего брата туда, откуда ему не будет выхода. Я понимала, что они обеспечили безопасность миров. Теперь хотя бы Лазаро ничего не угрожает, а ведь Константин его чуть не убил… Но убеждение в том, что-то, что случилось к лучшему… Надолго его не хватало. Ведь все получили то, что хотели. Все… Кроме меня. Зачем меня вернули к жизни?.. Возможно, вечные игры в карты с Евгением в загробном мире были лучшей участью для меня…
Нет. Жители Даарланда могут быть спокойны. Больше Темная Элли их не побеспокоит своей злобой, своими зверствами, спроецированными болью ее утраты. Больше слетать с катушек я не планировала. Я даже умирать больше не хотела. Просто раствориться в небытие, перестать думать, мыслить, чувствовать, перестать быть.
Полумрак кабинета уже не казался таким приятным, как в детстве. Но он успокаивал. Прикрывая глаза, мне казалось, что я гляжу в бездну, которая уже всматривается в меня. Но запах книг и кожи кресла выдергивали снова и снова в ненавистную реальность, напоминая о том, что это были его книги, его кресло… Даже Зербагана больше нет со мной. И его отняла судьба. Нет, я больше не могу здесь оставаться. В его кабинете мне не хватало воздуха. Я покинула пределы замка и взвилась столбом в воздух, выписывая в небе всевозможные пируэты. Полеты. Я всегда обожала полеты. Летать на метле еще ребенком меня учила Дафна. Которой больше нет. А потом мы летали напару вместе с Зербаганом. Которого у меня отняли. И Валериан…
Мой крик боли от душивших меня воспоминаний о дорогих мне людях, с которыми я больше никогда не увижусь, разнесся по округе, пока я рассекала воздух огромными крыльями, устремляясь все дальше и дальше к багровому закату.
Так дни сменяли дни. Сразу после утраты своего монсеньора мир виделся мне черным, лишенным каких-либо светлых красок. Но в черном цвете что-то есть. Гнев, отчаяние, стремление отомстить — ворох эмоций, пусть и мрачных. А сейчас я смотрела на мир через призму серого цвета. Серый — сплошная пустота, полное эмоциональное обезвоживание, но это и его цвет. Цвет отсутствия души, которое я разделила однажды с Валерианом. Ощутила на себе это состояние, состояние его бытия одним из проклятых созданий всего его рода…
Снаружи что-то происходило. Я слышала голоса, и хоть и была абсолютно ко всему безразлична, но это теперь стало моим своеобразным развлечением. Выйти на белый свет, посмотреть, что происходит и снова уползти в кабинет Валериана. В этот раз я тоже не нарушила традицию. Издалека в сторону замка двигались три горделивых фигуры. Одна — в красном бархатном платье, с рубиновой диадемой на голове — зеленоглазая брюнетка, которую я чуть не убила за устранение Константина, одна — облаченная во все черное: черный камзол, черные брюки, черные сапоги, а его темные волосы были собраны в хвост на затылке (если бы я еще могла удивляться, я бы точно удивилась, потому что прекрасно знала, что отец Зербагана мертвее всех мертвых, а тут — вышагивает живой и невредимый, будто бы это возможно), и одна — в сером костюме, очках в тонкой золотой оправе с массивным перстнем на руке. Таким я увидела его впервые в подворотне. С такого его образа и началось мое путешествие по мирам. В ногу этого человека я вцепилась, как в единственное спасение в той подворотне, словно бы миллионы лет назад. Не веря своим глазам, как увидевшая мираж, я кинулась в их сторону на онемевших ногах, с каждым шагом увеличивая скорость. Подбежав же к ним, замерла, как вкопанная. Я не знала, что делать, не знала, как реагировать. Я не могла отвести взгляда от этого божественно прекрасного лица, ставшего всей сутью моей жизни. От его светлых волос, бледных серо-голубых и строгих глаз. Еще не зная, как реагировать, но уже не сдерживая слез облегчения, я обернулась в сторону той, которую всего несколько дней назад чуть не убила, к той, которую несколько дней назад считала врагом.
— Как? — В моих глазах стоял лишь один этот немой вопрос. — Да почему у всех получается то, чего за годы не вышло у меня? Сначала Донецкая, сохранившая душу Даниэля, теперь это. Воистину, видимо, если девушку зовут Лариса во всевозможных вариациях этого имени, и она — ведьма, такая кого угодно откуда угодно вытащит.
— Ну, так скажем, у меня неограниченное право путешествовать по временам, и я не раз это делала у себя, теперь же решила испробовать этот метод и в Даарланде. На удивление, сработало, хотя, я и не надеялась. — Хищным оскалом улыбнулась Лора. — Я не боюсь последствий эффекта бабочки, коим меня пугали ваши Александры, поэтому я просто разорвала глотку вашему Малику, решившему поиграть в вояку с луком. Это неправильно. Оставлять тебя в таком состоянии, без единой надежды. Я будто бы прочувствовала на себе всю твою боль утраты, пока мы дрались в небе и решила вытащить твоего наставника, даже если мне и придется заплатить за это определенную цену. К слову…
Девушка склонилась прямо к моему уху и тихо прошептала. — Валериан еще сам не понимает, что в нем изменилось, по многим причинам… Ксандер по моей просьбе, обладая силой творца наших измерений, обратился к духу рода Моргентилей. Он не говорил насколько это сложно, но догадываюсь, что было. Он отделил душу Валериана от душ его предков. Она выглядела, как он позже сказал, на фоне безликого золотистого свечения, как алый пламенный огонек. И этот огонек сам полетел к нему навстречу, как только Ксандер произнес вслух твое имя, Элени. Как бы я ни верила в глупость такого понятия, как судьба, но… — Крепко сжав в руке руку мужчины, как две капли воды похожего на отца Зербагана, и подмигнув мне, Лора продолжила. — Свою я обрела и никогда больше не упущу. А Валериан — твоя судьба. И готова на что угодно поспорить, что человек с душой — творение более страстное, чем человек без души… Сделай с этим, что сможешь. Обрети, наконец, хэппи-энд с любовью всей твоей жизни. Будь счастлива, Элли.
Слишком уж долго мы шептались, чтобы вызвать подозрение у мужчин, поэтому коротко обняв ее и извинившись за применение к ней когтей вервольфа, я обернулась к Валериану, пока его сопровождающие, переглянувшись и хмыкнув, не расцепляя рук тактично и красиво устремились в закат. Когда уже никто больше нас не видел, я больше не смогла сдержать порыва души. Наплевав на возможные протесты, я просто кинулась к нему на шею и разрыдалась слезами невыносимого счастья. Да и существует ли иное счастье, кроме как сжимать руками руки человека, ставшего для тебя всем в этой жизни, и ощущать их тепло… Как положить голову ему на плечо и знать, что серый цвет — больше не пелена безразличия перед глазами, а оттенок его костюма.

***

Этим вечером мы с Валерианом остались наедине в его кабинете, в котором я провела так много пустых дней, исполненных одиночества. Я рассказывала ему о том, что творилось в Даарланде, пока его не было, а затем сидела всю ночь у его ног, положив голову ему на колени и слушая его прекрасный голос, читавший мне Достоевского. Когда наступил серый предрассветный час, он отложил книгу, запуская руку мне в волосы и гладя меня по голове.
— Эллие. — Тихо начал он. — Помнишь тот день, когда я говорил тебе о том, что я мог бы сделать тебя своей любовницей, потому что видел, как ты хочешь этого, но не стал, потому что, как моя ставленница ты представляла для меня большую ценность, у нас были иные отношения, более возвышенные, ведь приняв тебя, как свою ученицу, поставив тебя на один уровень с собой, как равную, как королеву Даарланда, я хотел показать тебе свое уважение?..
— Каждое твое слово я помню больше, чем что-либо, связанное со мной. — Я подняла голову, устремляя взгляд в пронзительные до помутнения рассудка серо-голубые глаза.
— Есть какой-то шанс, хотя бы совсем крохотный, что ты можешь забыть об этом так, будто я этого и не говорил?..
— Смотря, для какой цели это нужно…
Я закусила губу, не отводя взгляда от его божественного лица, замечая, как с каждым мгновением оттенок его глаз становится все более темным. Вожделение закипало в нем, подобно пенящейся волне, разбивающейся о берег с неистовой силой. В этом было нечто новое, непривычное. Помню, когда-то я даже говорила, что Валериан, страстно прижимающий к стене, это уже не Валериан, но это было до того момента, как я увидела это в его глазах. Огонь. Живой, пульсирующий огонь. Я знала, что все еще это был тот самый, мой Валериан, но и одновременно с этим, он был для меня чем-то новым. Увлекательной загадкой, неразгаданной тайной. Слова о том, что он мой, сорвались с губ так легко, будто бы я снова писала их на песке палочкой, а не говорила вслух ему. Отчего-то все запреты стали казаться мелкими и никчемными. В этом кабинете творилось нечто, чего не могло быть на самом деле, и от того сам воздух в помещении казался пропитанным сказкой. Я чувствовала его прерывистое дыхание на своей коже, когда он резким движением усадил меня к себе на колени, впившись огненным поцелуем мне в шею. Я закипала, вся становясь огнем, ощущая одновременно, как разрушаюсь и воскресаю из пепла, как феникс, потому что могу прикасаться к мужчине, которого жаждала, из-за смерти которого сошла с ума и убивала, терзала, пытала людей. Но теперь это все позади. И Лора была права. Я могла позволить себе шанс на счастье после всего, что было. Его поцелуи были чистым и непорочным пламенем, в котором я была готова столетия сгорать заживо. Его руки, касающиеся моего тела, казались мне льдом, потому что мой жар вышел из-под контроля. Да и сам факт того, что здесь происходило, был бесконтрольным. Я обвила ногами Валериана за талию, и вся отдалась на волю его силы и нежности. Ощущение веса его тела на мне, прикосновения ласкающих, но властных губ и рук, ощущение того, что мы стали единым телом, разрушительной энергией сломали глыбы льда, злобы и ненависти ко всему живому во мне. В тот вечер я знала, что созидательная энергия, порожденная нашей близостью, теперь позволит мне расцвести и начать жить заново, чтобы построить свою судьбу такой, какой я ее всегда видела…

Лора Уилсон-Дракула


Быть может, Вы удивитесь, но мы побывали на свадьбе Элени и Валериана. Да-да, никто в Даарланде не верил в возможность этого, но все увидели прекрасную невесту с каре-зелеными глазами в ее теле, данном ей от рождения, неизвестно как восстановленном, и жениха в его строгом сером. Едва по просьбе Элени зазвучали ритмы сербской музыки вместо Мендельсона, некий, не слишком трезвый и подозрительно похожий на моего мужа, субъект чуть не сбил его с ног с громогласным воплем «Папка-а-а-а-а воскрес». Позже недоразумения разрешились легко и просто. Это оказался Зербаган, сын графа Дракулы этого мира. В тот момент мне стало жаль, что он лишился отца в таком молодом для вампира возрасте, и мы так хорошо наладили контакт, что уже пригласили к себе наследного принца Дракулу в гости. И пусть это не мой сын, и даже не моего мужа, но кровь в нем все равно от Дракулы, и, в какой-то степени, я чувствовала себя обязанной парню. Тем более мои родные дети давно покинули замок, разойдясь кто куда, я сильно скучала по ним, и альтернатива гостя, близкого по крови, меня очень радовала…
Спустя несколько месяцев я получила весточку от Элени о том, что королева Даарланда ждет ребенка — преемника и наследника рода Моргентиль. Как издавна известно, женщины, рожавшие детей, потомков Иллиаса, чаще всего не переживали роды, но мы с тезкой Донецкой, как ведьмы, владеющие разной магической силой своих миров, должны были справиться с нехитрым заданием — помочь выжить и Элени, и ее сыну после родов.
Жизнь налаживалась, и я была счастлива при мысли о том, что смогла помочь обрести свое счастье той, которая уже не верила в его реальность. Счастлива при мысли о том, что нас обеих ждало светлое будущее после тьмы потерь и утрат, в которую нам обеим пришлось окунуться. Так и должна заканчиваться каждая сказочная история. Неугасимой верой в торжество любви и счастья на земле.


15-19.08.2016

@темы: Не закрывай глаза или Кошмарные Сказки 2019

03:00 

Шанс на счастье

Ветром коснуться б румянца ланит, Уст целовать твоих пьяный фарфор, Море в груди моей буйной шумит, Волны уносят мой дух на Босфор.
Подарочный рассказ к дню рождения Ксюши

Лора Уилсон-Дракула


После всех сотворенных Хранителями Баланса Измерений злодеяний в адрес меня и моего мужа, и после того, как мы с Каем оставили от их центрального офиса в моем мире кровавую баню, некогда сиявшую белизной стен, а ныне — от потолка до пола залитую кровью и не разбери чьими внутренними органами, спасся лишь он один. Ксандер. Их предводитель и глава. Тот, из-за которого и свершилось помешательство в голове Дэнеллы Тефенсен, побуждавшее ее неистовой силой портить нам жизнь. Где сейчас скрывался этот ублюдок я не имела ни малейшего представления, лишь изредка мысленно точила ножи, представляя, как и под каким углом они войдут в тело больного психопата, возомнившего себя моей судьбой, сколько бы все вокруг ему ни твердили, что между мной и Идой Вавилонской нет ничего общего. Да и разве могло быть что-то кроме внешнего сходства? Я всегда знала, чего и кого хотела. Мне не было надобности играть на чувствах других мужчин, внутри себя лелея свою любовь к Владиславу. Если люди меня раздражали — я отрывала им головы, но и в мыслях не было заниматься душевным садизмом. Видимо, это не мое. Нет во мне струнки изверга…
Раздражающие мысли о Ксандере, Иде, ее любовнике и связи их истории с моей крутились в моей голове всю дорогу по пути от беседки, увитой алыми розами, к родному замку. Внезапно, практически уже возле порога, в руке моей завибрировал мобильник — чудеса адаптированного Средневековья. По правде говоря, телефонами было неплохо обзавестись еще тогда, в кошмарную эпоху Дэны, чтобы всегда быть на связи и не психовать каждый раз, как Владислав решит прогуляться по окрестностям, представляя сколькими способами его уже убили. Но замшелому королевству поставить магические вышки для того, чтобы мобильная связь стала реальностью, оказалось под силу только сейчас, сто двадцать три года спустя от начала моего проживания здесь, благодаря мне и коллегии магов, с которой я тесно общалась последнее время. Да и опять же, не то, чтобы это раньше было невозможно сделать, просто Хранители Баланса Измерений хотели, чтобы все мы были слепы, имели ограниченные представления о мирах и самих себе, и, чем больше были дезинформированы, тем лучше. Что там у нас… SMS-сообщение от неизвестного абонента.
«Лора, не смотря на все наши разногласия и трудные отношения, нам нужно встретиться и поговорить. На кону жизни нескольких миров, включая этот и твой собственный. К».
— Твою мать. — Выматерилась я. — Трудные отношения — это когда ты используешь марионетку, играя ее разумом, чтобы она пытала моего мужа, просто потому что он похож на любовь всей жизни твоей несостоявшейся возлюбленной, или когда ты убиваешь его руками этой подневольной, или когда я, стоя перед тобой, в подвенечном платье с окровавленными руками, клянусь вырвать тебе сердце за пару секунд до того, как ты подло телепортируешься? Это у меня-то с Ксандером трудные отношения? Что за бредовый термин?.. У нас их вообще нет, и не может быть…
Судя по тому, что он не боится даже думать о том, чтобы писать мне, он, действительно, взволнован. Но что могло так напугать создателя нашей сети миров, чтобы он обратился к той, которая поклялась разорвать его голыми руками?.. Мои миры в опасности? Да они каждый раз в опасности, когда я предаюсь меланхолии, или когда у меня поднимается температура. Неужели, в этом есть нечто большее?.. Нечто более угрожающее их благоденствию?..
— Где встретимся? — Отправила я сухой ответ.
— В разгромленном Вами с Каем штабе Хранителей. Через час. Приходи одна. Рожу твоего супружника я не стану терпеть.
— Даже если бы я взяла его с собой, тебе бы не пришлось его терпеть. Я бы выцарапала тебе глазные яблоки, и ты бы блаженно пребывал во Тьме, не имея ни малейшей возможности лицезреть его идеальные черты. — В конце предложения, чтобы не выглядело так угрожающе, Лора Уилсон с присущим ей чувством юмора добавила смайлик, и, открыв портал, шагнула в разверстое в воздухе окно из синеватого свечения.

***

Запах был пугающе ужасным. В смысле, после нашей кровавой бойни в штабе Хранителей Баланса Измерений моего мира никто не появлялся, и, разумеется, не проводил генеральную уборку, и вонь гниения от размазанных по стенам внутренностей ранила все мои обостренные органы чувств. В таком состоянии мне пришлось провести здесь ближайшие сорок пять минут, пока прямо посреди комнаты в коричневых и алых оттенках не возник золотой, мерцающий квадрат, из которого через несколько мгновений вышагнул моральный урод в сером в черную полоску костюме при белой рубашке и синем галстуке, с щетиной, не бритой дня три, и зализанными на один бок каштановыми волосами. Кинув на меня томный с поволокой взгляд, шатен и, по совместительству, создатель сети моих родных, каковыми я их стала считать за последнее время, миров, слегка склонил голову.
— Здравствуй, Лора. Мое почтение.
— Почтение? — Я прыснула. Голос мой то ли от нервов, то ли еще по каким причинам скрежетал и шипел. — Нет в тебе ни капли уважения ни к окружающим, ни даже к самому себе. До сих пор, как собачка, с этим верным хатикоподобным голубоглазым взглядом носишься за мной, потому что я похожа на твою шлюху, умершую тысячи лет назад, хоть я и обещала все твои внутренности пересчитать по алфавиту, едва только доберусь до тебя, говнюк. Выкладывай, что хотел, иначе один щелчок моих пальцев дополнит картину потеков на стене твоими внутренностями в самой изящной и художественной манере.
Ксандер дернулся, окинув меня затравленным взглядом, пока я тихо и удовлетворенно хмыкнула, мысленно злорадствуя на тему того, что это только начало, а вскоре я и в зеркале буду ему мерещиться с ножом за спиной в каждом сне, но все-таки приступил к повествованию. — Слыхала когда-нибудь о мире Н-Р-267-637?
— Нет. И вообще кому в голову может прийти идея называть миры бессмысленной комбинацией букв и цифр?.. Наши испокон веков делились на магические и миры без магии типа моего родного. А это… Будто бы все мы внесены в реестр. — Я даже рассмеялась. О нумерации миров я слышала впервые, да и особо трепотне Ксандера не верила. У безумца крыша от рождения не на месте.
— А вот это ты зря. Если великая Лора Уилсон-Дракула чего-то не знает, это совсем не значит, что этого не существует. Я, как создатель сети, которую ты негласно считаешь твоей, знаю, что за пределами наших миров есть и другие сети, и их бесконечное количество. Все наши миры — пыль от истинного Р-1.
— Единственный истинный мир, в который я верю — это тот, в котором я родилась и жила, покуда не свалила оттуда. Так что не так с этим твоим Н-Р-… как его там?..
— Десять лет назад одна девушка, практически твоя ровесница, воззвала к великой и мрачной древней силе — силе Хаоса, чтобы уничтожить это измерение. Поплатилась за это она большой ценой — своей жизнью.
— Уничтожить измерение? — Я аж присвистнула. — Да она отчаянная. Мне, конечно, порой тоже хочется разнести мир на мелкие щепки, но так, чтобы составить продуманный план для уничтожения… Она либо гений, либо безумная.
— Не торопись ставить штампы на людях и вешать диагнозы. — Сурово отрезал Ксандер. — Элени потеряла человека, который был для нее всем. И ее сознание пошатнулось.
— А вот это я уже больше понимаю. Соболезную ее утрате. Надеюсь, ее любимый хотя бы умер с честью и достойно, а не так, как умирал мой. По приказу какого-то мудака. — Я вложила всю силу удара в пинок носком туфли, пришедшийся Ксандеру на колено, и пока он охал и стонал, резко осадила его. — Короче, Склифосовский.
— Господи, какая же ты сука. — Выругался Ксандер. — С тобой просто невозможно. Ладно. Элени, к счастью, к сожалению ли, не удалось довести дело до конца. Она была убита. Но Хаос был уже растревожен. Он вернул к жизни своего Хранителя, пролежавшего в заточении последние две тысячи лет. Хранитель Хаоса был ужасным человеком. Изначально он исполнял свои обязанности, как должно, а затем пошел по кривой дорожке. Пошел против своих родных братьев, Хранителей Тьмы и Света, и стал уничтожать миры, поглощая их энергию, и с каждым погибшим миром становясь все сильнее. Сейчас он пытается довести до конца дело Элени и поглотить Н-Р-267-637. Наши с тобой миры очень шаткие и полуразрушенные. Из-за того, что я создал эту сеть своей скорбью от предательства Иды, а ты, вкладывая в этот свою душу, одновременно питала его болью лишения мужа, в общем реестре миров наши — яркий показатель дисбаланса. Миры же, которые сильно фонят, притягивают к себе слишком много внимания из-за того, что они — слишком легкая добыча. Неизвестно, как захочет действовать Константин Беспощадный, разрушив Н-Р-267-637. И долго ли тебе еще ночевать в своем замке, а не в межгалактической бездне после уничтожения твоего мира. Как знать, может, ты не так и всесильна, как говоришь об этом, и вместе с нашим миром погибнешь и ты. И что еще более страшно для тебя — твой супруг точно не спасется. Нам надо урегулировать проблему с Константином Беспощадным. Элени даже при помощи Светлого и Темного Александров одна не справится.
— Элени? — Я приподняла правую бровь. — Ты же говорил, что она умерла.
— Так и было. — Кивнул Ксандер. — Константин же ее и воскресил. Она — его дочь. Дитя Хаоса.
— Постой. Элени будет сражаться с родным отцом, чтобы помешать ему уничтожить мир, который она сама пыталась стереть с лица Земли? Тебе не кажется, что это звучит немного, как бы тебе это сказать… Быть может, твой скудный умишко не в состоянии обработать и досвязать в одно целое все слухи, догадки и обрывки истинной информации?
— Все сложнее, чем кажется. — Он замялся. — Они испытывают некоторые трудности в семейных отношениях. Но ведь, по сути, в какой семье нет проблем, согласись?..
— Ну да, а перед чашечкой кофе за ланчем, решая очередную проблему пап и дочек, выполняют ежедневный план по поглощению умерших миров. Один мир в сутки. Брр, семейка Аддамс отдыхает. — Я даже вздрогнула, на минуту представив подобную картину. — Ладно, штурман, когда мы отправляемся в Н-Р-267-637?
— Как представитель нашего мира отправишься только ты. Я останусь здесь контролировать ситуацию. — Ксандер надел мне на руку и накрепко застегнул браслет для связи с ним, что-то тихо прошептал, и мановением руки в воздухе открыл портал.
Я коротко что-то буркнула на тему трусов и «все приходится делать самой» и шагнула в глубину золотого свечения.

***

Высоко на крепостной стене замка, в нескольких метрах от которого я оказалась, перешагнув порог портала, сидели трое: женщина постарше и девушка помоложе, практически идентичные на внешность, и молодой человек, когда на стену поднялся четвертый. Из браслета раздался предупредительный тихий кашель. — Я вижу тебя. И вижу стену. Будь осторожна. Это Константин.
Так вот он какой. Создание вселенского зла. Темные волосы, рост чуть выше среднего, одежда самая что ни на есть обычная. Но внешний вид Константина Беспощадного не позволял обмануться настолько, чтобы отбросить мысли о его истинной природе. Я ощущала нечто сильное вокруг него, вьющееся беспокойными потоками. Похоже, что это сила Хаоса. Тем временем, завтрак приобрел фееричный размах, когда злодей легким жестом поднял одну из двойняшек в воздух — ту, что постарше, и оставил ее висеть над обрывом.
— Выбирай. — Сквозь зубы процедил Константин. — Или ты завершаешь процесс ценой его души, либо теряешь вновь обретенную мать.
Дальше события развивались непомерно быстро. Девушка покаялась перед матерью в том, что не может выбрать ее, молодой человек взял Властелина Хаоса под прицел, а тот создал темное облако и испарился вместе с оппонентом, после чего вышеупомянутая, взвыв от ярости и спустив, как оказалось, свою мать на стену, с минуту постояла просто так, а затем кинулась с высоты в обрыв и… Исчезла. Так вот как у них тут телепортируются…
Минут с пятнадцать ничего не происходило снаружи, а затем мимо меня промчался вихрь Хаоса, окинув меня пустым и прожигающим взглядом ввалившихся внутрь глазниц, источавших мрачную энергию. Хаотические и смертоносные клубы ринулись в мою сторону, окутывая мое тело, пока Константин Беспощадный исчезал вдали. С шипением они вливались в мои уши, ласково баюкая заунывным голосом, напевавшим откуда-то, будто бы со дна моря: «Ничего нет, и ничего не было». А потом все просто исчезло. Хаос рассеялся, я тряхнула головой, в попытке выбросить из нее голос не слишком-то талантливого оперного певца, и, не имея никакого четкого плана, как сражаться с Константином, решила выжидать, не показываясь на глаза обитателям замка. У них и без меня слишком много проблем, учитывая, как прошел сегодняшний незадавшийся завтрак, а я не мнила из себя настолько много, чтобы зайти в чужой замок, одарить всех своим сиятельным присутствием, заявив о том, что я — панацея от всех их бед.
По сей день мысль о том, что я находилась в непосредственной близости от Хранителя Хаоса и даже испытала на себе, что такое Хаос, повергает меня в дрожь… Интуитивно я чувствовала, что-то, что я выжила и не пострадала, после опутывавших меня темных клубов и печальных голосов, было чистым везением. Ведь, насколько Ксандер меня оповещал, Хаос — смертоносная сила, именно поэтому Константина Беспощадного боялись абсолютно все. Связавшись со своим миром и спросив у чудом выжившего создателя нашей сети, что мне делать, я получила распоряжение добиться аудиенции у Хранителей Света и Тьмы в Н-Р-267-637. Ни на минуту не представляя, как это сделать, вскоре я получила крохотный шанс… И он пришел ко мне в руки самым незатейливым образом. Я встретила свою тезку по имени Лариса Донецкая, посетившую похороны матери Элени, все-таки убиенной Константином, собственным же мужем. Не скинул в пропасть, так иначе уничтожил… В этом создании, как все и говорили, воистину не было абсолютно ничего человеческого.

***

Эта девушка мне сразу понравилась. Длинные темные волосы, нарушавшие все законы гравитации, темно-голубые глаза, в которых залегла глубокая боль. По ее энергетике легко было догадаться, что она — ведьма. Лариса вся была пропитана силой скорби, отражавшейся во всей ее фигуре, когда я увидела ее. Ненароком я было уж подумала, что ей небезразлична покойная, но потом осознала, что дело тут в чем-то ином, более личном. Наверняка, ей пришлось пережить тяжелый удар судьбы. Я сама из тех, раненых судьбой, и сестер по духу ощущаю на клеточном уровне. Такой была Элени, к которой я до сих пор не посмела приблизиться, такой была и Лариса. Уже не смогу припомнить, о чем мы заговорили, но она сказала, что поддерживает связь с Темным Владыкой Александром после выполнения одного его важного поручения, и я попросила ее организовать мне у него прием, потому что у меня есть важная для него информация. Я не особо надеялась, что создатели миров снизойдут до какой-то королевы даже не их сети, но меня вниманием все-таки удостоили. Мне было не за что уцепиться, но одна зацепка все ж таки была…
Имела Лариса Донецкая некое устройство, позволявшее ей беспрепятственно ходить по разным измерениям и временам, и потому в Магоград — столицу волшебных миров, мы с ней переместились в считанные минуты. На данный момент Светлый Александр отсуствовал, и меня встретил его Темный брат.
Кабинет Хранителей Света и Тьмы весьма четко отображал баланс двуединства светлой и темной материй, будучи разделенным пополам на черное и белое. Даже единый стол был поделен на два рабочих места алебастрового и обсидианового цветов. Владыка оказался весьма представительной персоной с темными волосами с проседью и темными внимательными глазами. Доставив меня на переговоры, Лариса Донецкая вышла по его просьбе, и я осталась один на один с человеком, нескольких тысячелетий отроду. Несколько минут он внимательно изучал меня, а потом заговорил. Голос у него оказался очень приятным в своем звучании.
— Добро пожаловать, леди Лора. Я всегда чувствую прибытие некой силы, задействованной в творении измерений. Ты не наших миров, королева, так что ты тут делаешь?..
— До меня дошла прискорбная весть о том, что Константин Беспощадный может стать серьезной угрозой не только для Вас, но и для моего мира, и поэтому я здесь. Я собираюсь остановить его. — Коротко, и, возможно, весьма самонадеянно в присутствии лица, живущего в несколько раз дольше, но при этом так и не справившегося со своим братом, выпалила я.
Словно прочитав мои мысли, Александр Темный улыбнулся. — И что же в тебе такого, чего нет в любом из нас, хотя бы даже во мне? Ты хоть имеешь представление о том, насколько мой брат силен сам по себе, и сколько он уничтожил миров, забрав и их силу?
— Не имею. — Абсолютно честно ответила я. — Но имею опыт свержения узурпаторов. Валерий-завоеватель и голова, покатившаяся в кусты. Отрезало хирургически.
Невинно улыбнувшись, я продолжила. — Я все равно могла бы быть Вашим ценным помощником, помочь Вам и Элени. Вас заинтересует, если я скажу, что я… Эээмм… У меня иммунитет к Хаосу. Прикасаясь ко мне, Хаос не причиняет мне ни физических повреждений, ни какого-либо иного ущерба.
Вот в этот момент, кажется, я его по-настоящему заинтересовала.
— Удивительно. — Владыка приподнял бровь, вглядываясь в глубину моих глаз с минуту. — Ты — ведь даже не его дитя. Откуда у тебя иммунитет к Хаосу?..
Я только коротко махнула рукой. — Вся моя жизнь — сплошной бардок, а душой правил хаос с незапамятных времен. После стольких потерь любимого человека я, как мне кажется, вообще перестала быть восприимчивой к какому бы то ни было виду боли. Либо это чистое везение, либо моя индивидуальная особенность, но Вы же согласитесь, что это преимущество?..
Темный Владыка еще с минуту помолчал, прежде чем начать речь. — В этом есть свое рациональное зерно. Ты могла бы стать нашим щитом. Ты бы взяла удар на себя, а мы бы ждали, пока он истощит силы, чтобы заточить его снова, но нам нужен один артефакт. Кулон матери Элени. Екатерина — единственный человек, которого он любил, пока не пошел по наклонной. Только ее свет, ее энергия, сила ее любви к нему могли бы поглотить Хаос, которым он пропитан изнутри. Кулон не убьет его, но может погрузить в сон на многие тысячелетия вперед, забрав в себя все зло, переполняющее его. Идеальный план. Так все и было в прошлый раз, когда мы погребли его тело на дне океана. Но сейчас это не сработает.
Владыка Александр грустно улыбнулся. — Вобрав в себя силы Константина, тем самым погрузив его в анабиотический сон, кулон Екатерины стал слишком опасен тем, что мог попасть не в те руки. Ты уже наслышана о том, что бывает, когда Хаосом владеет жадный до всевластия человек. В тот раз мы уничтожили украшение, просто раскрошили на песчинки. А теперь сама Екатерина мертва. От нее ничего не осталось. Мы проиграли, леди Дракула. Мы проиграли.
— Не проиграли. — Я отрицательно покачала головой. — Я отправлюсь в прошлое и принесу Вам кулон Екатерины. Чистый и полный света, еще не впитавший Хаос. Назовите год и дату, меня отправит туда создатель моей сети миров.
Хранитель Тьмы снова одарил меня пронзительным взглядом и тихо сказал. — Если все получится, то мы должны сделать это завтра. Чем быстрее, тем лучше. Наша с братом задача выманить его, посулив обещание Элени довести дело до конца. Ты принесешь нам артефакт и станешь нашей броней. Когда Константин истощит свои силы в схватке с тобой, мы используем чистую силу любви из кулона Екатерины и погрузим его в сон, а затем вернем туда, где ему и место. Только вот в чем загвоздка… В Элени. Она ничего не должна знать о грядущем мероприятии.
— Мы исключаем Элени? Ушам своим не верю, она же ненавидит его. Он убил ее мать и чуть не убил дорогого ей человека. Почему? Вы не думаете, что Дитя Хаоса — слишком ценный кадр, чтобы убирать его из грядущей схватки?..
— Нет никакого сомнения в том, что Элени ненавидит Константина. Но… Ты же слышала о том, через что прошла эта девочка. Она потеряла своего наставника, человека, которого любила всей силой души. Константин Беспощадный — единственный, кто в состоянии воскресить его. У них договоренность. Как бы она ни ненавидела его, если она узнает, что ее отец устранен, мир снова дрогнет от проклятия по имени Темная Элли. И тогда она уничтожит наше измерение своими руками. Доведет до конца свою миссию десятилетней давности.
— Помилуйте. — Я даже всплеснула руками. — Она же не настолько наивная, чтобы верить, что этот человек сделает для нее что-то хорошее, да и вообще для кого-либо, кроме себя?..
Александр только положил свою руку на мои, сцепленные в замок на коленях. — Повторюсь, ей лучше ничего не знать, Лора. Если ты можешь, достань артефакт и стань нашим щитом. Мы попробуем. Если проиграем, тогда дрожать перед зверствами Темной Элени уже будет некому.
Я коротко кивнула и покинула черно-белый кабинет, не веря в победу, но и искренне надеясь, что если поражение и случится, то будет слишком быстрым, чтобы успеть его сполна прочувствовать…

***

Будучи довольно неплохим координатором, Ксандер успел и перенаправить меня в глубокое прошлое, откуда я стянула украшение Екатерины, и прямиком в самый ад. Пожелав удачи, он отключился, а я встала лицом к лицу с ужасом тысяч погибших миров, передав кулон Александрам. Оба брата, темное и светлое, вылитые копии друг друга, стояли мужественно, рука к руке, слегка нахмурив брови, посередине лесной поляны.
— Братья. — Звучно и саркастически рассмеялся Константин. — Зачем все усложнять? Вы же прекрасно знаете, что сами уничтожили то единственное, чем могли меня одолеть. Да и сил во мне в тысячу раз больше, чем тогда. Это и есть Ваш запасной план — какая-то девчонка, приблудная чужачка?
— А вот этого не стоило делать. Давать мне прозвища. — Я приторно сладко улыбнулась. — Последний, кто назвал меня цыганской безродной бесноватой сукой, внезапно лишился головы.
Константин выжал из себя самую очаровательную улыбку, на которую был только способен. — Милочка, а ты проверяла? Быть может, он от рождения был безголовым, и дело совсем не в тебе?..
— Игнификато! — Я зашвырнула в злодея огненным шаром, визуализировав его на ладони. Властитель Хаоса только махнул рукой, и пламя погасло, даже не долетев до него.
— А вот теперь моя очередь. — Улыбнулся Константин, воздев руки к небу. Через пару мгновений он всем своим телом начал источать потоки Хаоса, направленные в мою сторону.
«Ничего нет. И ничего не было»… Заунывная песня полилась в мои уши, пока мрачные волны жужжали вокруг меня, словно рой растревоженных ос, пытаясь нащупать слабое место в броне.
«Заткнись, говорилка картонная», — кинула я мысленный посыл депрессивной певице. Хаос предпринял еще более настырные попытки растворить меня в воздухе. Тщетно.
— Да что, черт возьми, с тобой не так?.. — Заорал во весь голос Хранитель Хаоса, совершив еще серию бесполезных попыток уничтожить меня своими силами. — Сдохни уже!
— Аарденто! — Знак удара заставил его пошатнуться. Он становился слабее с каждой попыткой меня уничтожить и, уже отметив бесполезность мероприятия, собирался исчезнуть. Я стала посылать знак удара без передышки, пока, в конце концов, тяжело дыша, Константин не осел на землю. В этот момент Александры активировали силу артефакта. Лучи неразбавленного света хлынули из кулона в воздушное пространство и медленно и верно поползли в сторону Властителя Хаоса. Знак «Стацио», усиленный магией Александров в тысячи раз, не позволял ему даже пошевелиться. Лучи света, достигнув цели, опутанной темными клубами, свились с Хаосом в неразрывный клубок Света и Тьмы, а затем оба потока на невообразимой скорости рванули назад к кулону и исчезли внутри него. Константин обмяк, начиная склоняться набок, и лишился сознания…
Обещая закончить дело и вынеся мне короткую благодарность, Хранители Света и Тьмы, забрали обездвиженное тело брата и кулон и исчезли в неизвестном направлении. Я и сама было собиралась последовать вслед за ними, да не успела связаться со своим координатором, когда точка на горизонте в долю секунды превратилась в темную тень и сшибла меня с ног. Элени Кауфман в образе вампира. Взвившись вверх и налету трансформируясь в бестию, я попыталась сбить ее на землю. Напрасно. Она была сильнее любого древнего вампира.
— Куда Александры дели Константина? — Взревела она от ярости и боли. — Он был последним шансом вернуть Валериана, а ты, сучка, все испортила! Я убью тебя!
— Мы покончили со злом, угрожавшим всем существующим мирам! Которое ты, между прочим, пробудила! Могла бы и «спасибо» сказать. Он бы ничего не стал делать ради тебя! — Прокричала я сквозь шум воздуха, разбивавшегося о мое тело, при каждом нанесенном ею ударе, ощущая, как злоба пульсирует в венах, ударяется о виски — проклятие неуравновешенной Маргариты Ланшери, коим меня «наградили» законы реинкарнации.
— У нас с ним был уговор! Даже конченные держат свое слово! Вот тебе «мое спасибо»! — Элени изо всех сил вонзила когти мне в грудь, а затем сбила на землю. — Ты останешься у меня в замке, моей игрушкой, которую я постепенно буду лишать слуха, зрения, обоняния, осязания, а когда ты будешь во тьме, не в состоянии увидеть или услышать, или ощутить мое присутствие, от тебя останутся только паника и страх. Ты будешь молить меня о смерти!
Я тяжело дышала, вернув себе человеческую оболочку. Кровь хлестала из раны на груди, которая не желала затягиваться. Личина вампира, но когти оборотня. Александры говорили, что в ее мощном, созданном ее наставником теле собраны силы всех существ всевозможных миров. Она убила меня… Когда перед моими глазами возникли глаза темно-багровые и мутные, полные ненависти и желания уничтожать, поверьте, я даже рада была увидеть ненавистную мне физиономию Ксандера, утащившего меня через портал назад ко мне домой. Настало время залечить раны и жить дальше…
Но я никак не могла выкинуть случившееся из головы. Не могла успокоиться, зная, что где-то там, пусть и не в моем мире, осталась девушка с разодранной в клочья душой, девушка в ярости, лишенная последнего шанса на возвращение отца, наставника, любимого… Как я когда-то. И эта параллель между нами не давала мне покоя. Я знала, что такое жизнь без надежды, без единого луча света в ней, и, поверьте, никому такого не желала. Поэтому, посовещавшись с Ксандером, мы решили кое-что предпринять.

Элени Кауфман


После короткой битвы, окончившейся ничем, я вернулась в его кабинет. Пустота обволакивала меня с головы до ног. Я плавала в ней, как в невесомости, ощущая только одно режущее чувство боли по всему телу. Я не только не спасла его, когда должна была, когда должна была все силы бросить на его защиту, а не играть, как маленькая, в войнушку. Да что мне стоило одним взглядом тогда испепелить всех врагов и вернуться к нему? Растерзать поганого лучника-эльфа собственными руками за несколько минут до того, как он выпустит свою проклятую стрелу. А теперь я еще и упустила шанс вернуть его. Я проходила через все это уже раньше. Я купалась в собственной боли, варилась в аду растерзанного в клочья подсознания, пытаясь вернуть Валериана к жизни, но в глубине души я знала, что это тщетное занятие. Я ничего не смогу сделать.
Потом появился он. Мой так называемый отец, которого интересовало только разрушение миров. Он убил мою мать. Но как я ни пыталась хоть что-то почувствовать по отношению к ней, даже на похоронах я выдавила из себя лишь пару жалких всхлипов. Так часто и бывает. Дороже становится тот, кто рядом. Тот, с кем напару съедаешь не один пуд соли, а не тот, кто с тобой одной крови, но не принимал никакого участия в твоей жизни. Как бы я ни ненавидела Константина, в глубине души, я верила, что смогу заставить его вернуть Валериана. Теперь же даже призрачная дымка ожидаемого счастья рассеялась, как и не бывало. Какая-то иноземная выскочка во главе с Александрами предала его вечному сну, а пока я добралась до них, было уже слишком поздно. Александры забрали своего брата туда, откуда ему не будет выхода. Я понимала, что они обеспечили безопасность миров. Теперь хотя бы Лазаро ничего не угрожает, а ведь Константин его чуть не убил… Но убеждение в том, что-то, что случилось к лучшему… Надолго его не хватало. Ведь все получили то, что хотели. Все… Кроме меня. Зачем меня вернули к жизни?.. Возможно, вечные игры в карты с Евгением в загробном мире были лучшей участью для меня…
Нет. Жители Даарланда могут быть спокойны. Больше Темная Элли их не побеспокоит своей злобой, своими зверствами, спроецированными болью ее утраты. Больше слетать с катушек я не планировала. Я даже умирать больше не хотела. Просто раствориться в небытие, перестать думать, мыслить, чувствовать, перестать быть.
Полумрак кабинета уже не казался таким приятным, как в детстве. Но он успокаивал. Прикрывая глаза, мне казалось, что я гляжу в бездну, которая уже всматривается в меня. Но запах книг и кожи кресла выдергивали снова и снова в ненавистную реальность, напоминая о том, что это были его книги, его кресло… Даже Зербагана больше нет со мной. И его отняла судьба. Нет, я больше не могу здесь оставаться. В его кабинете мне не хватало воздуха. Я покинула пределы замка и взвилась столбом в воздух, выписывая в небе всевозможные пируэты. Полеты. Я всегда обожала полеты. Летать на метле еще ребенком меня учила Дафна. Которой больше нет. А потом мы летали напару вместе с Зербаганом. Которого у меня отняли. И Валериан…
Мой крик боли от душивших меня воспоминаний о дорогих мне людях, с которыми я больше никогда не увижусь, разнесся по округе, пока я рассекала воздух огромными крыльями, устремляясь все дальше и дальше к багровому закату.
Так дни сменяли дни. Сразу после утраты своего монсеньора мир виделся мне черным, лишенным каких-либо светлых красок. Но в черном цвете что-то есть. Гнев, отчаяние, стремление отомстить — ворох эмоций, пусть и мрачных. А сейчас я смотрела на мир через призму серого цвета. Серый — сплошная пустота, полное эмоциональное обезвоживание, но это и его цвет. Цвет отсутствия души, которое я разделила однажды с Валерианом. Ощутила на себе это состояние, состояние его бытия одним из проклятых созданий всего его рода…
Снаружи что-то происходило. Я слышала голоса, и хоть и была абсолютно ко всему безразлична, но это теперь стало моим своеобразным развлечением. Выйти на белый свет, посмотреть, что происходит и снова уползти в кабинет Валериана. В этот раз я тоже не нарушила традицию. Издалека в сторону замка двигались три горделивых фигуры. Одна — в красном бархатном платье, с рубиновой диадемой на голове — зеленоглазая брюнетка, которую я чуть не убила за устранение Константина, одна — облаченная во все черное: черный камзол, черные брюки, черные сапоги, а его темные волосы были собраны в хвост на затылке (если бы я еще могла удивляться, я бы точно удивилась, потому что прекрасно знала, что отец Зербагана мертвее всех мертвых, а тут — вышагивает живой и невредимый, будто бы это возможно), и одна — в сером костюме, очках в тонкой золотой оправе с массивным перстнем на руке. Таким я увидела его впервые в подворотне. С такого его образа и началось мое путешествие по мирам. В ногу этого человека я вцепилась, как в единственное спасение в той подворотне, словно бы миллионы лет назад. Не веря своим глазам, как увидевшая мираж, я кинулась в их сторону на онемевших ногах, с каждым шагом увеличивая скорость. Подбежав же к ним, замерла, как вкопанная. Я не знала, что делать, не знала, как реагировать. Я не могла отвести взгляда от этого божественно прекрасного лица, ставшего всей сутью моей жизни. От его светлых волос, бледных серо-голубых и строгих глаз. Еще не зная, как реагировать, но уже не сдерживая слез облегчения, я обернулась в сторону той, которую всего несколько дней назад чуть не убила, к той, которую несколько дней назад считала врагом.
— Как? — В моих глазах стоял лишь один этот немой вопрос. — Да почему у всех получается то, чего за годы не вышло у меня? Сначала Донецкая, сохранившая душу Даниэля, теперь это. Воистину, видимо, если девушку зовут Лариса во всевозможных вариациях этого имени, и она — ведьма, такая кого угодно откуда угодно вытащит.
— Ну, так скажем, у меня неограниченное право путешествовать по временам, и я не раз это делала у себя, теперь же решила испробовать этот метод и в Даарланде. На удивление, сработало, хотя, я и не надеялась. — Хищным оскалом улыбнулась Лора. — Я не боюсь последствий эффекта бабочки, коим меня пугали ваши Александры, поэтому я просто разорвала глотку вашему Малику, решившему поиграть в вояку с луком. Это неправильно. Оставлять тебя в таком состоянии, без единой надежды. Я будто бы прочувствовала на себе всю твою боль утраты, пока мы дрались в небе и решила вытащить твоего наставника, даже если мне и придется заплатить за это определенную цену. К слову…
Девушка склонилась прямо к моему уху и тихо прошептала. — Валериан еще сам не понимает, что в нем изменилось, по многим причинам… Ксандер по моей просьбе, обладая силой творца наших измерений, обратился к духу рода Моргентилей. Он не говорил насколько это сложно, но догадываюсь, что было. Он отделил душу Валериана от душ его предков. Она выглядела, как он позже сказал, на фоне безликого золотистого свечения, как алый пламенный огонек. И этот огонек сам полетел к нему навстречу, как только Ксандер произнес вслух твое имя, Элени. Как бы я ни верила в глупость такого понятия, как судьба, но… — Крепко сжав в руке руку мужчины, как две капли воды похожего на отца Зербагана, и подмигнув мне, Лора продолжила. — Свою я обрела и никогда больше не упущу. А Валериан — твоя судьба. И готова на что угодно поспорить, что человек с душой — творение более страстное, чем человек без души… Сделай с этим, что сможешь. Обрети, наконец, хэппи-энд с любовью всей твоей жизни. Будь счастлива, Элли.
Слишком уж долго мы шептались, чтобы вызвать подозрение у мужчин, поэтому коротко обняв ее и извинившись за применение к ней когтей вервольфа, я обернулась к Валериану, пока его сопровождающие, переглянувшись и хмыкнув, не расцепляя рук тактично и красиво устремились в закат. Когда уже никто больше нас не видел, я больше не смогла сдержать порыва души. Наплевав на возможные протесты, я просто кинулась к нему на шею и разрыдалась слезами невыносимого счастья. Да и существует ли иное счастье, кроме как сжимать руками руки человека, ставшего для тебя всем в этой жизни, и ощущать их тепло… Как положить голову ему на плечо и знать, что серый цвет — больше не пелена безразличия перед глазами, а оттенок его костюма.

***

Этим вечером мы с Валерианом остались наедине в его кабинете, в котором я провела так много пустых дней, исполненных одиночества. Я рассказывала ему о том, что творилось в Даарланде, пока его не было, а затем сидела всю ночь у его ног, положив голову ему на колени и слушая его прекрасный голос, читавший мне Достоевского. Когда наступил серый предрассветный час, он отложил книгу, запуская руку мне в волосы и гладя меня по голове.
— Эллие. — Тихо начал он. — Помнишь тот день, когда я говорил тебе о том, что я мог бы сделать тебя своей любовницей, потому что видел, как ты хочешь этого, но не стал, потому что, как моя ставленница ты представляла для меня большую ценность, у нас были иные отношения, более возвышенные, ведь приняв тебя, как свою ученицу, поставив тебя на один уровень с собой, как равную, как королеву Даарланда, я хотел показать тебе свое уважение?..
— Каждое твое слово я помню больше, чем что-либо, связанное со мной. — Я подняла голову, устремляя взгляд в пронзительные до помутнения рассудка серо-голубые глаза.
— Есть какой-то шанс, хотя бы совсем крохотный, что ты можешь забыть об этом так, будто я этого и не говорил?..
— Смотря, для какой цели это нужно…
Я закусила губу, не отводя взгляда от его божественного лица, замечая, как с каждым мгновением оттенок его глаз становится все более темным. Вожделение закипало в нем, подобно пенящейся волне, разбивающейся о берег с неистовой силой. В этом было нечто новое, непривычное. Помню, когда-то я даже говорила, что Валериан, страстно прижимающий к стене, это уже не Валериан, но это было до того момента, как я увидела это в его глазах. Огонь. Живой, пульсирующий огонь. Я знала, что все еще это был тот самый, мой Валериан, но и одновременно с этим, он был для меня чем-то новым. Увлекательной загадкой, неразгаданной тайной. Слова о том, что он мой, сорвались с губ так легко, будто бы я снова писала их на песке палочкой, а не говорила вслух ему. Отчего-то все запреты стали казаться мелкими и никчемными. В этом кабинете творилось нечто, чего не могло быть на самом деле, и от того сам воздух в помещении казался пропитанным сказкой. Я чувствовала его прерывистое дыхание на своей коже, когда он резким движением усадил меня к себе на колени, впившись огненным поцелуем мне в шею. Я закипала, вся становясь огнем, ощущая одновременно, как разрушаюсь и воскресаю из пепла, как феникс, потому что могу прикасаться к мужчине, которого жаждала, из-за смерти которого сошла с ума и убивала, терзала, пытала людей. Но теперь это все позади. И Лора была права. Я могла позволить себе шанс на счастье после всего, что было. Его поцелуи были чистым и непорочным пламенем, в котором я была готова столетия сгорать заживо. Его руки, касающиеся моего тела, казались мне льдом, потому что мой жар вышел из-под контроля. Да и сам факт того, что здесь происходило, был бесконтрольным. Я обвила ногами Валериана за талию, и вся отдалась на волю его силы и нежности. Ощущение веса его тела на мне, прикосновения ласкающих, но властных губ и рук, ощущение того, что мы стали единым телом, разрушительной энергией сломали глыбы льда, злобы и ненависти ко всему живому во мне. В тот вечер я знала, что созидательная энергия, порожденная нашей близостью, теперь позволит мне расцвести и начать жить заново, чтобы построить свою судьбу такой, какой я ее всегда видела…

Лора Уилсон-Дракула


Быть может, Вы удивитесь, но мы побывали на свадьбе Элени и Валериана. Да-да, никто в Даарланде не верил в возможность этого, но все увидели прекрасную невесту с каре-зелеными глазами в ее теле, данном ей от рождения, неизвестно как восстановленном, и жениха в его строгом сером. Едва по просьбе Элени зазвучали ритмы сербской музыки вместо Мендельсона, некий, не слишком трезвый и подозрительно похожий на моего мужа, субъект чуть не сбил его с ног с громогласным воплем «Папка-а-а-а-а воскрес». Позже недоразумения разрешились легко и просто. Это оказался Зербаган, сын графа Дракулы этого мира. В тот момент мне стало жаль, что он лишился отца в таком молодом для вампира возрасте, и мы так хорошо наладили контакт, что уже пригласили к себе наследного принца Дракулу в гости. И пусть это не мой сын, и даже не моего мужа, но кровь в нем все равно от Дракулы, и, в какой-то степени, я чувствовала себя обязанной парню. Тем более мои родные дети давно покинули замок, разойдясь кто куда, я сильно скучала по ним, и альтернатива гостя, близкого по крови, меня очень радовала…
Спустя несколько месяцев я получила весточку от Элени о том, что королева Даарланда ждет ребенка — преемника и наследника рода Моргентиль. Как издавна известно, женщины, рожавшие детей, потомков Иллиаса, чаще всего не переживали роды, но мы с тезкой Донецкой, как ведьмы, владеющие разной магической силой своих миров, должны были справиться с нехитрым заданием — помочь выжить и Элени, и ее сыну после родов.
Жизнь налаживалась, и я была счастлива при мысли о том, что смогла помочь обрести свое счастье той, которая уже не верила в его реальность. Счастлива при мысли о том, что нас обеих ждало светлое будущее после тьмы потерь и утрат, в которую нам обеим пришлось окунуться. Так и должна заканчиваться каждая сказочная история. Неугасимой верой в торжество любви и счастья на земле.


16-20.08.2016

@темы: Не закрывай глаза или Кошмарные Сказки 2019

09:52 

Possess me

Ветром коснуться б румянца ланит, Уст целовать твоих пьяный фарфор, Море в груди моей буйной шумит, Волны уносят мой дух на Босфор.
В английском языке слова passion (страсть) и possession (одержимость) имеют много общих букв в корне и схожи звучанием. В то время, как глагол possess в сочетании с личным местоимением me (я, мной) переводится, как «обладай мной». И в этой фразе заключена игра слов, потому что словосочетание может употребляться и в значении добровольного согласия жертвы на овладение ей и ее душой темной силой: бесом или демоном. Данный процесс именуют одержанием. И точно также эта фраза может быть употреблена в контексте сексуального характера. Так где же грань между страстью и одержанием демоном?.. Насколько удалены эти понятия друг от друга? Выключи свет и погаси свечи. И тогда все станет предельно ясно. Грани не существует. Страсть и одержимость — синонимы друг друга. А демон уже нашел и отвел себе потаенный уголок в недрах твоей души…

— Господи правый, упаси душу грешную раба твоего. Раньше я не верил, грешил, богохульствовал, предавался зеленому змию и прочим порокам человеческим, покуда не потерял мою Молли… После этого я потерял весь мир и себя самого. Если бы не моя дочь, я бы не сумел вновь расправить крылья и увидеть длань ангела-хранителя, распростертую над моей головой. Только ради моей Лоры я живу… Она — единственная моя отрада. И лишь ради нее я встал на этот путь. Корни зла слишком прочны. И это зло бродит не-мертвым и неупокоенным по земле. Господи, прости, что раньше я не верил в нечистые силы. Теперь я знаю, что они властвуют безраздельно. Смерть Молли это доказала. Ведь когда я всадил нож в сердце моей жены, она выглядела, словно оживший ужас. Она была похожа на мужчину. На неживого мужчину. Она передвигалась по-паучьи вниз головой и вверх всем корпусом, пока из ее груди изрыгались такие ужасные звуки, что малышке Лоре повезло, что она не видела смерть приемной матери. И только когда Молли умирала, сеть черных вен, дернувшись, сошла с ее лица, а неестественно вывихнутая набок челюсть встала на место. Умирающую жену в ее естественном обличии я держал на руках. Горе мне и грех. Я совершил ужасное деяние, убив Молли Уилсон, но если бы тварь, что в ней сидит, пробыла бы в живых еще хоть немного, Молли бы исчезла навсегда, вместе со своими мыслями, личностью и душой, навечно приняв облик Атранеля — одного из демонов Преисподней. И в том, что от нее осталось, не осталось бы ничего, что принадлежало Молли. Нечистая берет внешность живой души и, словно пластилин в пальцах, разминает ее, превращая в свою, и вот тогда-то от самого человека ничего не остается, даже воспоминаний. Лишь кожа, деформированная под внешность адской твари. Вместе со мной тогда находился в комнате мой полицейский и друг — Робин. Даже он не в состоянии сказать, чему именно свидетелем он стал в ту ночь, поэтому дело, лишь благодаря ему, не было открыто. Он сумел доказать, что Молли была буйно помешанной сумасшедшей и кинулась на своего мужа, Томаса Уилсона, с ножом, на который следом сама и напоролась. Так я не попал в тюрьму. И так я встал на путь истинный. Стал бороться со злом, наводнившим наш мир. Ради памяти Молли и ради Лоры… Молли была несчастна со мной в браке из-за моего разгульного образа жизни. И теперь мне никогда, сколько бы душ я ни спас, не избавить себя от чувства вины, испытываемого мной за то, что, как известно, темные силы одерживают верх только над потерянными и уставшими от жизни людьми… А Молли такой стала из-за меня… Но я не позволю, чтобы подобное случилось с Лорой…
Недавно с нашим соседом, Роджерсоном, случилась беда. Он слег, захворал, и как бы его жена ни старалась его выхаживать, заболел он смертельно. А склонившись над ним вплотную и увидев внезапно черные вены, скользящие змейками под кожей его лица, испуганная женщина призвала меня, на данный момент уже исполнительного священнослужителя. Право, имени этого демона никто не знает, но он силен. Он настолько силен, что стоило бы убить Роджерсона, чтобы изгнать адскую тварь из его сосуда навсегда. Но я больше не желал жертв… Если Бог снизошел до меня и позволил вылезти из кутежей и запоев ради дочери, я обязан не допустить горя, свалившегося на мою семью, в чужой дом. Я должен был спасти Роджерсона ради Уиллы во что бы то ни стало… Вооруженный лишь Библией, святым распятием и словом божьим, я заковал лучшего друга в освященные цепи и приволок вместе со своими адептами на освященную землю, под своды церкви. Стоило освященным цепям коснуться его, как он начал неистово кричать, вырываться, от него начал исходить сначала едкий дымок, затем дым повалил клубами. Черная сеть вен взбугрилась под его кожей на лице, а затем слегка загорелая кожа стала молочно белой. Светлые волосы деформировались в высокий темный конский хвост на затылке… Подселенец мог бы быть похож на цыгана-аристократа со спины, если не видеть его лица. Эбеновых, залитых цветом ночи глазных яблок… Столь же черных вен, перекатывавшихся под кожей, и ощеренной зубастой пасти, из которой демон изрыгал адские проклятия. При этом в левом его ухе светилась золотая серьга…
Я нервно одернул свой просторный черный балахон. Время адской твари навсегда покинуть моего друга. Взяв себя в руки и мысленно перекрестившись, я, Томас Беккет Уилсон, переступил порог церкви…
— Папа! — Донеслось издалека. Я раздраженно оглянулся. Лора, босая, словно на крыльях ангела летела ко мне. В белом воздушном платье она и сама была похожа на ангела. — Я с тобой.
— Не смей. — Я крепко сжал руку дочери в своей. — Ты даже не представляешь, как это опасно. Даже не представляешь, какой ужас таится сейчас под этой крышей.
Девушка, точно незнакомка, яростно тряхнула головой, от чего ее каштановые кудри рассыпались по плечам. В изумрудных глазах полыхнул огонь сопротивления. — Мне двадцать, и ты не в праве мне что-либо запрещать. Ты говоришь, что маму убил демон. Я должна видеть и знать, с чем мы имеем дело. В противном случае то, что случилось, будет значить, что ты — убийца собственной жены…
Лора, словно грациозная лань, проскользнула внутрь между мной и дверями церкви… Я, тяжело вздохнув, вошел следом.
Исчадие ада распростерлось на полу в кругу из соли, окрапленной святой водой, покуда мои братья по священной миссии уже начинали читать обряд изгнания…

— Exorcizamus te, omnis immundus spiritus, omnis satanica potestas, omnis incursio infernalis adversarii, omnis legio, omnis congregatio et secta diabolica, in nomine et virtute Domini Nostri Jesu Christi, eradicare et effugare a Dei Ecclesia, ab animabus ad imaginem Dei conditis ac pretioso divini Agni sanguine redemptis…

Лора уже была там, за спинами моих бравых соратников. Я медленно подошел ближе. Демон извивался, метался и плевал в образа, а когда он поднял голову, вздрогнули и отшатнулись даже мои помощники. Я перекрестился, а Лора вскрикнула, прижав ладонь ко рту. Черная слюна стекала из уголка его оскаленной пасти. Кожа из молочно-белой посерела и тоже начинала чернеть. Сеть вен обсидиановыми волнами ходила по, если еще можно назвать так лик зверя, его лицу. А в черных глазах, заполненных такой чернотой, которая была готова сочиться из глазниц, словно чернила, застыло изображение моей прелестной дочери в белом. Шипя всем телом, словно спекаясь заживо, и извиваясь, чудовище не сводило с нее глаз… Здесь не было уже ничего от Роджерсона, и, ей-богу, я забуду про дружбу. Если оно сорвется раньше, чем обряд экзорцизма будет завершен и захочет смерти моей дочери, я проткну сердце тьмы ножом без жалости. И пусть на моих руках уже будет умирать не оно, а мой друг, по крайней мере, оно будет низвергнуто в ад навечно. Резкий вопль боли чудовища перешел в хохот, а серая рука с черными когтями оставила на полу борозды, проехавшись по деревянному настилу. Гул этого голоса, кричавшего одновременно голосами и всех животных, и всех птиц, и разных людей, заставил полопаться витражные стекла…
— Убогий служитель своего божка. Думаешь, я, сорвавшись, убью твою дочку?.. Нет, Томас, мы с ней будем играть в веселые игры. — Тварь все еще деформировалась и не могла принять окончательно очертания цыганского аристократа. До сих пор промелькивал мой друг в моменты, когда оно слабело. Тут оно издало грохочущий хохот. — Сначала мы с ней поиграем в первую игру — в догонялочки… Когда я одержу победу, все эти слои белого гипюра полетят на асфальт, а затем, когда вторая игра подойдет к концу, твой лилейный цветочек лишится девственности. В конце третьей игры, дорогой Томас, я растрахаю ее дыру в черную межгалактическую бездну, находясь в которой если крикнуть, эхо годами будет отлетать от ее стенок. А потом будет четвертая и самая интересная игра. Насытившись ею, как девкой, я возьму скальпель и вот этими самыми руками срежу с нее второй слой, ее нежную кожу — полосу за полосой, а затем оставлю сочиться кровью на асфальте, полностью забрав и твоего Роджерсона.
— Проваливай в ад, чудовище! — Переполненный эмоций, я шагнул к исчадию ада, чтобы окропить святой водой из купели, как вдруг заметил переполненные ужаса глаза одного из моих помощников…
— Что ты… — Он не успел договорить. Демон лишь слегка взмахнул рукой, и, пролевитировав в воздухе, лучший друг моего детства, ударился головой о витражное стекло. Цепи, сдерживающие адского выродка, пали… Второго моего помощника отнесло к потолку, где центральное распятие приподнялось одним из краев, образовав пику, на которую и насадило его насквозь. Брызги крови ударили мне в лицо, когда я понял, что нарушил круг окрапленной святой водой соли. Коротко повернувшись к Лоре, чудовище криво усмехнулось, повелевая ей бежать, ибо он вскоре присоединится к игре. И пока я краем глаза видел, как моя смертельно перепуганная дочь, подбирая подолы юбки, бежит прочь из церкви, особо не напрягаясь, демон движением мизинца поднял меня в воздух.
— Убей… Пожалуйста. Только не трогай ее… Я отдаю тебе свою жизнь… Не трогай мою малышку, во имя тех дьяволов, которым ты служишь, заклинаю…
— Томас, Томас… — Лик зверя искривился в презрительной усмешке. — Я и так тебя убью. Но ты будешь умирать зная, что она — теперь моя малышка. И будь уверен, я ее проведу через такие дорожки, которые даже прожженным шлюхам из борделя не мерещились.
Отточенный щелчок пальцев, и хруст шейных позвонков оборвал воцарившуюся в церкви тишину. А затем тело грузно и неуклюже упало на пол…

***

Первая, вторая подворотня. Стук сердца заглушает стук крови в висках. Он идет по моему следу… Я пропала… Мне конец. Там, в церкви, наверняка, погиб мой отец, а теперь и меня ждет неминуемое… И неизвестно, какие пытки, прежде, чем он дарует мне смерть… Лучше бы сразу смерть…
— Да что ж вы все так торопитесь умирать. — Ехидная усмешка. Демон возникает у противоположной стороны стены подворотни. — В мире столько красивого: музыка, искусство, природа, а вы все смерть да смерть…
Подойдя ко мне вплотную он сдавливает серо-черными пальцами мои виски, и там в глубине подсознания я вижу его, вернее то, каким он мог быть, будучи человеком. Слегка бледен. Черные волосы собраны в высокий конский хвост. Несколько прядей спадает по сторонам лица. В левом ухе золотая серьга. Волевые и мужественные заостренные скулы. Резкие черты лица. Весь в черном. И я в одежде Кармен. Черно-красный… Танец трагедии… Фламенко…
— Ты убил моего отца. Прекрати насылать видения! Я тебя ненавижу! И уж танцевать-то точно бы не стала.
— Да не грусти ты так по отцу-то… — Он недобро усмехнулся, и я вырвалась из видения, снова оказавшись в неуютном переулке под желтовато-зеленым свечением фонаря, вжатой демоном в стену кирпичного дома. Из глаз его словно лилась чернота, пока несколько рядов острых белых зубов мелькали в приоткрытом оскале серых губ. — Ненадолго разошлись ведь. Скоро встретитесь.
Прихватывая губами кожу моей шеи, он медленно освобождал меня от платья.
— Декольте в белом умопомрачительно. Даже интересно, что там внутри.
С этими словами он сорвал мою одежду с плечей и груди, сжимая серыми когтистыми лапами мою грудь. Продвигаясь все ниже, он обеими руками сдавил меня внизу живота через ткань. Я только тихо вздохнула, чувствуя, как предательская влажная волна начинает огнем гореть у меня внутри. Тяжело дыша, я извивалась в его руках. Но он держал крепко, не отпуская. Порвав тонкую ткань трусиков и закинув мою ногу себе на бедро, он со смехом рванул обеими руками мои половые губы в разные стороны, проникая внутрь сначала одним пальцем, затем двумя, а затем и всей кистью. Я откинулась на стену, громко выдыхая боль. А больно было невыносимо. Стоны мучения слились вперемешку со стонами желания, покуда демонская ледяная плоть не погрузилась в меня, вызывая уже хрипы с пеной на губах.
— А правда-то до безобразия проста. — С притворным вздохом добавил он. — Девочки современности так падки до сил зла, что чтобы их получить и исхитряться-то уже не надо. Не надо больше часами просить разрешения, чтобы получить сосуд. Раньше хотя бы за обещание власти и всего мира на тарелочке и парни, и девушки разрешали использовать их тело. А сейчас девочкам уже не нужна власть над миром. Они хотят лишь тайной грязной и распутной влажной страсти. С кем-нибудь, кто выглядит немного как рок-звезда. Даже пусть этот кто-то пару минут назад и свернул шею их отцу… Тебя не волнует, что те служки в церкви, включая твоего папочку, сейчас бы тебя назвали шлюхой Сатаны, а, милая?.. — Зажав в когтистой лапе мой подбородок, он резко рванул мою голову набок, и черный раздвоенный влажный язык заскользил по моей шее, а затем — ложбинке груди.
— Что ты хочешь? Чтобы я молила? Боялась? Велела убрать свои лапы? Чувствовала угрызения совести? — Я тяжело дышала, тихо стеная, откинувшись на кирпичную кладку и отирая пот со лба. — Мне все равно скоро не жить, так закончи уже…
Последние слова я практически прорычала, цепляясь за волосы адского отродья пальцами, вжавшись в него бедрами и ритмично двигаясь ему навстречу.
— Знаешь, а ты мне даже нравишься. — Усмехнулся он, снова оскалив ряды острых зубищ. — Не разменивалась на кого попало, даже до сих пор была невинна. Думаю, мы с тобой еще пообщаемся перед сдиранием кожи с твоей милой мордашки…
Две чернильных бездны вместе с кривой и мертвой полуухмылкой застыли в миллиметре от моего лица, ловя звук моего посторгазменного тяжелого и прерывистого дыхания… А по моей щеке скатилась полумертвая слеза, покуда наслаждение огненной волной сдавливало череп и каждую жилку и венку моего тела. Терять мне, кроме моей души, теперь было уже, действительно, нечего. А в сущности… Да кому она нужна, эта душа…

16.06.2016

@темы: Не закрывай глаза или Кошмарные Сказки 2019

19:59 

Появилась вот прядка седая, и Луна мне уже не нужна

Ветром коснуться б румянца ланит, Уст целовать твоих пьяный фарфор, Море в груди моей буйной шумит, Волны уносят мой дух на Босфор.
Смеркалось. Густые тени медленно сползали на землю по кронам деревьев. В воздухе стоял запах пряной свежести, а листва в этот один из последних дней мая прельщала взгляд насыщенностью и разнообразием зеленых красок, красок после дождя... Сухонькая старушоночка с лицом, сморщенным, словно высохший персик, стояла и смотрела в водную гладь, перегнувшись через перила белого моста. Где-то неподалеку хор бабулек в разноцветных ветровых курточках заладил до дрожи на разные голоса складную песню о любви.

— Я когда-то была молодая,
Мне в окошко светила луна,
Появилась вот прядка седая,
И Луна мне уже не нужна...

Улыбнувшись, седая бабуля с глазами самых зеленых изумрудов оправила цветастый платок на плечах, и слегка дрогнула. Наверное, от холода. Наверное... Теперь здесь туристическая зона. Когда-то, когда она была еще молода, стройна и темноволоса, это было самое одинокое место в мире, а теперь... Из приемников издалека доносилась музыка, а на опушке леса танцевала разноцветная молодежь. Сколько же времени прошло. Сколько...
Зябко поежившись под каплями закрапавшего и все усиляющегося дождя, она отрывисто бросила монетку в водную гладь и медленно, сгорбившись и смахнув слезу, сошла с моста и пошла через лес... Пройдя мимо хора старушек и тихо сказав им "спасибо", она двинулась дальше... Когда-то и лес был непроходимой чащобой. А теперь... Его единственная пещера давно снесена, и тут, и там видны баскетбольные и футбольные площадки. Теперь это парк развлечений для обычных людей. Время идет своим чередом. Что же... Так бывает. Случается...
Она неторопливо пересекла лесополосу под зябким дождем и вышла в сад. Хотя бы здесь все осталось нетронутым...
Приоткрыв дверь в белую, увитую розами беседку, она медленно опустилась на лавку, украдкой коснувшись ладонью ее поверхности, будто вспомнив о чем-то. Почти семьдесят лет прошло, как она отказалась от бессмертия. И в этом что-то было... Чувствовать все будто бы в последний раз. Стоять под ветром и думать, а коснутся ли завтра еще ее иссушенного старостью лица капли дождя или уже нет... Но оно стоило того. Конечность жизни придает ей красок.
Стараясь не думать о плохом, она подняла взгляд на алые розы, шипами овивавшие стены беседки. Появилась вот прядка седая, и Луна ей уже не нужна...
— Дорогая, сколько можно говорить, чтобы одевалась теплее. Простудишься...
Старческий и дребезжащий, но хорошо узнаваемый голос. Подняв голову, она увидела его. Трость в руке, темный пиджак, потрепанная кепка и седые волосы, собранные в хвост под эту самую кепку. И его лицо изъели морщины без жалости и пощады. Время никого не щадит. Но темные глаза исполнены любовью. А в руках бежевое кашемировое пальто, которое он накидывает ей на плечи. Сев рядом и приобняв, он кладет ей голову на свое плечо.
— Столько лет. Как его только моль не съела... — Ее улыбка искренняя, а в зеленых глазах светятся отраженные лучики солнца, проглядывающего сквозь дождь. Дождь ведь не вечен. Ничто не может длиться вечно. Как и их жизнь. Они и так прожили по ее насыщенности жизней десять людей обычных. И это стоило того, чтобы увидеть родных внуков... Маленький темноволосый мальчишка с подрастающими и уже забранными в хвостик волосами пробегает мимо с будто бы всамделишным кинжалом. Он грозно потрясает им в воздухе своей маленькой ручонкой, грозно насупив брови и выкрикивает: — Я не боюсь тебя, Дэнелла. Ты будешь громко плакать!
Заметив, наконец, своих деда и бабушку, маленький черноглазый сорванец кидается к ним. Старичок встает с места и ловит его в распростертые объятия.
— Деда! Деда! — Кричит малыш, потрясая игрушкой и раскрасневшись. — Я победил! Я победил дочь дракона! Посмотри, какой у меня меч! Я хочу стать настоящим воином! Деда! Ты же научишь меня! Ты же можешь! Правда?!
— Арти. — Старик из последних сил пытается сохранить серьезный вид. — Во-первых, где твоя куртка? Во-вторых, боюсь, что твоя бабушка убьет твоего деда, если ты подашься в воины.
— Зачем куртка, деда! Дождь не будет идти всегда! — Заливисто расхохотавшись, Арти убегает прочь, помахав ручонкой бабушке.
— Дождь не будет идти всегда. Он прав. — Замечает она. — Как же он на тебя похож...
— Зато имя ему давала ты, и все мы знаем почему. — С улыбкой оборачивается он к ней, пока она с трудом поднимается с лавки, еле разгибая спину и преодолевая боль в коленях.
— Посмотри во что превратили наш лес.
— Цивилизация не стоит на месте. — Замечает он, обнимая ее за талию сзади. Что-то маетно еще дернется в ней, и вот она, словно сухая тросточка, вся выгибается в его руках, словно вспоминая о чем-то. Он улыбается, но ничего не говорит.
— Как молоды мы были... Все ушло... Понимаешь, все ушло. Даже жаль...
— Не ударяйся в воспоминания. Мне до сих пор больно держать челюсть в стаканчике, когда столько веков моих зубов боялся весь мир. Но знаешь что? К черту все это. Так лучше. Сколько ошибок я совершил. Пока ты ценила меня, а я тебя совсем не ценил. А в итоге?.. У меня ведь есть только ты. И Арти... — На миг его лицо ожесточилось, и в черных глазах блеснул долго запечатываемый на все замки, но негасимый черный пламень.
— Это все уже не важно. — Сморщенная рука старушки с обручальным кольцом в форме переплетенных крыльев двух летучих мышей сжала высохшую руку старика с перстнем, украшенным символом Ордена Дракона. — Дождь не будет идти всегда. Так давай дождемся сегодня Луны...
— Не правы были те старушки. — Тихо добавила она, лишь для себя, заправив поседевшую прядь за ухо. — Появилась пусть прядка седая... Но Луна все еще... Все еще мне нужна...
До полуночи, не сомкнув усталые за день глаза и не согнув спин, они сидели, надолго замерев в молчании, в беседке и ждали восхода серебряного солнца ночи. Не смотря на дождевые кучевые облака, сегодня Луна вышла на небосклон. Она не смогла не оправдать их ожиданий. Ей было просто не позволено так поступить. Ведь, может статься, (а кто узнает?..), что двое седых стариков в эту ночь в последний раз встречали Луну...

22.05.2016

@темы: Не закрывай глаза или Кошмарные Сказки 2019

11:16 

Личный сорт Георгина

Ветром коснуться б румянца ланит, Уст целовать твоих пьяный фарфор, Море в груди моей буйной шумит, Волны уносят мой дух на Босфор.
#AU #L #R

Во­ро­ва­то и зат­рав­лен­но ог­ля­ды­ва­ясь, я свер­ну­ла на од­ну из уз­ких уло­чек, в тем­ную под­во­рот­ню. В Мос­кве, на са­мом де­ле, та­кие мес­та встре­тить — ред­кая ред­кость, но ес­ли очень пос­та­рать­ся — то воз­мож­но. Всег­да най­дет­ся, что про­ти­во­пос­та­вить яр­кой и пом­пез­ной Крас­ной Пло­ща­ди или ни­ког­да не за­мол­ка­юще­му и пес­тря­ще­му мни­мы­ми та­лан­та­ми Ар­ба­ту, на ко­то­ром я так лю­би­ла гу­лять и да­же од­наж­ды окон­чи­ла кур­сы ан­глий­ско­го язы­ка. На ко­то­ром свое ис­кусс­тво бы­ли го­то­вы пре­зен­то­вать от ма­ла до ве­ли­ка, вклю­чая пес­ни и пляс­ки ин­дей­цев, об­ла­чен­ных в перья и бу­сы… И вот од­но из та­ких мест… По­ра­зи­тель­ный кон­траст… Мер­зкий-пре­мер­зкий спаль­ный рай­он, зат­руд­ня­юсь ска­зать как да­ле­ко от стан­ции мет­ро «Ди­на­мо», тес­ный про­уло­чек — двум лю­дям не ра­зой­тись, всю­ду му­сор… И толь­ко что что-то хрус­тну­ло под каб­лу­ком мо­ей туф­ли. Одер­нув на се­бе ко­жа­ную чер­ную кур­тку, я бро­си­ла взгляд под но­ги. Шприц… Брр… Ка­кая мер­зость. Хо­тя. Не мне су­дить зап­лу­тав­шие и не на­хо­дя­щие вы­хо­да из сво­его сос­то­яния ду­ши, ко­то­рые ку­выр­ком ле­тят в без­дну, бес­силь­ные что-ли­бо пред­при­нять. Я са­ма бы­ла та­кой. Прос­то, до это­го мо­мен­та, еще не па­да­ла так низ­ко. А те­перь… Все де­ло в том, что нор­маль­ные де­вуш­ки мо­его воз­рас­та за­кон­чат шко­лу, кол­ледж, уни­вер­си­тет, за­ве­дут пар­ня, со­ба­ку, му­жа, со­рок ко­шек и жи­вут се­бе при­пе­ва­ючи, иног­да на­ро­чи­то об­ре­чен­но взды­хая под тя­жестью бре­ме­ни бы­то­вых за­бот… А вот Ло­ле всег­да че­го-то осо­бо­го не хва­та­ло…
Чувс­твуя се­бя урод­кой сре­ди ус­пеш­ных и бла­го­по­луч­ных де­ву­шек сво­его воз­рас­та, я умуд­ря­лась од­нов­ре­мен­но уве­рять всех вок­руг и се­бя в том, что мне аб­со­лют­но нет де­ла до то­го, кто и как жи­вет и ре­али­зу­ет се­бя, со­че­тая это с лю­той и жел­чной не­на­вистью ко все­му, что дви­жет­ся. Что же ста­но­вит­ся при­чи­ной от­кло­не­ния от нор­мы? Ал­чность, за­висть, се­реб­ро­лю­бие, ма­те­ри­аль­ные цен­нос­ти?..
Лю­бовь. Та­кая, ка­за­лось бы, жи­вот­во­ря­щая си­ла, а тол­ка­ет но­гой в спи­ну пря­мо в про­пасть, ес­ли не вза­им­на. Мы друг дру­гу ник­то. Он — бо­ге­ма, а я раз­гре­баю свое дерь­мо день ото дня, ло­мая поз­во­ноч­ник тя­жестью чувств, ра­бо­ты, таб­ле­ток для ус­по­ко­ения и ху­до-бед­ной ре­али­за­ции нес­бы­точ­ных грез во снах и меч­та­ни­ях.
Еще Фрейд в свое вре­мя го­во­рил, что «ил­лю­зии прив­ле­ка­ют нас тем, что из­бав­ля­ют от бо­ли, а в ка­чес­тве за­ме­ны при­но­сят удо­воль­ствие. За это мы дол­жны без се­то­ва­ний при­ни­мать, ког­да, всту­пая в про­ти­во­ре­чие с частью ре­аль­нос­ти, ил­лю­зии раз­би­ва­ют­ся вдре­без­ги.» Так вот. Я не при­ни­ма­ла ос­кол­ки. Я не же­ла­ла их прек­ра­щать. Каж­дый раз, как я вы­ны­ри­ва­ла из них на зем­лю, мне бы­ло так боль­но, что аго­ния су­до­ро­гой ло­ма­ла мой поз­во­ноч­ник. Каж­дый день я на­по­ми­на­ла се­бе, что да­же ес­ли еще раз поз­во­лю ожи­вить его об­раз в под­соз­на­нии — это все рав­но ни­че­го не даст для жиз­ни, и каж­дый день внут­рен­ний тре­мор про­сил сде­лать это в пос­лед­ний раз. Бо­жил­ся пос­ле это­го сра­зу же поз­во­лить все бро­сить, пе­ре­чер­кнуть и за­быть. Толь­ко ес­ли раз­ре­шу се­бе сно­ва в ви­де­нии на ко­рот­кое вре­мя опус­тить го­ло­ву на его пле­чо. Ве­ря се­бе, я вы­пус­ка­ла его об­раз, си­де­ла по пол­дня, как кук­ла со стек­лян­ны­ми гла­за­ми — боль­ше там, чем здесь, на­де­ясь, что внут­рен­ний го­лос, ко­то­рый обе­щал, что ес­ли я это сде­лаю — это бу­дет в пос­лед­ний раз, но ни­че­го не же­ла­ло за­кан­чи­вать­ся. Вер­нув­шись в ре­аль­ность из прис­ту­па, чувс­твуя опу­ха­ющие и го­ря­щие из-за одут­ло­ва­тос­ти паль­цы (воз­мож­но, еще ка­кой-то приз­нак нер­вно­го син­дро­ма), я в ярос­ти ки­да­лась на внут­рен­нюю суб­стан­цию, обе­щав­шую мне по­кой и заб­ве­ние, но она толь­ко по­жи­ма­ла пле­ча­ми. Дес­кать — вы­пус­ти­ла де­мо­на по­гу­лять лишь по­то­му что сла­бая, нич­тож­ная и за­ви­си­мая, а ни­ка­ко­го кон­ца, по край­ней ме­ре в этот раз, ждать не сто­ит. Так я за­ни­ма­лась са­мо­об­ма­ном и кор­ми­ла се­бя ложью на­деж­ды пос­лед­не­го ра­за день за днем и ме­сяц за ме­ся­цем. Но при всем том, нас­коль­ко это бы­ло без­на­деж­но и пло­хо, так­же на зем­ле не бы­ло при­ду­ма­но и ни­че­го луч­ше­го… Сде­лать то, что не поз­во­ле­но. Об­нять и за­ме­реть в не­под­виж­нос­ти. Знать, что да­же ес­ли все ми­ры рух­нут в этот мо­мент, эту ру­ку ты ни за что не от­пус­тишь. Это бы­ло сказ­кой… Сказ­кой, ко­то­рая при­ве­ла ме­ня в эту под­во­рот­ню… Пос­лед­нее вре­мя он не при­хо­дил. Он да­же в мо­ем соз­на­нии по­ки­нул ме­ня. Я ора­ла так, что ло­па­лись стек­ла ил­лю­зор­но­го ми­ра, зва­ла, бе­жа­ла по раз­ным до­ро­гам до стер­тых в кровь ног. Он ис­чез. Да кто его фаль­ши­вой про­ек­ции во­об­ще пра­во дал ме­ня бро­сать?.. Кро­ме то­го, что бы­ло в под­соз­на­нии, у ме­ня в жиз­ни ни­че­го ведь не бы­ло. А те­перь ус­коль­за­ло и это. Но нель­зя поз­во­лить это­му ис­чез­нуть на­сов­сем… Нель­зя. Я вер­ну ил­лю­зии на­зад. И он вер­нет­ся. Нуж­но прос­то что-то силь­нее снов, силь­нее мо­их таб­ле­ток. Хоть что-то…
— О, цы­па приш­ла. — Раз­дал­ся ти­хий нас­меш­ли­вый го­лос за мо­ей спи­ной, и я рез­ко обер­ну­лась.
Двое па­ца­нов лет шес­тнад­ца­ти в неп­ри­мет­ных се­рых кур­тках сто­яли по­за­ди ме­ня.
— Глянь. — Один дру­го­го тол­кнул в бок. — На­фу­фы­рен­ная вся. Ко­жан­ка, крас­ная по­ма­да, длин­ные во­ло­сы. Де­вуль, не ошиб­лась ча­сом ули­цей?.. Сей­час ведь… Ра­но тем­не­ет. В бе­ду по­пасть не бо­ишь­ся?..
Пе­рег­ля­нув­шись, они още­ри­лись. Из че­го мог­ло сле­до­вать толь­ко од­но. Единс­твен­ной бе­дой в этом уз­ком, как щель мо­наш­ки, за­хо­лус­тном пе­ре­ул­ке мог­ли быть толь­ко эти двое.
— Мы с Ва­ми об­ща­лись ВКон­так­те. — Я пос­та­ра­лась при­дать сво­ему го­ло­су хо­тя бы по­до­бие уве­рен­нос­ти. — У вас есть то­вар. У ме­ня — пла­та. Я за Ге­ор­ги­ном сю­да при­еха­ла, а не тре­пать­ся. Таб­лет­ки при вас?
— Глянь, а ей па­лец в рот не кла­ди. — Рас­сме­ял­ся тот, ко­то­рый в се­ти на­зы­вал се­бя Са­нек Бес­фа­миль­ный. — Чем же ты зап­ла­тишь за столь уни­каль­ный то­вар, не вы­зы­ва­ющий при­вы­ка­ния?.. Мо­жет быть, на­ту­рой?
Гру­бая ру­ка бес­пар­дон­но схва­ти­ла ме­ня за кур­тку и под­та­щи­ла к се­бе.
— Ой да лад­но те­бе, Са­ныч, у нас и так проб­лем хва­та­ет. Хо­чешь, что­бы еще из­на­си­ло­ва­ние при­па­яли?.. И так-то по краю хо­дим. — Вто­рой был ме­нее вы­зы­ва­ющим. Его кры­си­ные глаз­ки зат­рав­лен­но об­ша­ри­ва­ли пе­ре­улок на пред­мет мен­тов­ки. Ка­за­лось, он хо­тел толь­ко, что­бы все по­быс­трее за­кон­чи­лось. Чем и пон­ра­вил­ся мне ку­да боль­ше сво­его мер­зко­го при­яте­ля.
— Ла­пы прочь. — Про­ши­пе­ла я, с раз­ма­ху уда­ряя по ру­ке, ко­то­рая все еще сжи­ма­ла, точ­но в тис­ках, край мо­ей кур­тки. За­тем я сня­ла с шеи зо­ло­той крес­тик и зо­ло­тую це­поч­ку. Пос­ле — вы­та­щи­ла из ушей зо­ло­тые се­реж­ки.
Не­хо­тя от­пус­тив ме­ня, Са­нек Бес­фа­миль­ный при­нял мою пла­ту, вру­чив мне па­кет с де­сятью бе­ло-ро­зо­вы­ми кап­су­ла­ми, на вид ни­чем не от­ли­чав­ши­ми­ся от тран­кви­ли­за­то­ров, раз­ве что чуть боль­ше раз­ме­ром.
Креп­ко за­жи­мая в ру­ке свою единс­твен­ную па­на­цею и на­деж­ду, я раз­вер­ну­лась и пош­ла прочь. Каб­лу­ки гул­ко сту­ча­ли по ас­фаль­ту, слов­но че­чет­кой от­би­вая каж­дый шаг на уров­не сер­дца. Спа­се­на… Хо­тя бы на вре­мя…

***

Нас­та­ли тя­же­лые тру­до­вые буд­ни. Нес­коль­ко сот­руд­ни­ков ска­за­лись нез­до­ро­вы­ми, и ме­ня при­па­ха­ли ра­бо­тать всю не­де­лю по две­над­цать ча­сов без вы­ход­ных. На пя­тый, шес­той и седь­мой день мой ор­га­низм так ус­тал, что пе­рес­тал пор­тить мне су­щес­тво­ва­ние пла­но­вы­ми прис­ту­па­ми. До за­вер­ше­ния седь­мо­го дня бы­ло ру­кой по­дать. Бес­цель­но гля­дя в мо­ни­тор но­ут­бу­ка, ус­тав­шая до­нель­зя, я вы­та­щи­ла из кар­ма­на таб­лет­ку Ге­ор­ги­на. Ви­тя — тот са­мый вто­рой из пе­ре­ул­ка, го­во­рил, что я ни­че­го да­же не по­чувс­твую, при­няв. Прос­то все ста­нет рез­ко ина­че. Боль из гру­ди уй­дет. Ухо­ди. Ухо­ди, прок­ля­тая. Не ле­жи кам­нем на мо­их клю­чи­цах, ве­рев­кою на шее мо­ей не ви­си. Я так не мо­гу боль­ше. Пле­вать ему на ме­ня, а мне жиз­ни без не­го две­над­цать лет уж нет. В ми­ре нет спра­вед­ли­вос­ти. Хоть стра­дай, хоть всю се­бя болью из­гры­зи, ты все рав­но ни­че­го не зас­лу­жи­ла кро­ме ста­рос­ти и смер­ти в оди­но­чес­тве. Сте­рев на­бе­жав­шую сле­зу и вы­дох­нув на­ро­чи­то гром­ко, я за­ки­ну­ла бе­ло-ро­зо­вую кап­су­лу в рот…
Ни­че­го не по­ме­ня­лось. Сна­ча­ла все бы­ло, как и бы­ло. Стул, стол, но­ут­бук и стой­ка ре­гис­тра­ции. А по­том все это прос­то ис­чез­ло. По­яви­лась лишь тем­ная ком­на­та с лу­чом сол­нца в ее се­ре­ди­не. Луч этот па­дал от­ку­да-то с по­тол­ка в центр сце­ны. За гранью соз­на­ния Ло­ла ис­чез­ла, и по­яви­лась ка­кая-то иная я. Я в чер­ном тан­це­валь­ном платье. И Ро­мул в цен­тре этой сце­ны в лу­чах све­та… В бе­лой ру­баш­ке, рас­стег­ну­той на две пу­го­ви­цы. Сер­дце оне­ме­ло и за­мер­ло… Ге­ор­гин ра­бо­та­ет. Он вер­нул мне мою лю­бовь, спус­тя столь­ко вре­ме­ни. На по­хо­ло­дев­ших нег­нув­ших­ся но­гах я, мол­ча, по­дош­ла к не­му и за­жа­ла его ли­цо меж­ду ла­до­ней, скло­нив го­ло­ву на его грудь и хищ­но вды­хая в лег­кие, впи­ты­вая его за­пах. За­тем мои ру­ки кос­ну­лись его от­кры­той шеи, и я поч­ти приль­ну­ла к ней гу­ба­ми, в же­ла­нии по­це­ло­вать каж­дую вен­ку, по­чувс­тво­вать пульс под гу­ба­ми… Ро­мул. Что ты де­ла­ешь со мной… Там, сна­ру­жи, я не­на­ви­ди­ма все­ми, и са­ма всех не­на­ви­жу, но здесь, внут­ри, в дан­ный мо­мент и ра­не­ное жи­вот­ное не смог­ло бы по­чувс­тво­вать се­бя столь ра­ни­мым и у­яз­ви­мым. От­кры­тым. Ды­ша­щим пол­ной грудью. И зна­ющим, что ни на что иное эту ми­ну­ту, этот миг бы не про­ме­ня­ла ни­ког­да в жиз­ни… Од­но ко­рот­кое мгно­ве­ние. Это бы­ло лишь од­но ко­рот­кое мгно­ве­ние. Ко­то­рое сто­ило жиз­ни, ста­рос­ти и веч­нос­ти в оди­но­чес­тве. И, стоя здесь и сей­час, я по­ни­ма­ла по­че­му. По­то­му что дос­тро­ить мою раз­би­тую и ис­ка­ле­чен­ную ду­шу до це­лой не спо­со­бен ник­то, кро­ме те­бя, жизнь моя. И по­то­му что и в не­бе­сах без Бо­га не так пус­то, как мне на этой выж­жен­ной дот­ла зем­ле с дру­гим че­ло­ве­ком…
Я не шеп­та­ла эту ис­по­ведь. Она про­ли­лась в под­соз­на­нии ме­те­орит­ным дож­дем, и он, ка­жет­ся, да­же ее ус­лы­шал… Но, на это аб­со­лют­но не хва­ти­ло вре­ме­ни.
Рва­ну­ла Ас­ту­рия. Ис­пан­ский та­нец в вер­сии рок-опе­ры…
Там, где Ас­ту­рия. Там, где сер­дце. Там, где Бис­кай­ский за­лив. На гра­ни­це с ог­ром­ны­ми во­да­ми, встре­ча­ющи­ми рас­свет и за­кат ежед­нев­но. Ас­ту­рия. Та­нец не­вы­но­си­мо­го же­ла­ния, страс­ти и слад­кой, ще­мя­щей бо­ли…
Его взгляд опу­щен, а рес­ни­цы дро­жат. На ли­це зас­ты­ло вы­ра­же­ние по­лу­бо­ли-по­лу­ус­та­лос­ти-по­лу­сос­ре­до­то­чен­нос­ти.
Ас­ту­рия. Го­ни впе­ред…
Его ру­ка зас­тав­ля­ет мою шею прог­нуть­ся вниз, и, вы­ныр­нув из-под нее, я кру­жусь вок­руг се­бя. Раз­ги­ба­юсь и боль­ше не пря­чусь. На миг ка­рие гла­за встре­ча­ют­ся с го­лу­бы­ми гла­за­ми са­мо­го чис­то­го ль­да. Уй­ди… Ухо­ди… Его ру­ка за­ми­ра­ет в жес­те, обоз­на­ча­ющем пой­ти прочь. Но, зай­дя со спи­ны, я с не­че­ло­ве­чес­кой си­лой сво­жу ру­ки под его грудью, при­жав­шись ще­кой к спи­не, по­ка од­на моя но­га уже по­ко­ит­ся на его бед­ре. Не го­ни ме­ня…
Там есть за­лив… Там столь­ко во­ды, что мож­но ей зах­леб­нуть­ся…
Я стис­ки­ваю ру­ки так, что да­же удив­ля­юсь, что не слы­шу хрус­та груд­ных ре­бер.
Ас­ту­рия… Моя сказ­ка на­яву.
Неб­реж­но раз­лох­ма­чен­ные свет­лые во­ло­сы пах­нут яб­лоч­ным аро­ма­том шам­пу­ня и но­чи. Сно­ва ре­ша­ющий жест, по­ве­ле­ва­ющий уй­ти прочь. Му­зы­ка ста­но­вит­ся ка­ка­фо­ни­ей и бе­зумс­твом зву­ка, за­ти­хая, и де­лая единс­твен­ный рез­кий ры­вок, на ко­то­рый мои каб­лу­ки от­ве­ча­ют че­чет­кой. Удар каб­лу­ком, два, три. Каж­дый ры­вок ме­ло­дии зас­тав­ля­ет что-то в гру­ди при­под­нять­ся и рух­нуть. Буд­то бы с вы­со­ты в са­мую про­пасть. Ро­мул… Ты мне вмес­то от­ца, ко­то­ро­го ни­ког­да не бы­ло, не­рож­ден­но­го бра­та и сы­на, ко­то­ро­го мне ни­ког­да не про­из­вес­ти на свет… Ро­мул… Будь мо­им… На взвиз­ге но­ты взвиз­ги­ваю и я са­ма, па­дая к его но­гам и вцеп­ля­ясь обе­ими ру­ка­ми в них. Пусть. Пусть те­бе бу­дет боль­но. Ви­дит Бог. Ме­ня ник­то не жа­ле­ет. Мои кос­ти омы­ва­ет Бис­кай­ский за­лив да­ле­ко, да­ле­ко от­сю­да, без­жа­лос­тно швы­ряя их о бе­рег. Ты. Ты ну­жен мне для веч­нос­ти. Я без те­бя не смо­гу…
Ас­ту­рия…
И он сог­ла­ша­ет­ся. Все так­же без­мол­вно рыв­ком ста­вит ме­ня на но­ги и кла­дет ру­ки мне на по­яс­ни­цу. Шаг впе­ред — и я по­да­юсь на­зад. Шаг на­зад — и я нас­ту­паю. Ры­вок той са­мой бе­зум­ной но­ты, и моя го­ло­ва зас­ты­ва­ет прак­ти­чес­ки у по­ла, по­ка та­лия из­ви­ва­ет­ся в его го­ря­чих ру­ках. Здесь я ли­ше­на ма­лей­ших не­дос­тат­ков внеш­нос­ти. Здесь я иде­аль­на, слов­но мо­ло­дая ис­пан­ка. Встав на од­но ко­ле­но и вце­пив­шись в мои бед­ра, за­тем он под­ни­ма­ет ру­ки все вы­ше по мо­ей спи­не к ло­пат­кам. За­тем под­ни­ма­ет­ся в пол­ный рост, и на­ши ли­ца в де­мон­ском пла­ме­ни Ас­ту­рии ока­зы­ва­ют­ся в мил­ли­мет­ре друг от дру­га. Этот по­жар — это аго­ния ду­ши. Бли­зость, пусть и на­ве­ян­ная Ге­ор­ги­ном, о чем я да­же и пе­рес­таю пом­нить, го­ря­чим ог­нем ле­тит по ве­нам, вы­ре­зая двой­ное «Р» на шра­ма­ми изук­ра­шен­ном мо­ем сер­дце. А по­том де­мо­ны Гойи ли­ша­ют нас соз­на­ния в вер­те­пе. Ас­ту­рия бь­ет по ис­ка­ле­чен­ным моз­гам. Каж­дый шаг в тан­це, слов­но по но­жам. Ско­ро му­зы­ка по­дой­дет к кон­цу. Он не дол­жен уй­ти. Ро­мул не дол­жен ме­ня по­ки­нуть. Пос­лед­ний удар и че­чет­ка мо­их чер­ных туф­лей. Я еще сжи­маю его пред­плечья в сво­их дро­жа­щих ру­ках, не же­лая их вы­пус­тить да­же, что­бы сте­реть пот с из­мож­ден­но­го че­ла. Еще ми­ну­та. Ге­ор­гин. Не от­пус­кай ме­ня. Не от­пус­кай нас…
— Де­вуш­ка, из­ви­ни­те, Вы еще ра­бо­та­ете?
Я мед­лен­но, в бес­си­лии от­ры­ваю взгляд от вып­лыв­ше­го из ть­мы мо­ни­то­ра но­ут­бу­ка. До зак­ры­тия офи­са еще со­рок ми­нут, а шаль­ной по­лет Ге­ор­ги­на прод­лил­ся все­го пол­ча­са. Раз­до­са­до­ван­но по­ни­мая, что де­вять кап­сул счастье мне на­дол­го не рас­тя­нут, а зна­чит я по­па­ла в ед­кий кап­кан нар­ко­ма­нии по­жиз­нен­но, и еще од­но прок­ля­тие сва­ли­лось на мою го­ло­ву, и вновь из-за Ро­му­ла, я под­ни­маю гла­за на све­сив­ше­го­ся над стой­кой ре­гис­тра­ции муж­чи­ну кав­каз­ской на­ци­ональ­нос­ти, же­лая, что­бы он по­го­рел вмес­те со всем этим кля­тым ми­ром в без­дне Пре­ис­под­ней. Оп­ра­вив оран­же­вый шар­фик на шее, став­ший душ­ной удав­кой, де­жур­ным, буд­нич­ным то­ном спе­ци­алис­та-про­фес­си­она­ла, при­вык­ше­го ра­бо­тать бесс­трас­тно, да­же ес­ли это не­об­хо­ди­мо де­лать и не­де­лю под­ряд без вы­ход­ных, не вы­но­ся дур­но­го нас­тро­ения за пре­де­лы шир­мы под­соз­на­ния, я про­из­но­шу лишь па­ру фраз, впол­не при­выч­ных для на­шей ком­па­нии при об­ра­ще­нии к кли­ен­ту.
— Ко­неч­но ра­бо­та­ем. Доб­рый ве­чер. Вы по ка­ко­му воп­ро­су?..

5.05.2016

@темы: Не закрывай глаза или Кошмарные Сказки 2019

18:42 

...

Ветром коснуться б румянца ланит, Уст целовать твоих пьяный фарфор, Море в груди моей буйной шумит, Волны уносят мой дух на Босфор.
И имя ему - Ворон. Тьма, Кровь и Черный Цвет всегда были его визитной карточкой. И телом, и душой мертв уже шесть столетий, продавший эту душу Дьяволу, он никогда не останавливался и не оглядывался, когда нужно было свершить кровавое злодеяние. Словно Адская Бездна, что вернула его к жизни, он был лишен сочувствия и сострадания. А затем явилась она. Девушка в красном танцевальном костюме. Девушка не этого мира. Девушка с живым, бьющимся сердцем, с теплой кровью в венах, девушка с меткой Змея, опоясывающего Розу, на плече. И в страхе впервые пошатнулось мироздание. В страхе и он был готов бежать прочь от нее. Сила страсти и вожделения, алая и огненная, начинала оставлять ожоги в полотне тьмы, прожигать себе дорогу от зачерствевшего и охладевшего камня вместо сердца, к его уязвимой сердцевине. Так начиналась любая вечность. И так падали любые миры. Ворон обрел то, что могло погубить зло и Тьму внутри него. А страх был лишь следствием того, что он слишком привык к жизни одинокого и озлобленного кровожадного монстра и не был готов к иной Вечности. Но вот тогда-то Ева и взяла за руку своего Змея-искусителя. Посмотрела ему в глаза и пообещала, что они со всем справятся, и что она пройдет по ножам, чтобы вернуть ему душу. Ева стала первым человеческим существом, которому Змей не только не разорвал глотку сразу после того, как она появилась в поле его зрения, но и той, которой он поверил. Так наступил рассвет новой эры. Утренняя звезда бессмертного бытия...

12.04.2016

@темы: Не закрывай глаза или Кошмарные Сказки 2019

18:33 

Рациональное зерно этой планеты

Ветром коснуться б румянца ланит, Уст целовать твоих пьяный фарфор, Море в груди моей буйной шумит, Волны уносят мой дух на Босфор.
Вселенная смеется мне в лицо. Ласково приобнимает за плечи и тут же толкает ботинком в спину. Я падаю и лечу в пропасть, а слова звучат в моем мозгу, усиленные в стократ. «Он был очень сердечен. Тих и застенчив. Ему нравилось общаться с людьми. Он им уделял внимание охотно». Несколько простых дежурных фраз, и я уже себе не принадлежу. Ощущение физического контакта, невидимые, но материальные руки держат меня за плечи. Я отмахиваюсь от них, как могу, но они настойчивы. Меня ломает изнутри. Агония боли и танец победы этой невинной прекрасной птицы печали надо мной начинают ломать меня изнутри. В этой извращенной реальности мне через несколько часов вставать на работу. Боль дает два кольца, обхватывает, ласкает. Неврастения душит, обвиваясь вокруг меня. Мне душно. Хочется сорвать шарф с шеи, которого на мне нет. Больно. Уберите эти руки, они ничего не дадут. Чего я вообще ожидала, беседуя с очевидцем? Спокойной реакции? Нет. Она мне даже не снится уже. Внезапно все стало четко и ясно. Хлыст расправляется, чтобы методично ударить меня по позвоночнику. Снова. Я горю. Горю безумно счастливая от того, что падаю. Я стараюсь не думать об этих руках. Они рядом, они душат. Я рыдаю его по имени. Нет. Не зову. Не опечатка. Мне мало места в своей комнате. На своем диване. Хочется включить свет. Ибо в темноте он повсюду. А я хочу, чтобы ушел. Или все же не хочу?.. Два часа до подъема. Я слаба. Желание продолжает пожирать меня. И я то притяну колени к груди и молю, чтобы все закончилось, то снова выламываю руки и ноги в разные стороны и рыдаю его по имени.
Я иду на крайние меры… Мой транквилизатор давно отказывается помогать, поэтому я иду к неясному свету кухни. Гляжу на пластинку с таблетками. Понимаю, что хуже не будет. Глотаю три, запивая большим количеством воды. Должно помочь. Должно. Скоро на работу. Я не могу позволить себе роскошь не спать. Я слаба, но мне нужно как-то жить. Получать деньги. Стремиться. Рваться. И выживать. Мир слишком жесток. Мир смеется над тобой, когда ты ломаешься. Я не позволю смеяться надо мной. Лежу двадцать минут. Руки немеют, холодеют, кровь замирает. Я отключаюсь лишь на миг, чтобы встать через десять минут. Я собираюсь как обычный человек. Читаю в автобусе книгу. Я не думаю о нем. Нет. Нет. Нет. Нездоровая привязанность это не обо мне. Я — рациональное зерно этой планеты. Если я не останусь в уме. Тогда кто вообще?.. Нервное истощение подобно лавине, которая накрывает тебя с головой, но лишь тогда, когда ты ей позволяешь. Я не позволю. В книге руки ее парня касаются ее. И им обоим больно. Какая ирония. Злые руки сейчас везде и повсюду. Свет автобуса еле позволяет видеть строчки. Стекло окна индевеет. Водитель как всегда забыл включить печку. Меня морозит от таблеток, я замерзаю в автобусе. Не думать. Не думать. Не думать ни о чем…
Я слаба, но готова к рабочему дню. Я себя в этом наивно убеждаю в тот момент, когда стакан падает из рук и разлетается об пол в чертовы дребезги. Я люблю неологизмы. Пусть это вас не смущает. Я в истерике. Стакан дешевый, но я горюю по нему, как по умершему брату, которого никогда у меня не было. На коленях оттираю пол от пролитого и даю себе обещание никогда. Никогда больше так не расклеиваться. Становится тошно. Тремор внутри достигает апогея. Даже три таблетки не в силах справиться с моим состоянием на приличное время. Я выхожу в просторную залу. Радиоприемник надрывисто поет. Я подхожу к кассе сказать: «Добрый день.» И вдруг узнаю мелодию. Мелодия группы A-HA — Lifelines.
Вселенная жестока. Она обнимает за плечи, а потом пинает ногой в спину. Сейчас она меня пнула в живот. Я сгибаюсь и почти оседаю на пол, твердя себе: «Только не рыдать». Все это действует на меня намного много много много больше, чем должно было быть. Эхо моего много замирает где-то на уровне сердца. Чья-то рука на плече. Сочувствующее лицо. Очередной вопрос: «Все ли со мной в порядке?».
Дежурный ответ: «Да конечно. Просто голова закружилась.»
Очень хорошо скормленная ложь. Все в порядке. Все хорошо. Сковывающие путы крепки. Но единственное, что реально хочется, это поддаться им. И пребывать в них в темноте и одиночестве. Я полностью асоциальное существо. Мне нужно одиночество. Слишком много людей в моей голове вьют свои гнезда. А я… Просто хочу побыть с собой наедине, когда никто больше не треплется в подкорке, когда голова пронзительно чиста. Прочь из моей головы. Я не скачусь к безумию. Я — рациональное зерно этой планеты.
Я себя в этом убеждаю.
Но уже почти не верю…
22.10.2014

@темы: Не закрывай глаза или Кошмарные Сказки 2019

18:31 

В. — значит выжить. Любой ценой.

Ветром коснуться б румянца ланит, Уст целовать твоих пьяный фарфор, Море в груди моей буйной шумит, Волны уносят мой дух на Босфор.
#AU #L #R

XXIV век от Рождества Христова.

Заря старой и расцвет новой эры. Эры, в которой каждый будет счастлив и найдет то, чего искал для себя. Найдет то, что желал всей своей душой. Славное и прекрасное будущее для нового дивного мира. Вот то, что нам обещали…
С хрипом от боли, прострелившей мою вывихнутую ногу, я, что есть сил, придвигаю к двери избы железный ящик со ставшими никому не нужными инструментами в нем. Проклятое дивное будущее. Чтоб его черт побрал. Я сама опускаюсь на пол, подпирая спиной металлический сундук и ощущая, как он дрожит, ударяясь о мой позвоночник. Крики снаружи не могут не оглушать. Вдвойне больно осознавать, что эти безмозглые уроды, охочие теперь лишь до человеческой плоти, всего полгода назад жили своими жизнями, были прекрасными людьми, румяными соседями и соседушками, приносившими друг другу пирожки по выходным и обсуждавшими науку и прогресс. Пока наша чудная страна, желая произвести операцию «Цвет нации», изобретала нечто, что помогло бы выделить в каждом человеке то, в чем он наиболее талантлив. Человек с хорошим музыкальным слухом после введения подобной сыворотки за ночь мог стать талантливым пианистом. Ловкий после ее воздействия бил бы без единого промаха, человек с чувством ритма писал бы великолепнейшие стихи. И поначалу все так и было. Идеально. Когда десятилетний мальчик из приюта с тягой к музыке после воздействия сыворотки создал за одну только ночь около пяти сюит, прогремевших на весь мир, половина этого мира оголтело ринулась стать добровольцами на участие в эксперименте с непротестированной сывороткой. И на следующий же день мир наводнился новыми Моцартами, Ван Гогами, Шекспирами и прочими талантами. Только моя бабушка тяжело и печально вздыхала, глядя на то, в пропасть какого безумия катится этот мир в мечтах о светлом будущем и блистательном успехе. За пару недель сыворотка, спрос на которую только рос, была опробована на жителях всего нашего небольшого городка.
Сегодня — город, завтра — страна, послезавтра — весь мир. На всем земном шаре воцарилась богема. Города не стихали ни днем, ни ночью, играя и полоская небеса красками неоновых вывесок. Бродвей пел, Голливуд играл, а тем временем сами люди — двигатели прогресса, же становились точно голодными от своего безумия. Искусство поглощало, завладевало каждой душой, и, в конце концов, подопытным становилось мало того, что они могли получить. Случился генетический сбой. Увлеченные своими идеями и творениями, голодавшие, чтобы музыка никогда не затихала, а колесо фортуны не переставало вращаться, люди внезапно перестали быть сытыми духовной пищей. Дойдя до пиковой точки через какие-то полгода и понимая, что звуки скрипки или свет рампы уже не могут их вполне удовлетворить, они захотели человеческой крови. Их желания становились все более алчными, и, в конце концов, они начали пожирать друг друга. Хаос поглотил сначала наш маленький городок, затем — страну, и, в конце концов, весь мир, потому что способных противиться желанию стать великим на нашей планете оказалось не так и много. Сыворотка стала ядом, поразив нервную систему и клетки головного мозга в организме человека. Лишившись своей памяти, забыв о своем прошлом, зараженные чувствовали лишь никаким искусством не утоляемый голод и жрали, жрали, жрали… «Цвет нации» стал добротным зомби-апокалипсисом. Добро пожаловать в последние месяцы моей жизни…
Изначально сыворотку назвали «Харримия» по имени одного из братьев из древней легенды австралийских аборигенов, что был кроток и прощал своего родича за все зло. Сейчас, оставшись единственной, сохранившей ясный разум и светлую память, я склоняюсь к тому, что сыворотку, оказавшуюся вирусом, необходимо было назвать «Перинди». В честь того брата, который вырвал зубами кусок плоти из затылка своего брата. Словно обезумевший от зависти успешности своего самого близкого родственника до такой степени, что был готов рвать его зубами на части, Перинди, брат пошел на брата, а сын на отца. Да разве ж то были уже отцы и сыновья? Кучка безмозглых зомби…
Через какое-то время подверженные влиянию вируса «Перинди» начали видоизменяться. Их кожа посерела, глаза, если такое вообще возможно представить, исчезли с их лиц, зато носы и пасти стали невероятных размеров. Да и зачем подобным тварям глаза? Чего им видеть? Носом они должны чуять запах живой плоти, а ртом ее поглощать. И на этом все…
— Проваливай, тварь! — Снятым со стены в этой бедной избе ружьем я ударила по проскользнувшей между дверью и приставленным к ней металлическим сундуком серой и тощей конечности. Как бы там ни было, а болевой порог у них есть, ведь когда-то они были людьми. И убить их тоже возможно. Оставшиеся в разуме предпочитают убегать, а не сражаться не потому что все тщетно и технически «перинди» нельзя убить, а потому что одна царапина, и ты уже заражен. Лекарства, как Вы понимаете, тоже нет. Кому какой интерес вырабатывать антидот, если сами изобретатели пали жертвами мысли о великих открытиях и свершениях, и им было мало удела простых ученых. Они желали использовать все возможности человеческого мозга. Ради этого мудрецы приняли «Харримию», и, возможно, ружье погибшего хозяина этого дома, сейчас ударило по одной из великих рук, приложивших немало усилий к изобретению сыворотки…
Я бежала из города уже давно. Я грабила опустевшие магазины на своем пути, изредка наблюдая, как оголодавшие твари, превратившись в бесформенные тела, извивались, подыхая от голода, на асфальте, своими деформированными руками-щупальцами пытаясь дотянуться хоть до кого-то с неиспорченной отравой кровью. Еще немного, и, казалось бы, вирус «Перинди» погубит голод, и бежать будет не нужно, но скрываясь по лесам и, не менее, вымершим поселениям сельского вида от преследовавших меня нескольких тварей, я наткнулась на группу так называемых «живчиков». Это были сельские «перинди». До деревень вирус дошел, разумеется, в последнюю очередь. Эти еще не успели оголодать настолько, чтобы умирать от голода, и теперь весьма активно чувствовали своим нюхом живую кровь Литайи Воладор. Неужели?.. Неужели я осталась одна во всем мире?.. Я не была сильной ни духом, ни физически никогда, но хорошую службу мне сослужил мой характер. И моя апатия. К своим двадцати трем я не желала писать лучше, чем пишу, не желала головокружительной славы, не желала оваций, не желала падения мира к моим ногам. Я хотела маленький домик у тихого озера, в котором даже практически ничего не будет, кроме меня и моей семьи… Я хотела дом, свою крепость, хотела родить ребенка мужчине, от которого без ума. Кто ж виноват, что по оголтелости молодости мой взгляд пал на богему Бродвея, и, медленно и верно, я себя сгноила. Не мечтами о власти, славе, бытии знаменитой и прочих корыстных радостях, последствиями и карой за которые была обреченность стать тестовыми пробирками для ужасающего вируса, а желанием стать моему любимому хоть кем-то. В погоне за химерой Литайя Воладор потихоньку прогорала дотла и искрила из последних сил, пока Рагнар Ревенант собирал овации и призы зрительских симпатий в свете софитов сцены Бродвея. Сейчас я жива лишь потому, что когда-то ничего земное меня не трогало. Но стоило ли говорить Мистеру Ревенанту спасибо?..
Спалив мое сердце дотла, пока мы еще не виделись, оставшийся черным котлован от души он разрушил своим безразличием и холодностью. Нет. Мне определенно не за что благодарить этого бессовестного мужика… С такими голубыми глазами…
Снаружи как-то притихло. Неужели твари почувствовали себя уязвимыми?.. Рассвет пришел. Господи. Слава Богу… Я обессиленно опустилась на пол. При свете дня эти выродки еще ни разу не нападали. Спасите меня, высшие силы. Только на Вас я уповаю…

***

Проснулась я ближе к вечеру. Уставшая и вымотанная, около пяти дней пробродившая без сна и пищи, я отрубилась больше, чем на двенадцать часов. И все это время мне не удалось отдохнуть. Мне снился он… Самая страшная и кровавая резня с пожиранием людей случилась как раз на улице Бродвея в Новом Йорктауне. Так последнее время назывался некогда, в двадцать первом веке, именуемый Нью-Йорком город. Я этого не видела и не могла с точностью утверждать, что именно так и произошло, но, видимо, это был мой кошмар. В состоянии ледяного ужаса наблюдать, как серые безглазые и безмозглые твари атакуют его, отрезая путь к отступлению. А потом нападают… Скорее всего, так и было… Просто я на тот период находилась на противоположном конце города, в гостях у подружки, с которой познакомилась, впервые посетив Новый Йорктаун, чтобы увидеться с Ревенантом, а о резне на Бродвее сообщила новостная программа, пока еще было кому вещать на телевидении и не все успели обратиться в последствия воздействия вируса «Перинди». Глупо было даже думать. Никто не выжил. Никто вообще. Красная ковровая дорожка протянулась по улице Бродвей. Из крови тех, кому не повезло с обращением в зомби. Пусть они и были инфицированы, но были все еще людьми. Пригодными для питания людьми. Только я еще с вывихнутой вчера, будучи провалившейся в усасывающую топь какого-то болота, ногой, ковыляла и ковыляла из городов по деревням да через леса, не отдам себе отчета в том, сколько дней подряд.
— Как знать, может, Рагнара и не сожрали, а он обратился. — Ласково пропело подсознание. — Увидишь, все равно уже не узнаешь. А вдруг именно он тебя сожрет?..
Обматерив не умевший затыкаться ящик в голове и все еще храня хрупкую надежду на то, что любимый мужчина, к которому я не смогла остыть, даже после того, как мне вращение придавали, центром которого был черт знает чей детородный орган, умер быстро и максимально безболезненно, а не стал одним из общего проклятия «Перинди», созданного сделать из народа Земли так называемый «Цвет нации», но приведшего к гибели всей популяции населения, я вышла из дома, повесив на плечо свою сумку и прихрамывая…
Приоткрыв дверь в покосившийся сарайчик, я вошла, держа наготове ружье со стены дома, приютившего меня сегодня. Пусть еще было и слишком рано для появления вирусом пришибленных, но осторожность лишней не бывает и сослужила мне хорошую службу уже не раз. Не знаю, что я надеялась найти. Возможно, провиант. Животных участь людей не постигла, и, если это двор дома, здесь должны быть хотя бы куриные яйца. Или молоко, оставленное дояркой, ушедшей в оборотни…
Чувствуя грызущую и ноющую боль в желудке, я свесила с плеча сумку и залезла в нее рукой. На дне я нащупала лишь маленький заплесневевший кусочек сыра, который, и то радость, стал для меня откровенным счастьем. Игнорируя сосущее ощущение под ложечкой, я внезапно нашла, что искала. В сене, тут и там, лежало мое спасение — два десятка яиц. Да мне на неделю этого хватит!!!
У Мисс Воладор сегодня будет ужин. Будет чертов ужин! НОРМАЛЬНЫЙ, ЧЕЛОВЕЧЕСКИЙ УЖИН! И пусть весь мир подождет…
Аккуратно сложив яйца на дно сумки, я перекинула ее через плечо и уже собралась возвращаться в дом, как обернулась и замерла на месте. Прямо передо мной стояло длиннолапое, серое и безглазое существо. Издав истошный рев, человекоид кинулся на меня, и, когда я уже прикрыла глаза, не понимая куда дела ружье, которое только что держала в руках и готовясь к неминуемой смерти, издав тихий и невнятный писк, внезапно серая груда обрушилась к моим ногам после тихого выстрела. Глядя ничего не понимающими глазами на жертву «Перинди» у моих ног, я лишь через несколько упрямых моментов ступора перевела взгляд на стоявшего с моим ружьем у выхода из сарая… Мистера Рагнара Ревенанта в кожаной куртке с небрежно растрепанными светлыми волосами, невозможно исхудавшего, но все еще живого, все еще человека.
— Очешуеть… — Только и вырвалось у меня.

***

Двери избы плотно затворены. Помимо сундука с инструментами к ним придвинут массивный дубовый стол, а жертвы вируса, быть может и зомби, но без всякой сверхъестественной силы. По сути, не будь угрозы заражения, с ними, я думаю, справились бы даже дети. Все дело лишь в том, что твари брали количеством и угрозой инфицирования.
Семь яиц разбито о сковороду, а молчание такое громовое, что аж режет слух. Я не знаю, что сказать. Боль, злоба и обида режут меня по живому без ножа. Газовая плита не хочет ни в какую разгораться, немытые много дней из-за побега от монстров темные, переходившие в белесые патлы свисают в сковороду, а меня трясет изнутри, но я изо всех сил стараюсь, чтобы моя спина не выдала тремора. Подсознание вовсю вопит, что лучше пережить семь зомби-апокалипсисов, чем еще раз оказаться с Рагнаром в одном помещении. Тишину разрезает его голос, бьющий в легкие и по венам. — Вот это да! Латейя уже и готовит. Так, глядишь, вскоре получится печь булки лучше, чем это делала моя бывшая. Хотя, фактически, не знаю, как ее называть. Мы же не разводились. Она просто стала такой, как все зараженные вирусом.
— Наконец-то показала свое истинное лицо. — Хохотнуло подсознание, и я тихонько прыснула ему в ответ. На деле же лишь раздраженно выдохнула. Скептицизм и холодный эгоизм. Он надо мной насмехается, как и тогда. И издевается. Мои руки уже дрожали отнюдь не мелкой дрожью. Ей-богу, еще одна скользкая ремарка, и я останусь голодной, но посмотрю на никем не оцененное зрелище, как звезда Бродвея умоется яичницей.
— Литайя… — Процедила я сквозь зубы, не оборачиваясь.
— А? Что? Ах да. Кажется, мне по барабану. Таких, как ты, хоть пачками греби. Каждую не упомнишь. Ты не против, если я закурю?.. Ну я так и думал. Ирония — злая штука, Мисс Воладор. Из всех людей на Земле выжила лишь ты. Невзрачная и болезненная девка, вкладывавшая всю свою высокую душевную организацию в письма. Ты ведь знаешь, что я их не читал, да?..
Закурив и закинув ноги на еще один небольшой деревянный столик, он выдохнул колечко дыма и испытующе пронзил меня насквозь своим голубоглазым взглядом.
Резко обернувшись, я уперла руки в бока, повесив кухонное полотенце на плечо. — Ты зачем вообще убил ту тварь, что на меня напала в сарае, м?.. Сейчас бы тебе не пришлось терпеть общество этой убогой невзрачной девки. Сделай милость, либо ничего не говори, либо, если ты так хочешь, я могу открыть дверь и отдать тебя на съедение тем, что гонятся за мной. Заодно я проживу на день дольше. Я выживаю, как могу, с тех пор, как вирус лишил меня дома, и у меня нет даже возможности узнать, жива ли моя бабушка, которая всю нашу семью отговорила от добровольного инфицирования. Страх гонит меня. Я нигде не могу осесть. Стоит мне только подумать, что я сбежала далеко, как они снова находят меня по запаху. Так что успокойся, вкуси свою яичницу и помалкивай. Я была слабой, когда писала тебе и говорила с тобой. У тебя там на месте сердца гранитный камень. Я всегда знала, но черт знает, на что надеялась…
Скворода весьма неизящно приземлилась на стол. Я есть совсем расхотела, просто буравила его колючим взглядом и молчала. Перехватив мою руку, он лишь ухмыльнулся. — На съедение отдашь, говоришь?.. А потом то что? Рыдать и вены резать будешь?.. А-то я не знаю, что хрупкой надежде повинуясь, ты до сих пор ни с кем свою жизнь из-за меня не связала. Я был жесток и повел себя, как конченный, чтобы порвать эту связь, которая душу растлевает даже на расстоянии, но ты ее все равно сохранила, не смотря ни на что. Не ври. Не отдашь ты меня им…
— Пожалуй, ты прав. Пойду сама выйду, раз третьего не дано…
С досады я швырнула в него кухонным полотенцем и забилась в угол, опускаясь на пол. Не знаю, чего хотелось больше: плакать или спать. Или спать со слезами… Или рыдать во сне…
Минут через пару я почувствовала руку, сжимавшую мое плечо. — Да, я спас тебя, и, в основном, потому что я помню боль в этих карих глазах. Ярость, безумие, нежность. Такой водоворот, который мог поглотить и уничтожить. Он был неподдельным, а я, не смотря ни на что, ценю искренность. Не отступившись, ты только себе хуже сделала. Но теперь мы команда. Двое против мира. Не лежи на полу. Промерзнешь. Здесь есть маленькая кровать. Иди туда.
— Ее тебе не хватит. Мне нормально на полу. Убери свою руку и отправляйся. До заката всего час. Потом держать оборону. Отдыхай, Рагнар…
— А вот это ты зря. Как знать, может это нам придется новую эру человечества открыть. Ну. Понимаешь же. Последний мужик и последняя баба на Земле…
— Порядки природы от нас стошнит. Я на тридцать лет моложе. — Съязвила я, бумерангом отослав ему те слова, которыми он меня ударил, как кнутом, в нашу последнюю встречу… И он, действительно, ушел. Положив голову на руку, я вздремнула, но совсем недолго…
Шорохи и лязг когтей об оконное стекло, заставили меня приподняться на полу, точно ошпаренную…

***

Зараженные прорыли путь через подпол. И сейчас я отстреливалась, не забывая при этом истошно визжать, от пробивших себе дорогу наверх зомби-каннибалов, взламывающих доски пола и уже оказавшихся в избе. Благо, пуль для ружья хотя бы было предостаточно.
— Осторожно! Зацепит! Хочешь их ряды пополнить?.. — Ревенант оттащил меня от очередного серого, безглазого и безмозглого создания, которого я тщетно пыталась ударить пяткой в нос. — Силой не возьмем, их много. Надо бежать!
— Куда?.. — Истерически взвизгнула я, пальнув уже наугад.
— Куда угодно. Они все здесь пока. Валим. Оставь им свою куртку. Они ничего не видят. Они ориентируются на запах.
Поспешно скинув с себя зеленую тонкую курточку, увлекаемая Рагнаром, я выскочила из избы. На выходе был один, и тот корчился от голода, так что особо нам никто не препятствовал, пока в избе из-за моей куртки сцепились, как минимум, пять «перинди».
Узкая дорожка вела через лес. Одна запущенная изба и ее двор посреди непроницаемой чащобы. Моя травмированная нога ни в какую не желала переставать болеть. Сначала Ревенант просто тащил меня, как на буксире, потом решил, что, если взять на руки, будет проще пройти остаток пути… А там, за лесом…
Обнаружилось небольшое, но такое же заброшенное поселение, только дома там раза в два были выше того, из которого мы сейчас делали ноги. В одном даже из трубы шел дымок. Переступив через его порог, к своему сущему удивлению, я увидела старую и сморщенную старуху. Живая душа! Посреди всего этого ада! Невероятно…
Кинувшись расспрашивать ее, я внезапно поняла, что она подслеповата и глуха. Конечно же, такую женщину ничто из того, что давал людям вирус, именуемый некогда сывороткой, не могло прельстить. Она была рада тому, что имеет. Вдобавок Айда оказалась опытной знахаркой. У нее оказались в наличии многие мази и травы. Даже те, которыми она регулярно пользовалась, чтобы не пахнуть, как живой человек. Именно благодаря своим знахарским навыкам в двадцать четвертом веке, где казалось бы оккультизм напрочь вымер, сменившись наукой, она и выживала в этом проклятом постапокалиптическом мире.
Стянув с себя грязные свитер и лосины и кинув их на пол, я прилегла на постель, которую старушка расстелила для меня, пока она в прихожей о чем-то разговаривала с Рагнаром. Здесь было так тепло и уютно, что даже не хотелось верить, что всего в паре миль отсюда отвратительные монстры и чудовища дерутся за мою куртку, выползая из подполья.
Поленья весело трещали в печке, и я даже успела задремать, когда услышала шорох совсем рядом. Ревенант присел на краешек кровати и положил мою ногу себе на колени. — Посинела. Так ты долго не протянешь. Тут однозначно перелом. Если и был лишь вывих, то пока ты бежала, дело значительно усугубилось. Благо, Айда дала мазь. Должно помочь.
Втирая скользкую и пахучую смесь мне в ногу, Рагнар поднял на меня свой лучистый взгляд. Один из моментов, в которые я каждый раз считала его Солнцем своей Вселенной. За одну вот такую улыбку…
— Как легко ты поверила, что мне все равно… — Он покачал головой, тяжело вздыхая и нежно массируя мою стопу.
— Нет разве?.. — Всполохи от печки отражались на его лице светом золотого огня, пока я тупо взирала на него, не зная, что сказать.
— Будь моей… — Склонившись, тихо прошептал он мне на ухо, и внутри что-то тяжелое оборвалось, словно упав с высоты, все годы камнем лежавшее на душе. Стало так легко, точно сняли груз, и эта легкость подарила мгновенный покой.
— А Айда?..
Рациональное запротивилось во мне, ища отговорки…
— Глуха, как тетерев. Да и даже бабка не будет против того, что символизирует жизнь в бесконечном круге конца света, смерти и чудовищ…
— Хорошо…
Прикасаться к своим рукам он мне не позволил, и я даже не поняла почему. Шаг за шагом обнажив мое тело полностью, он взял меня и грубо, и нежно одновременно, пока я, ошеломленная и обезумевшая, даже не верила, что столько лет спустя это все-таки произошло…
Я навсегда, наверное, запомню тепло огня в печи, взгляд любимых глаз, которые, наконец, сломали преграды всех «нельзя» ради меня, и жар его тела, который я поглощала своим… Запомню, как обнимала этого мужчину так, как обнимают целый мир: скрестив руки на его спине и касаясь плечей. Потому что это последнее, что было хорошего в моей жизни… Пока она не превратилась в ад…

***

По пробуждению я обнаружила Рагнара все так же рядом на кровати, потянулась обнять, еще не успев заметить перемены в его настроении, когда он с фальшивой ухмылкой отодвинулся от меня, как от прокаженной…
— Я ведь говорил тебе, езжай домой, найди себе мальчика и будь счастлива. А ты шлюшкой моей быть хотела. Ну и как сейчас?.. Довольна?..
Я все еще не понимала, к чему он клонит, прижимая к груди простыню и чувствуя, как холод и ужас сдавили и скололи затылок.
— Сколько немой боли и восторга в глазах. Ей-богу, ты — такая дурочка, что все это время сложно было удержаться от смеха. Ты, как к Богу прикасалась. — Снова злобно усмехнувшись, он закатал рукава. — Не задумалась, почему я не снял ни куртку, ни рубашку?.. Ну. Смотри. Все равно ты не покинешь этого дома никогда, тупая курица.
Его руки от запястий до локтей были сплошь серыми. Я вздрогнула и отшатнулась. — Ты… Но как?.. Ты же?.. Айда, на помо-о-о-о-ощь!!!
— Старуху я твою прирезал сразу, как она мне мазь дала. — Небрежно бросил он. — Мы с тобой сейчас вдвоем, как ты всегда и хотела. Что ж ты не радуешься, милая?.. Разве не стоит любовь жертв?.. Которые ты, как и любая женщина, безропотно принесла бы ради чувств. Я ж твое письмо цитирую. Куда ты собралась?..
Вжав мои запястья в кровать и склонившись надо мной, он презрительно рассмеялся. — Гадаешь, как?.. Этот «Цвет нации» был прекрасным проектом, как и создание «Харримии». Но угадай, кто стоял у руля?.. Да. Это был я. Пока ты думала, что мое призвание — сцена, я занимался наукой и вывел другую сыворотку. Она не сводит с ума настолько, как та, что исказила весь мир. Она действует медленнее, но, как видишь, все равно не настолько, чтобы не сожрать человеческое тело. И тогда я начал думать, как же мне закрепить результат. Ведь все эксперименты были тщетны. Люди сходили с ума и становились безмозглыми каннибалами, потому что их желания вводили их в неистовство, ибо эгоизм — это кратчайший путь в ад. И вот ты. Не такая, как они. Открытая дурочка. Бескорыстная девочка. Моя. Вся моя… Мы не проверяли, но, возможно, тебя сыворотка и не превратила бы в чудовище. Ведь ты, как Харримия истинно следуешь за мной — Перинди, и все прощаешь. Так обратись же в цветущее дерево, чтобы послужить моей цели. Я понял, как сделать то, чего не смог никто до меня. Как воздействовать сывороткой, но сохранить интеллект у зараженного. И пусть это будешь не ты, но это будут наши дети. Ради этого я и следовал за тобой, единственной живой, не ставшей жертвой печального эксперимента. Мне было необходимо слияние ДНК инфицированного с ДНК непорченой крови. И, как я и думал, ты легко стала моей подопытной и сделала то, что должна была по сценарию… Не грусти. Эти малютки будут выносливее, сильнее, более живучими, и, самое главное, хоть и не перестанут питаться людьми, но и продолжат на высоком уровне творить искусство. А дети наших детей станут тем самым «Цветом нации», к которому мы шли столько времени, пока вирус не похоронил все наши надежды. Ты — моя версия проекта 2.0, Литайя. А наши малыши появятся на свет из твоей утробы… Ну. Скажем… Как только источник их питания перестанет дышать.
Мгновение, и лицо любимого превратилось в пасть одного из чудовищ «перинди». Одновременно чувствуя, как его ужасающие зубы рвут мое горло и лицо, перед тем, как все накрыла тьма, я почувствовала и, как нечто внутри меня, в области живота начинает шевелиться и прогрызать себе путь наружу, к своему отцу…
А вскоре все стихло и исчезло.

24.03.2016

@темы: Не закрывай глаза или Кошмарные Сказки 2019

18:29 

Будет трава остра +

Ветром коснуться б румянца ланит, Уст целовать твоих пьяный фарфор, Море в груди моей буйной шумит, Волны уносят мой дух на Босфор.
… А я немного опоздала на праздник. Так бывает, когда твоя ученица — полубездарный лодырь и блаженная дура в одном лице, повернутая только на мыслях, как бы сдаться в эротический плен одному известному истории многострадальному упырю, и ты целый день ищешь достойных на должность Хранителя Архивов претенденток, потому что пятой точкой чуешь, что Лора Уилсон не вывезет свою роль, даже не попытается попытаться ее отыграть, чтобы Ксандер снова не истязал меня через Зела. Претендентки… Даже соль не в том, найдешь ты какую-нибудь особу или нет, а еще и в том, чтобы у нее было отягченное пороками прошлое, необходимость очищения от грехов. Черт. Почему все так сложно, а?.. Завербовав парочку, по именам кажется, Каролину Одилл и некую Мифиду, я получила неожиданный дополнительный пакет услуг в придачу. Каролина сказала, что приведет ко мне еще несколько своих подруг, которые дадут согласие отказаться от своего убогого прошлого. И вот сейчас, раздраженная тем, что выступление факиров я пропустила, и они уже стоят в толпе, переводя дыхание и устремившись всеми взглядами на что-то, что происходило на помосте, я шла мимо людей, чтобы посмотреть на то, что мне осталось, как вдруг увидела бегущего мне навстречу Аарона Виллипета.
— Госпожа… — Юноша был белее мела, даже нижняя губа его дрожала, а плечи были настолько ссутулены, будто их сжал кто-то невидимый в порыве ярости. Он совсем запыхался, даже выдавить слово для него казалось испытанием… — Госпожа Тефенсен…
— Аарон, ты чего мямлишь? Привидение увидел? Что за бешеные забеги с вытаращенными глазами?..
— Вы должны… Вы должны идти срочно в пещеру. Я только что, менее пяти минут назад, видел Мифиду. Она сказала мне, что там пожар… Может сгореть все Ваше оборудование. Срочно!!!
Парень был бледнее смерти. Его руки дергались, пока он пытался невнятно жестикулировать. Я коротко выдохнула, сцепила руки в перчатках без пальцев в замок, и, медленно опустив на них голову, слегка коснувшись лбом, тихо и звучно рассмеялась. — Ты так за мое оборудование переживаешь, что смерть красивее, чем ты обычно выглядит? Или у тебя из-за приборов губа дрожит? Мальчик. Милый, добрый, невинный мальчик. Ты такой хороший, что Корина просто не заслуживает такого друга. Мифида два часа назад ушла с Каролиной на поиски и вербовку подруг в наши ряды. Не играй с огнем, Виллипет. Где мои птенчики? Как далеко они зашли, м? Она сама тебя попросила их голые задницы прикрыть или ты — белый рыцарь и вызвался добровольцем?..
Аарон сдвинул брови и решительно преградил мне путь. Я этого не ожидала, честно говоря. Он всегда боялся. Боялся моей силы, боялся за отца, и никогда не смел мне прекословить. Что же сегодня я вижу?.. Неумолимость, сжатые в кулаки руки и готовность драться. Неожиданно…
— С дороги, малыш Аарон. Не играй с огнем. Ты знаешь, на что я способна. Разве стоит она жизни твоего отца? Что она тебе сделала, что ты готов предать единокровного родственника ради нее?.. Влюбился? А если так, как тебе не противно сейчас покрывать ее, зная, что другому она отдается?.. Не тебе. И тебе никогда не будет. Ты — маленький теплый человечек. А она хочет крови, близости смерти, гнилых ее касаний и жесткого траха от того, кто в сорок раз тебя старше. Невинный взгляд? Дрожание ресниц? Ты на это купился? Думаешь, она — вся из себя нежная куколка? Да это марионеточный театр. Она играет роль такой, потому что должна быть его полным антиподом. Маньяку нужна невинная жертва, чтобы игра состоялась на все сто, а не маньячка. А в душе она, как и он, гнилая маньячка. Маску, в которую ты влюбился, она надевает для контраста, чтобы эмоции ее пульсом по венам шпарили. Он весь такой жестокий, а она вся такая нежная, милая… Чуешь?.. Это испорченность одной души в единой симфонии с другой, а ты еще слишком мал, чтобы понять, что все не то, чем кажется. С дороги, Виллипет, иначе пожалеешь…
— Достаточно. Я долго боялся и больше не хочу. Ты гнилая, Дэнелла. Посмотри на себя. Что ты вытворяешь?.. Я и сам не в восторге от короля. Да, он ужасен, деспотичен, обращает наш мир в хаос и тьму, но это ни в какое сравнение не идет с тем, что творишь ты. Ты озлоблена. Рвешь и мечешь. Сечешь любого, кто готов выбиться из-под твоего контроля. Ты потеряешь ее навсегда. Я вижу, что ты дорожишь ей, но так ты все растопчешь. Выйдешь сейчас, встанешь ей снова поперек мечты, и она тебя навсегда возненавидит. Оставь ее в покое на один чертов вечер. Тебе мало было года ее страданий и подчинения?.. Для тебя все игра. А их чувства для тебя вообще ничего не значат. В тот миг, когда ты откроешь глаза и заглянешь за кулисы марионеточного театра, ты увидишь, что она сдается его жестокости не из-за желания испорченной игры, а из-за усталости от третирования, постоянного контроля каждого ее шага, запретов и кары за каждый ее поступок. Это вызов, Дэна. Она кричит тебе во все горло, чтобы ты позволила ей выбирать свою судьбу, а ему кричит, чтобы истязал ее, дабы отвлечься в физической боли от того дерьма, в которое ты ее загнала своим контролем. Уходи отсюда. Довольно. Оставь их. У них уже у обоих сил нет просто потому что ты — чудовище. Рано или поздно, так или иначе, она все равно отдаст ему девственность. Не лезь. Сегодня, потом, какая разница? Владислав Дракула — единственный мужчина Корины, как бы тебя ни выкручивало от одной мысли об этом, и она всегда будет ему верна. Тебе о такой верности только книжки читать. Кроме озлобленности ты ни на что не способна. Поворачивай назад, потому что я все равно не пущу тебя.
— Мне не нужно твоего разрешения, малыш Аарон. — Почти с грустью я коснулась двумя пальцами его лба и прошептала 'Сомниа'. Упав и погрузившись в сон, парень, наверняка, расшибся, но я безразлично перешагнула через него. Будет знать, как сметь врать мне.
Стянув золотистые волосы в пучок потуже и локтями растолкнув несколько зевак в толпе из-за раздражения, я, наконец, увидела то, на что все смотрели, широко раззинув рты… Конечно. Что еще было ожидать. Наша протравленная гадюшная парочка зажигала танцпол, и Лора была в огненно-алом. Как я только с утра и шутила: больше раздета, нежели одета. Сальса, самба, чечетка, танго… Обостренным нюхом дракона я чувствовала запах крови. Ах ну да. Блаженная дура же стала с ним танцевать, все ноги изрезав об осколки, но эта боль ее не останавливала. Она вообще ее будто бы не чувствовала. Пялилась ему в глаза без отрыва, пока тело совершало необходимые движения по инерции, а он… Слепой азарт, маньячный блеск в глазах падальщика-растлителя, который своими лапами с когтями в каждом движении, в каждом повороте пожирал открытые участки ее тела, пока она, вся в любви, и не замечала, что лишь похоть и ничего более горит в черных глазах «любимого». Старая мразь. Девчонка на полвека моложе его, а руки этой падали поминутно у нее под юбкой, пока глаза поселились у нее в декольте. Пара сисек, пара стройных ножек, аппетитная задница, которую можно отшлепать. И дырку между ног ей проделать, засадив до крови. Все его мысли были, как на ладони, и как она не слышала их?.. Любовь ей подкосила все восприятие реальности. А убогий педофил-упырь уже знал, что она вся его. Хоть что делать этой ночью будет, а она побежит к нему, забыв обо всех запретах.
Но вот музыка стихла, а Лора рванула прочь, не разбирая дороги. Тут я коротко прыснула. Вампир стоял ко мне спиной, и я не могла видеть его реакции, но спорю, что подобного поворота он вряд ли ожидал, когда жертва была уже в гнусной доступности, и тут вдруг сбежала. Но Граф Дракула не был бы Графом Дракулой, если бы признал поражение. Он устремился следом, а я — за ними. Шоу тут было и без пироманов и цирка с животными — оборжаться.
Я явилась в тот момент, когда, прислонившись спиной к сосне, она отвергла его, сказав, что он испортил все в ее жизни, к чему прикоснулся, что перегорела еще год назад. Хотела бы я верить, что она говорит то, что чувствует, да эта полоумная спасала его, как могла, не будучи совсем уж критичной дурой и понимая, что в танце голубки по грани походили и еще немного, и она как дышать забудет. Вливая и вливая в ее уши сладкий яд своих чувств, коих и в помине не было, упырь уже дрожал всем телом, чувствуя, что оборона долго не продержится, ведь его слова резали ее по живому без ножа. Он знал, что еще немного, и эта девочка отдаст ему то, зачем он пришел. И для пущего усиления, он сделал вид, что уходит, что погиб, став жертвой черствости ее сердца, чтобы окончательно доломать ее. Наигранность так и висела в воздухе, но этот фарс удался. Подтянув его за руку к себе, она все-таки сказала, что врала из-за меня, из-за угроз, что никто ей больше не нужен кроме него, что она одинокая и ничья без него, как сгнившая роза на асфальте. Этот бред маниакально влюбленной она могла долго шептать, но он уже взялся за свое. Сдавив одной рукой ей затылок, пальцами другой он сначала сжимал ее нижнюю губу, затем ворвался ими ей в рот. С надменной усмешкой Воронье праздновало бал, в то время, как мелкая дурочка, закрыв глаза с благоговением и слезами на глазах, целовала и вылизывала его пальцы, пока он представлял, как вместо пальцев заставит ее обсасывать его мертвый и наверняка сгнивший половой орган. Что же я делала?.. Вот сейчас самое время взойти на сцену с воплем: 'Ша, карапузики! Конец вашим танцам', ибо омерзительнее того, чему я стала свидетельницей могло быть лишь то, когда он, действительно, проделает с ней все, чего сейчас хочет. Но я стояла и не двигалась с места, хотя все, чего желала, это сейчас обломать им всю их порченую малину… Почему?.. Я не забывала сказанного Аарону. Жертва выбрала позицию жертвы лишь, чтобы быть оппонентом зла. Эта святость и эти слезы мало что стоят, зная, что она не меньше его терзала, пытала и убивала людей. И как бы сейчас перед моими глазами ни стояла маленькая девочка в слезах, которую насильник-педофил готовит к потере девственности, это лишь то, что видели мои глаза. Хотели, чтобы она была жертвой, оказывала сопротивление… Но правда-то в другом. Сейчас напав и разодрав его в клочья, я не девочку спасу от расправы педофила, а лишу латентную шлюшку Графа возможности отсосать у него, а она ведь этого желала, смачно вылизывая каждый его палец…
— Пусть сука бесится. — Вот что сказала девочка, которую я хотела спасти не пойми от чего. Сказала обо мне, ложась в заросли осоки, спиной на острые листья… Сказала о своей лучшей подруге. Не знаю, чего во мне было больше в тот момент — боли или разочарования. Не было уже никакого смысла вмешиваться. Взведенные на пределе оба. Они бы меня даже не заметили. Они меня и так не заметили, хотя стояла я за соседним деревом, дрожа от бессильной ярости. Может уйти? Вернуться? Разбудить Аарона и ожидать, пока вернется Каролина с подругами?.. Но нет. Что-то мне мешало уйти. Я хотела видеть, как она это сделает. Как предаст меня и подставит моего парня, даже не зная об этом. Как поставит Ворона снова выше всего сущего. Выше нашей дружбы.
'Мой цыганенок', 'любовь моя', 'единственный мой'… Сколько она еще бессвязного бреда налепечет, лишь бы он ее того самого?.. Дура. Шизанутая и клиническая идиотка. В невозможности слушать все это я стояла, вжавшись в дерево, в лучших традициях позы 'рукалицо', не зная уже ржать мне или рыдать, и делая и то, и то одновременно. Они оба конченные. Какого рожна меня вообще к ней приставили? Почему я-то, Господи? В мире много извращенцев, которые на все это нормально бы глядели. Нет, Дэна, ты должна идти… Уговаривала я себя еще пару минут, пока не стало поздно. Он ей что-то там насвистывал на ушко о том, что будет не больно. Ну да, ну да, поганая клыкастая мразь. Что ты вообще знаешь о женской физиологии? Это вам, мужланам, не больно. Девушке больно всегда… Но она ему доверяла. Широко разведя колени, открыла всю себя. Ой, я ей накостыляю завтра…
Вот странное чувство. Нет права назвать ее шлюхой, потому что верна она ему всегда была, но вот на этом и мысль заканчивается. И вся эта верность кажется лишь удобным предлогом, чтобы не называться распутной шалавой, пока отдается вот так, даже глазом не моргнув. Где-нибудь, хоть под кустом, как собака, лишь бы с ним. И вот я наблюдаю то, что мне снова кажется актом грубого насилия, когда он уничтожает девочку, делая ее собственной распутной подстилкой, одним рывком своей руки с вздутыми на ней венами и массивным кольцом, затем растирая ее девственную кровь по ее щеке, снова с немым ликованием в глазах. Дескать, посмотри, как ты пала. Только что была невинной девочкой, а потом все разменяла, чтобы стать моей любовницей, моей клыкастой вагиной, усладой для проклятого Богом существа. Расстегнув бюстгальтер, вжавшись в него всем телом, обвив ногой за талию, она почти молит своего Князя Ночи воцарить над нею. Думаете, ублюдка долго просить надо? Он ей даже передохнуть после боли от потери невинности не дал. От возмущения у меня аж дыхание сперло, пока мозг до меня доносил одну и ту же гнусную своей правдивостью информацию: что это не мое дело, и что меня это не касается, и что если ей нормально, то меня так рьяно выворачивать до рвоты не должно. И уйти бы, да я не могла себя заставить оторваться от противоестественного тошнотного зрелища. Они стали единым телом. Она вся выгибалась, стонала, тяжело дышала, двигаясь в такт его резким движениям. Лора уговорила его пить ее кровь, и во время соития он еще и жрал ее, пока она вся горела в своем безумии, позволяя его рукам творить с ней все, что ему вздумается. Ксандер убьет Зела. Я не справилась. Ее невинность теперь погребена, а я не вмешалась. Какой бы я сволочью ей ни казалась, сегодня снова встать преградой на пути к тому, чего она жаждала, я не смогла. Не утоляя голод, единственный терзавший ее сильнее истинных голода и жажды, она теряла себя и ощущение здравости крыши. А завтра, на короткое время, пока ее наркотик еще дурманит ее, она почувствует себя хорошо. Впервые за год. Будет думать о нем, жить памятью этой ночи. И именно в такой миг мне придется ее разрушить. Если не накажу — будет только хуже. Но это и неплохо. Упырь ответит за деяния рук своих, пусть эти деяния жертве и были сладки. Ведь узнав, что Лору лишили цветка непорочности, Ксандер запросит королю немилостивое растерзание. И я буду там, чтобы превратить его желания в действия. Но, как знать, если я закую сердце в лед и перестану реагировать на вопли-сопли Лоры, быть может, свершение акта возмездия мне и понравится… И не только за то, что сейчас случилось в зарослях осоки. А и за всю ту боль, что он причинил таким далеким, но не ставшим менее мной Андреа дель Конте и Кире-без-фамилии-просто-Кире. Содрать кожу с еще живого Вороньего трупа - вот, что станет моим успокоением, ознаменовавшим конец человеческой несправедливости. Крутанувшись на кроссовках и мстительно сжимая разбитые руки о стены пещеры в кулаки, я двинулась по направлению к дому, оставляя голубкам последние часы извращенной неги, прежде чем их жизнь обратится в окончательный и неминуемый ад…
Бросив свою бессильную что-либо предпринять шкуру на постель в пещере, я забылась беспокойным сном до рассвета.


***

Зевнув и потирая кулаками глаза, я села на кровати. Она уже не спала. Впавшие глаза, бледное лицо без единой кровинки, лишь по губам блуждает застенчивая улыбка. Она сама не понимала, что улыбается. Чертова магия химии делала свое, превращая эту уже не девочку, еще не женщину в виноватую мишень. Она была высосана, но счастлива. Я и без языка ее тела знала, что произошло. Но она бы не скрылась, даже если бы я не знала. В каждом движении ее тела чувствовалась память ушедшего утра. То с каким трепетом она брала его руки в свои, как касалась плеч этого жалкого кровососа, как зажимала его лицо между ладоней. Как плакала от счастья и благоговения, когда он выжирал из нее все живое, словно была наедине с Богом. Мне хотелось кричать на нее, бить посуду, отвесить пощечину, излечить ее, в конце концов, хоть как-нибудь. Но эта безнадежная дура была виновата лишь в том, что полюбила. Стоит ли повторять о том, что я снова и снова ненавидела себя за спектакль, который предстояло разыграть?.. Снова пропагандировать дешевую ненависть к тому, до которого мне ныне и дела не было. Не было бы, если бы не Ксандер. Я заставляла ее думать, что ее невинность необходима для вступления в должность Хранителя Архивов. На деле же этого требовал Мессир. Психопатичный подонок спал и видел, как сорвет цветок Лоры Уилсон. Но было слишком поздно. Она, как и всегда, отдала своему королю все, что у нее было. И теперь, если я не накажу их обоих, Ксандер сотворит с Зелом такое, что мне и в кошмарах не приснится. Да прекрати же ты улыбаться, маленькая сопливая сучка. Бог видит, я не хочу тебя наказывать. Но ты гордо пропагандируешь связь с ним. Она горит в твоих зеленых глазах вместе с гордостью и непокорностью, с нежеланием проживать эту жизнь без него...
— Доброе утро. Как спалось? — Она первая подала голос, пока я вставала и начинала готовить кофе.
— Пойдет. А тебе? Отдых на природе, наверняка, не самая удобная ночевка в мире.
Ее глаза блеснули неистовым огнем. У нее в груди и на языке зудели слова о том, что там было, как надо - не то, что в плену, и она заняла огромных сил у матери Природы, чтобы не выплюнуть мне это в лицо. Конечно. Легко козырять, когда не знаешь, какие силы - подсказка, межмировые - вступили в борьбу за тебя. При всем этом было очень просто назвать Дэнеллу Тефенсен заклятым врагом номер один. Лишь потому что в этой истории любви я была злом, хотя в межмировой борьбе - лишь никчемной пешкой. Но пойди докажи это не в меру нервной Джульетте и Ромео-упырю.
— Хорошо. Без сновидений и кошмаров. А насчет природы — это ты зря. Тебе бы хоть раз в кемпинг смотаться и дать всем отдохнуть, включая меня и Аарона. Свежий воздух, трава шелковая, правда, с утра сыровато, но не все коту Масленица.
Я передернула плечами. Конечно, она хотела моего отъезда. Безнаказанно делать все, что пожелается. Может, она и заслужила выволочки. Я из кожи вон лезу, чтобы сохранить ее идиоту жизнь и чтобы при этом Зел не пострадал, показательно пытая Владислава для наемника, чтобы не убивать, а она лезет на рожон, подводя и себя и мужа под монастырь... Вкратце обсудив, почему ее волосы стали черными и сказав, что доверю ей сражение на мечах я, наконец, выдохнула свое коронное:
— Ну-с, девочка моя. Я дала тебе отдышаться, прийти в себя, причем очень деликатно, не налетая с самого утра, а теперь, когда ты расслабилась, и каждый нерв в тебе успокоился, я требую отчета. Грустно, но сейчас нервишки полетят прямиком в мусорный бак...
Ее глаза расширились от ужаса и понимания... Я знала, что теперь она будет все отрицать с пеной у рта, но это было бесполезно. Она выдала себя, едва только переступив порог пещеры...

***

Я была слаба. Слаба и беспомощна после многочасовых пыток, в которые каждый раз окунал меня мой уничтожитель. Наемный убийца, который повелевал звать его моим Мессиром. Ксандер Черт Его Знает Как Там Его По Фамилии. Он надменно улыбнулся, и в его синих глазах на мгновение загорелся яростный пламень. На очень короткое мгновение. Загасив вспышку злобы, он склонился надо мной и небрежно схватил меня за подбородок: меня, еще лежавшую, свернувшись на полу калачиком от боли. Приподняв меня и пригвоздив к стене на уровне своих глаз, сдавив мою шею своей грубой рукой, он посмотрел на меня точно, как смотрят на грязь. Второй и свободной рукой он протянул мне изящное оружие. Витой серебряный кинжал Хранителей Баланса Измерений, украшенный рубинами и головой дракона. В его стальном голосе, резанувшем по моему сверхчувствительному слуху, не слышалось ничего кроме ярости и ненависти.
— Я даю тебе наше оружие. Я даю тебе власть, коей не позволял себе наградить никого вне нашей организации, не смотря на то, что ты - ничто. Но твоя ненависть - это ключ. Бери его. Бери же.
Вложив мне в ладонь ледяной клинок, Ксандер сжал мою руку до хруста. — Бери его и прикончи графа Владислава Дракулу. Прикончи тварь, что истязает мою любимую, внушая ей ложные идеалы своей никчемной любви. Тварь, лишившую ее невинности... Снова. Это не просьба, солдат Тефенсен. Это приказ. Не справишься или снова пойдешь у нее на поводу и проявишь сострадание к этому черному выродку, я вырву каждый нерв из твоего никчемного тела и разметаю твои останки по всем измерениям. А еще... Я знаю, кто тебе дорог настолько, что ты готова умереть за него. Просто знай, что Зелу придет бесславный конец, если что-то пойдет никак. И я не хочу, чтобы ты была милосердна и подарила ему быструю смерть. Режь его, кромсай, сделай худшее из того, чему тебя учили, чтобы он выхаркивал кровью каждый момент причиненной ей боли. Чтобы перед тем, как его глаза закроются навек, он перенес на себе такие страдания, что вообще пожалел о том, что посмел вылезти из своей матери. А когда его душа отправится в ад гореть на всех кострах, что сжигают дотла грешников, чтобы никто из Вас не смел тащиться и вытаскивать его, как в предыдущий раз, иначе я выволоку Лору за пределы вашего убогого мирка, а тебя и всех остальных запру в нем и уничтожу целое измерение. Мне это под силу. Отправляйся.
Ксандер небрежно отшвырнул меня на пол, где я лежала несколькими мгновениями ранее, и через долю мгновений окатил вопросительным взглядом, подразумевающим то, что меня здесь уже быть не должно.
— Слушаюсь, Мессир. — Затравленно не поднимая глаз, я покинула пределы помещения, ставшего моей тюрьмой и пыточной камерой, отправляясь причинить подруге самую страшную из мыслимых болей на планете. Чтобы спасти человека, которого люблю сама... Я до последнего уверяла себя, что цель оправдывает средства, и что мысль о том, что Зелу ничего не будет угрожать, будет греть меня по ночам, когда в беспокойном сне я буду видеть снова и снова, как Лора Уилсон, не желая примириться с судьбой, с жизнью без того, кого считала Вселенной, будет разбивать руки и голову о стену, не в силах справиться с мыслью о том, что его больше нет. И что этому виной стала я. Снова стала я.
Усевшись в свое кресло, Ксандер же устремил взгляд своих голубых глаз куда-то на Восток, тихо прошептав. — Она станет моей. Хочет того или нет. Пусть не сейчас... Но рано или поздно я добьюсь ее благосклонности... Она забудет его.
И я даже не знала, верит он в то, что говорит или нет...

***

Она стояла у порога, еще не замечая меня, а я любовался произведенным эффектом. Ее сердце, я слышал каждый удар, билось глухо, с болью, словно удары молота о наковальню, глядя на трупы на полу. А потом она подняла взгляд на меня. Мы расстались в тысяча четыреста шестьдесят втором. Я снова видел ее в тысяча восемьсот двадцатом, и вот она стояла передо мной. Обновленная версии две тысячи четвертого года. Стояла и дрожала. Трепетала от ужаса в дешевом коротеньком белом халатике, словно снятом с манекена в каком-нибудь магазине товаров для удовольствий. Она еще не понимала, что чувствует. Ее охватывала паника. Больная, больная пурпурная роза. Краснела и белела, глядя на меня, не отдавая себе отчета в том, что испытывает. Она начала кричать и пытаться вырваться, хотя я знал, что в глубине души она уже понимает, что эта испорченная игра на двоих, и попытки вырваться не для того, чтобы вырваться на самом деле, а для того, чтобы упасть глубже на дно. Я пугал ее, хоть ничего ей не сделал до сих пор, хотя, все, чего я сейчас желал, это заломать ее нервные дрожавшие руки за спину и грубо и беспринципно закинуть на больничную койку. Сделать все, чего душа мрачно желала все это время. Но я медлил. Пусть помучается. Я возьму свое... Возьму, когда она начнет умолять меня об этом.

2016 г.

@темы: Не закрывай глаза или Кошмарные Сказки 2019

18:27 

Черные орхидеи

Ветром коснуться б румянца ланит, Уст целовать твоих пьяный фарфор, Море в груди моей буйной шумит, Волны уносят мой дух на Босфор.
Черные орхидеи — это боль.

Пошел дождь. Тучи затянули сизой пеленою еще с утра бывшее светлым небо и погребли его под мраком. Небо оплакивало. Небо страдало навзрыд над моей болью и тоской. Игнорируя водопады града, сыплющие колючими осколками, я бежала через сад. Сад из черных орхидей. Орхидеи расцветали цветом царствования самой ночи. Ночь, мать моя, прими мое сердце и душу. Впусти меня в свое чрево, ибо я хочу стать частью тебя. Я ищу спасения у тебя, я прошу твоего заступничества. Я снова Его потеряла. Мне не хватает дыхания без моего Князя...
Огромные черные цветы. Стелились под моими ногами, оплетали мои щиколотки, кололи шипами. Я не знаю, есть ли шипы у орхидей, но у этих проклятых живых созданий они были. Я одна. Меня колотит беспощадный и безжалостный дождь. Я боса. Я никчемна. Я еле дышу. Каменистые и асфальтированные дорожки сбили в кровь мои стопы, багрово-серое платье насквозь вымочил злобный дождь, а меня со всех сторон обступили черные орхидеи. Они разрастались и изнутри, и снаружи меня. Небо, не забирай Его снова. Я больше не вынесу.
Под одним из кустов с орхидеями лежит измятая и избитая дождем не менее, чем я, книжица в красно-черном переплете. Вот и все, что осталось от Его Величия. Несколько часов бегущая в никуда под дождем девушка, книга, страницы которой размыты, и буквы на листах которой оплыли и стекли под кусты. И орхидеи. Черные орхидеи. Удел девушки по имени Боль — проживать ощущение страдания снова и снова, и знать, что время ничего не лечит.

Черные орхидеи — это тоска.

Я не смирюсь с этой утратой. Я воскрешу Его на закате дня, и Он будет жить вечно. Я обращу своим взором в пепел всех, кто посмеет противиться воле Его и царствию Его на Земле. Прекрати роптать на меня, Небо. Я, словно птица, каменем падаю с обрыва в пропасть, чтобы на ее дне свернуться калачиком и рыдать слезами цвета багровой крови по Его утрате. Он мертв уже шесть столетий, но не дает покоя. Каждое новое имя, данное Ему каждым новым писателем; имена, данные Ему историей, воскрешают Его для того, чтобы Он снова пал. От рук врагов, от рук друзей, от рук любимых им женщин. И как бы эти женщины ни тянулись к Нему всей душой и телом, в конце концов, каждая из них выберет земной удел. Как бы ласков Он ни был с ними, сколько бы любви ни подарил, они вонзят в Его спину нож во имя мнимого спасения своей души, во имя того, чтобы спать спокойно. Мне лишь остается знать это и то, что Он все равно, испытав предательство по отношению к себе, вновь и вновь будет выбирать их. Таких девушек, как Мина. Таких девушек, как Анна. Чтобы снова обжигаться и гореть в аду от боли своей им ненужности. А неизбранная знает, что Он пытался поступить правильно и никогда, на самом деле, не предавал Бога. Вот и закончился дождь. На мгновение выплыло догорающее в алом мареве солнце, освещая собой Карфакс. Глаза слезятся от красного, точно кровь, света умирающей вместе с моей душою зари. Удел девушки по имени Тоска — чувствовать утрату вечно.

Черные орхидеи — это замершая неподвижность.

Стазис. Каждой ночью я снова и снова вижу Его глаза. И во сне и наяву. Их бездонная чернота и личина чудовища поработили мой разум, но я знаю, что где-то там в глубине души человек еще жив. Жизнь и Смерть — смешанные воедино белый и черный напиток в одном Кубке Судьбы. Его душа на Чаше Весов. Не отринь Его, Царствие Небесное, ибо Он — раб твой, каким был, таким и остался с четырнадцатого столетия и вовеки веков. Было множество душ чернее Его, но мой князь не заслуживает проклятия быть отвергнутым навечно. Прими Его, Небо, и освободи от тьмы. Дай Ему покой, если на земле его было не сыскать. Он был моим мужем в каждом сне. Каждой ночью с уст слетало тайное признание в любви к черным глазам и темным волосам, обрамлявшим бледное лицо, и к моей рукой заправляемым прядям за ухо, в котором сверкает золотое колечко. Владимир Басараб. Пути одержимости неисповедимы. Каждая книга — точно приоткрытие занавеса, за кулисы которого я год от года мечтаю проникнуть. И этот занавес тяготеет над мной, словно удушливая волна, вызывающая слезы. Еще одно из Его имен воспарило над моим искалеченным разумом. Оно вещает из глубины столетий. Оно пропахло сыростью и тлением, но все еще не дает покоя чему-то, глубоко засевшему в груди. Сотням, тысячам и миллионам узниц Его. И вот я, по воле рока, оказалась одной из этих узниц... И во сне, и наяву. Владислав... Владимир... Влад... О Его объятиях Ночь рассказывает сказку. О сладкой боли и истоме томления. Я — огненный жар среди одеял и подушек. Ночная пленница Луны, его имени и алчной жажды быть кроваво причащенной Им. На всю эту гробовую и жадную вечность, разрывающую мне грудь и разрастающуюся черными орхидеями замершей неподвижности в ночи. Ночь, которая нашептывает имя Его, чтобы пленнице никогда не обрести покой земной. Не прекратить быть пламенем. Удел девушки по имени Замершая Неподвижность — ночами напролет, как мантру, повторять Его имя, сминая простыни в огне воспаленного рассудка.

Черные орхидеи — это память.

В просторах каменной и полузапущенной залы аббатства Карфакс тоже повсюду цветут черные орхидеи. Но это уже не орхидеи боли, а орхидеи памяти. Гниющие деревянные полки библиотеки все еще хранят старинные фолианты в кожаных обложках о древних и тайных знаниях, и, кажется, если к ним прикоснуться рукой, они распадутся на осколки праха, столь древними они кажутся, на первый взгляд. Потрескавшееся зеркало над камином, а на стене, высоко над головой смотрящего висит портрет Владимира Басараба. Горделивый взгляд, выточенное, точно из камня, волевое лицо, хищный взгляд Ворона и волосы, собранные сзади в конский хвост. Портрет влечет меня неудержимо. Я вся промокла под дождем и заледенела, но сейчас я в архаичном здании, поражающем своими масштабами, но даже не величественные своды аббатства врезаются в глубины полуистерзанной души обоюдоострыми ножами полувосхищения-полубоготворения. А Он... Каково им всем выбирать земной удел, снова и снова оставляя Его ради смертных мужей?..
Приди ко мне, воцарись надо мной, мой Князь Мрака. Ты будешь единственным. Моей шхуной в море, амулетом, хранящим меня от невзгод и напитком забвения от земной боли. Я — не Мина. Для меня смертные мужи никогда ничего не будут значить. Жизнь каждого из них не стоит даже малой части той памяти, что я храню о Тебе, чтобы просто так отбросить ее и зажить тихо-мирно и уйти из этого мира покойно, стареющей в своей постели среди нечистот и испражнений. Меня манит Его Вечность, которой Он никогда не подарит мне. И пусть с портрета на меня взирают живые, колкие и острые глаза, но Он уже мертв и сам, и убит сотнями авторов давным-давно. Одна я не смирилась с этой Смертью. Удел девушки по имени Память — помнить даже тогда, когда забыли все остальные.

Черные орхидеи — это любовь.

Стрельчатые окна помещения комнаты в запущенном аббатстве черны из-за приближающейся ночи, которая укоризненно заглядывает через оконный проем, застывший иконой. И вот я обернулась в сторону небольшой кровати. Поток нахлынувших эмоций захлестывает с головой. Он здесь. Любовь моя. Он не мертв. Рука с длинными тонкими белыми пальцами и заостренными когтями на белом шелке покрывала. Он неподвижен, только маетно мерцает свеча на прикроватном столике под порывами ветра, рвущего ставни стрельчатых окон. Склоненная на грудь голова мужчины в черном. Волосы в неизменном аккуратно собранном хвосте.
Dragostea... Vladislaus. Настоящий ли Ты? Али я вижу сон снова и снова?.. Я так привыкла звать Тебя мужем, но Ты даже не знаешь меня.
– Кто ты и зачем пришла? Неужели не боишься? Ритм твоего сердцебиения в десятки раз быстрее моего. Я чувствую, как бежит кровь по твоим венам. Зачем ты здесь? – Его голос сухой и даже немного грубый, но безразличный, и, как бы я ни пыталась заставить Его оглянуться в мою сторону, это ни к чему не привело.
– Я просто хотела спасти Вас. Ничего более. Здесь Вы доверились Мине вновь, и здесь ее любовь Вас погубила. Вновь. Как Вам не жаль свое сердце, Владислав?..
Его имя слетело с моих губ непроизвольно, и Его когти оставили, как следствие, рваную полосу на покрывале. – Это имя для автора, сотворившего чудовище. Как и Дракула — лишь титул для сына Дракона. Мои предки звались Басарабами, и здесь, в Карфаксе, это имя, которым я представился. Я — лишь румынский актер на сцене «Одеона». Я — тень умершего отражения из книги. Ты не найдешь здесь то, зачем пришла. То, чего так страстно хочешь. Я чувствую твою изломанную душу. И ты зря потратила время. У меня нет ни одного ответа на твой вопрос. Просто потому что меня здесь нет. Я — лишь черные орхидеи любви, обретшие форму. И когда погаснет свеча, меня здесь не...
Подул сильный ветер. Ворвался сквозь ставни с вновь усилившимся дождем и погасил из последних сил мечущееся пламя фитилька... Он исчез. Неестественно длинные тени стали единственными хозяевами этой комнаты... Я кидаюсь на эту постель и тщетно до боли ищу шрам на покрывале, которого уже нет. Иллюзия. Его нет. И только черные цветы с шипами. Они настоящие. Они оплетают меня с головы до ног, разрастаясь и разрастаясь, а дым от пламени рисует в воздухе кривыми резцевидными узорами буквы имени Басараба. Я не могу больше чувствовать любовь. Кроме нее меня ни в чем не осталось... И эта боль поедом снедает мою душу, когда я обнимаю покрывало, будто бы оно могло еще сохранить тепло Его тела. Черные орхидеи влезают мне под кожу и разрастаются в моих венах. День. Ночь. Жизнь. Смерть. Все померкло без единственного мужчины, который мне нужен, и который никогда не будет моим. Который обманывает Судьбу и Смерть вновь и вновь, но, в конце концов, они снова Его настигают. А только с Ним, с моим Князем, и связана моя душа. Навечно...
Под окнами аббатства находится кладбище, по которому я, разбитая и никчемная, медленно бреду. Сотни захороненных душ. И все прощенные Всевышним. Все до одной. Кроме моего Князя. Стиснув зубы до боли, я их всех ненавижу. Песня любви к Тебе звучит над Дунаем, Княже. До Тебя я так не любила, а после уже и не смогу... Земля под моими ногами слишком рыхлая, и я падаю и проваливаюсь в недра безымянной могилы, не успев пролистать всю жизнь перед глазами.
Сотни рук одновременно ласкают мое тело. Так может прикасаться только Он. Его руки из сна, из мечты, из призрачного кошмара. И если это Его могила, видимо, я останусь здесь навсегда. Нежные и грубые пальцы терзают мою нижнюю губу, а глаза самой ночи смотрят в мои, широко распахнутые и полные муки. Черные орхидеи сплетают воедино Его холодное и мое теплое тела. В этой безымянной могиле, в Его хрустальных объятиях навеки остался мой последний приют. Прикосновения холодной и мертвой кожи чудовища, порожденного Брэмом Стокером, и любимого, провозглашенного мной самой, дарили пламенный восторг чувства гробовой и жадной вечности, в истоме которой слияние наших тел стало последним протестом не принявшим Его небесам. Потому что удел девушки по имени Любовь — разделить судьбу того, кого она любит...

29.02.2016

@темы: Не закрывай глаза или Кошмарные Сказки 2019

18:25 

22 дня по дороге к мечте. 22 дня до оглашения приговора. Контуры точки невозврата

Ветром коснуться б румянца ланит, Уст целовать твоих пьяный фарфор, Море в груди моей буйной шумит, Волны уносят мой дух на Босфор.
— Кларисса… Кларисса… Подумай, подумай о семье. Что скажет твоя мама? Ты должна отказаться от наркотиков… Клари… Ты убиваешь не только себя, а и свою младшую сестренку… Все страдают… Неужели ты хочешь своим близким такой участи — знать, что дорогой им человек сходит с ума и не иметь возможности как-то ему помочь. Что с тобой вообще такое?..
— А ничего не имеет значения, Рой. Абсолютно. Ничего. — Рассмеявшись, я выдыхаю кольцо дыма в лицо своего театрального коллеги… — Кто мы есть в этом мире?.. Зачем живем?..
Проведя рукой по глазам, я размазываю черные тени по щекам и губам, и теперь уже стопроцентно выгляжу, как беспутная на грани передоза… Сцена дает возможность маневрировать перед многотысячной публикой, но, черт побери, я так переживаю, что голова у меня идет кругом, наверняка, не меньше, чем у закоренелой героинщицы Клариссы. Ровер сидит в зале на первом ряду. Это его детище, и, во многом, сейчас от меня зависит то, насколько высоко будет оценена постановка критиками. А я еще не вполне оправилась от сотрясения, и только недавно мое лицо перестало походить на грушу для битья. Ройс посчитал, что синяки в какой-то мере добавят образу моей героини реалистичности, но, не смотря на то, что говорить так было цинично, по меньшей мере, он сдержал обещание, и на днях Максим Астафьев предстанет перед судом за свершенное злодеяние. Ровер говорит, что его посадят, и он всю жизнь прогниет за решеткой. Что ж, деньги делают свое, а Мистер Ройс не настолько хладнокровен ко мне, как я ожидала. Да, быть может, я — всего лишь лицо постановки, но с момента поцелуя в зале для репетиций он смотрит на меня как-то иначе. И вот сейчас я вижу, как положив руки на колени, мой маэстро нервно сжимает их. Он боится, что я ошибусь, боится провала, потому и не сводит с меня глаз. Можешь мне верить, можешь на меня рассчитывать. Тебя я никогда не подведу…
В антракте он выходит за кулисы дать мне пару наставлений, и его лицо напряжено и задумчиво. Весь он — сплошной комок нервов, а мои руки так и тянутся подарить ему покой, прикоснуться, обнять, размассировать усталые плечи и снять головную боль. Быть может, я и не знахарка, но мне часто это удавалось в прошлом. Я мысленно бью себя по рукам, потому что за те годы, что я за ним слежу, маетное желание прикосновения к любимому в моей груди разрослось настолько, что и по сей день перекрывает мне дыхание. Вместо желаемого я просто заученно киваю головой на каждую его фразу.
— Сделай это, Лэйси. У нас премьера. Самый ответственный показ. А потом… Я обещаю, что ты не пожалеешь… Я дам тебе все, что смогу.
— Честно говоря, из приглашения в письме я ожидала, что мы участвовать в фильме, а не в спектакле будем… — Коротко выдохнула я.
— Сцена — моя жизнь и душа. Здесь я, как рыба в воде. Здесь мне намного более комфортно, нежели в кинематографе. И я даю тебе лучшее из того, что у меня есть. Пожалуйста, вдохни в завершение второго акта свою жизнь и душу, и ты это тоже почувствуешь… Почувствуешь, как театр заполняет тебя без остатка. Я знаю, что ты можешь, Лэйси… Знаю.
— Мне бы Вашу веру в мои силы… — Улыбка получилась вымученной, но я знала, что сделаю все от меня зависящее…
Шприц к вене… Блаженно выпускаю кольца дыма в потолок. Монолог. Мысли отчаянно кратки и до безобразия просты. Я лежу на возведенной из пластика и гипсокартона декорации, изображающей окно, и прогоняю заученные и затертые до дыр реплики. Затем поднимаюсь и шагаю с подоконника вниз, будто бы у меня девять жизней в запасе. Мат одного цвета с полом, и приземление происходит почти что безболезненно. А когда закрывается занавес, я слышу неприкрытый восторг, выплескивающийся овациями всего зала. Готова поклясться, что и мой солнечный гений аплодирует… Я никак не ожидала, что он вообще посмотрит в мою сторону… Бедная Леся Виноградова из Вымпела с разрушенной и никчемно-убогой жизнью, а теперь я слышу его овации и расцветаю изнутри порочными цветами моей безудержной любви и влечения к нему, которые толкали меня хорошенько отпраздновать премьеру с ним, водкой и текилой, а когда Ровер Ройс уже лыка вязать не будет…
— Успокойся, Виноградова. — Строго молвил внутренний голос. — Послезавтра тебе выдвигать обвинения против Максима в суде и обрекать мужа на пожизненное гниение в тюрьме. Технически ты скоро останешься вдовой. Неужели даже это не в состоянии утихомирить твое либидо?..
— Вот пусть Астафьев и гниет. Мне-то какое дело?.. — Так же мысленно огрызнулась я. — Сколько раз отец с сарказмом говорил мне, что я не переломлюсь, если не переведу очередную статейку. Так вот и Максим не переломится, если не попьет больше кофе из «Старбакса».
— А что насчет Андрюшки?..
Ответить мне было нечего, поэтому я позорно капитулировала пререкаться с подсознанием и отправилась смывать грим…

***

Мерный стук в дверь прервал мои размышления. Ройс… Выдохнув с протяжным стоном, я открываю дверь своего гостиничного номера. Он врывается внутрь во взведенном состоянии, азартно потряхивая газетой прямо возле моего носа. — Обзор Guardian, ты видела?.. Критики прочат постановке засветиться на Бродвее. Мы поедем в Нью-Йорк, всего через какие-то полтора года! Ты хоть понимаешь, что это значит?.. Ты без пяти минут восходящая звезда, Лэйси!
Не в силах сдержать поток нахлынувших эмоций, он кружит меня по комнате, и этот момент, когда его обнимает счастье своими крыльями, счастье удачи и благосклонных оценок, меня охватывает счастье иного характера.
— Пожалуйста. — Я зажимаю его лицо между ладоней. — Пожалуйста. Я так в этом нуждаюсь. Ты обещал… Я все сделала, как ты хотел. Пожалуйста…
Мои лихорадочные пальцы касаются его шеи, влезают под рубашку, и вот уже несколько пуговиц капитулирует перед лицом моей настойчивости. Я взведенная. Я вжимаюсь в него всем своим ледяным телом, которое сковывают волны жара. Это не просто желание телесного единения, которое я могла получить от кого угодно. Даже от Максима… Это то самое пресловутое сплетение тел при сплетении душ. Когда ты становишься единым целым с тем, кому отдала все, что имела, и посвятила жизнь. Дома меня считали порочной дрянью. Максим считал в точности, как и родители, за что и бил неоднократно. Но не похоть все эти годы толкала меня к нему, хоть внешне все и выглядело именно так, будто девушке по Фрейду чего-то не хватало. Толкало желание ощутить себя нераздельной, цельной, связанной с ним не только мозгом, сердцем и душой. Голод единения терзал и выматывал все эти годы, потому что единения с моим Богом на ментальном лишь уровне мне было недостаточно, а обретать это с кем-то другим казалось фальшивкой. Ведь нет на свете более ироничной шутки нежели дарить душу одному человеку, а жизнь и тело — другому. За чрезмерно тонкое чувствование мира я и стала изгоем в кругу своего общения. И плевать. Если все мое стремление к нему помогло мне оказаться в такой непосредственной пьянящей близости от него, как сейчас, значит, пережитые унижения того стоили. Стоило не меняться, чтобы сейчас ощущать его близость каждым изнывающим нервом в теле. Ах, далеко до неба, губы близки во мгле. Бог, не суди, ты не был женщиной на Земле…
— Я заехал за тобой, чтобы отвезти на суд. Лэйси, время… Неподходящее… — Пряча взгляд, он отводит мои руки от себя, и горькая и холодная боль напополам с обидой сковывают мне грудь.
— Я не привлекаю тебя, как женщина, так и скажи. Не надо жалеть убогую, тронувшуюся мозгом. Скажи, как есть… Я через такое проходила, что тебе и не снилось. Просто скажи правду… Не надо этих идиотских фраз про «не время» и «не место»… Не тяни меня за душу, Ровер. Я просто уйду… Если я для тебя — лишь лицо постановки, можем встречаться только, как деловые партнеры. Но тогда хватит этих взглядов, дающих надежды…
— Каких взглядов? Ты домыслила то, чего нет. — Он отстраняется, и уже настолько, что холод обнимает меня болью с головы до ног… — Мы опаздываем. Собирайся. Я лучше подожду в машине…
Он закрывает за собой дверь, а я открываю шкаф в поисках того, что можно было бы надеть, не позволяя слезам пошатнуть образ железной леди… Ведь только потому что это было для меня чем-то большим, чем случайная связь по пьяной лавочке, именно поэтому он и не желал мне этого давать… И закономерность хоть и была очевидной и благоразумной, но легче от этого все равно не становилось…

***

В зал суда мы заходим одновременно с заводимым в него Максимом. Глаза у Астафьева воспаленные, бешеные, и он не сводит с меня взгляда, которым хищники окидывают добычу прежде, чем разорвать ей горло. От страха, внезапно панически охватившего и накрывшего меня с головой, я дергаюсь за спину Ровера, но, поджав губы и окинув Максима взглядом, исполненным презрения, он крепко сжимает мою руку в своей. — Не смей прятаться или бояться. Этот ублюдок получит все, что заслуживает, а ты ни в чем не виновата.
Я скованно киваю, окинув его благодарным взглядом, после чего Астафьев сплевывает на пол от омерзения, этим действом высказав все, что об этом думает. Сопровождающая его леди поджимает губы и толкает его в спину, к месту для обвиняемого, а затем начинается первое в моей жизни и самое долгое заседание суда…
Время тянется медленно, но, в конце концов, суд признает, что Максим Астафьев будет насильно депортирован в свою страну и передан в руки местного суда, а на несколько дней до депортации он останется в одной из самых гиблых тюрем Перта…
Выходя из зала, Ровер уговаривает оставить меня и его наедине с Максимом, уверяя представителей полиции и суда, что обвиняемый никуда не сбежит. Женщина, сопровождавшая Астафьева в суд колеблется, но лишь до той минуты, пока деньги, исподтишка врученные ей, не перевешивают чашу весов ее мнения в сторону Ровера Ройса.
Мы заперты в комнатушке с Максимом. Он сидит за столом, уставший и изможденный. Руки его скованы наручниками, ноги прикованы к ножкам стола.
— Ну что же, великий господин недорежиссер. Побьешь меня за свою даму сердца?.. — Лицо Астафьева искажает надменная презрительная усмешка. — Всегда думал, что ненавижу тебя больше ее. Что моя семья мне дороже одного пожилого и никчемного урода. Но сейчас понимаю, что ненавидеть белого рыцаря для своей потаскушки, которую я полюбил всем сердцем когда-то, даже и не за что. Спорю, телом она отдается так же горячо, как и мозгом. Ведь мозг у нее тобой прогнивший до основания…
Неловкость повисла паузой в воздухе. Я вспомнила несвершившееся в моем номере и покраснела до кончиков ушей, как рак. Ройс же пытался сохранить невозмутимость, пока Максим снова гаденько не рассмеялся. — Ах, наши пташки, оказывается, еще гнездышко любви не свили, а я-то думал, что Леська настойчива в своих уговорах. А зря… Жизнь коротка. Будь тебе плевать на нее, соловьем бы перед судом не заливался о том, какая она невинная жертва под гнетом мужской тирании. Похоже, что останавливает кодекс чести и морали. Потому что она замужняя. Теперь даже больше понимаю, что ее в тебе влечет. Ты реально — тот самый принц из сопливых розовых сказок восторженных мастурбирующих девчушек. Ну и чего ж ты ждешь? Давай бей. Ты же не зря доплатил Иванне, чтобы нас оставили наедине. Жаждешь наказать меня, Ройс. Вперед.
Цвет глаз Ровера из синего стал практически стальным, и он сжал руки в кулаки, надвигаясь на Астафьева. Я замерла в ожидании кровопролитной драмы, но он лишь склонился к уху моего супруга и вкрадчиво произнес. — Ты этого не стоишь, потому что ты — кусок дерьма. Я даже ботинки о тебя бы пачкать не стал, что уж говорить о том, чтобы марать руки. Что бы она ни сделала, она этого не заслуживает. Просто потому что она — женщина, а поднимать руку на женщину — самое низкое скотство на планете. Помни. Если после депортации и суда на Родине тебя отпустят и помилуют. Или пройдет время, и ты выйдешь досрочно за хорошее поведение, появись здесь еще раз и только попробуй приблизиться к ней. Больше я в суд подавать не буду. Я раздавлю тебя, как таракана, ты меня понял?..
— Понять-то я понял, да только вот ты не понял, похоже. Что когда любимая убегает к другому, бросив тебя, оставив сына, ведомая лишь зовом бешенства матки, кроме ненависти к ней и желания сомкнуть пальцы на ее горле, пока она не изойдет пеной и не задохнется, ничего не остается. Если бы шалава, которую ты называл любимой, бросила бы твоих детей, спорю, ты бы сейчас по-другому разговаривал. А тебя же тщеславие разогревает. Невозможно даже при большом желании долго отталкивать ту, которая смотрит на тебя, как на божество, не правда ли? Чувствуешь себя важным и значимым, именно поэтому взял ее под крыло, чтобы видеть, что для кого-то ты единственный настолько, что этот кто-то презрел свою семью и ребенка, чтобы сбежать к тебе?.. Лесенька… — Коротко переведя на меня взгляд, улыбнулся Максим. — За предательство. За инсценированную смерть. За побег. За нелюбовь ко мне и собственному сыну. И за своего без пяти минут любовника. За осуждение и превращение моей жизни в ад. За обреченность гнить в тюрьме… Будь ты проклята. Ты уничтожила всю мою жизнь. Мне жаль, что я потратил свои деньги на ту чертову чашку кофе взамен пролитой в «Старбаксе», и что вообще заговорил с твоим отцом. Горите оба в аду.
Я рванулась к нему, но Ровер перехватил меня за талию.
— Пусти! Я убью его!!! — Я шипела и практически брызгала слюной, пока Ройс насильно оттаскивал меня от осужденного Астафьева, перекинув через плечо, выходя из дверного проема.
— Он не стоит того, Лэйси. Когда-нибудь ты скажешь мне «спасибо», что не допустил мордобоя…

***

Черная Ауди бесшумно скользила по узким улочкам Перта. Я угрюмо молчала, а Ровер сосредоточенно глядел на дорогу, нервно сжимая руль в ладонях. Оказавшись в каком-то узком и безлюдном неосвещенном переулке, он резко нажал на педаль тормоза так, что меня сначала рвануло вперед по инерции, а через несколько мгновений буквально впечатало в сиденье, и отрывисто бросил:
— Полезай на заднее сиденье.
— Зачем?
Он окинул меня взглядом, явно говорившим о том, что вопросы мне задавать не позволено. Нехотя ворча, я забралась назад. Через несколько мгновений он ко мне присоединился.
— Я надеюсь, что это не временный бзик и не помутнение, Лэйси. Ты отдаешь себе отчет в том, что я тебя старше на тридцать лет?..
Я только закатила глаза. — Да мне плевать на возраст. Супер да, не иметь предрассудков?.. Каждая девочка моего возраста хочет пристроить себя к папеньке. Это вообще закон современного мира. Пока я работала в сфере финансов, знаешь, сколько ко мне подваливало с такими предложениями?.. Твои ровесники и даже старше. Они были омерзительны, как один, но знаешь, что?.. Очень уж сильно меня от их идеологии не тошнило, пусть и тошнило от них самих, но в глубине души я не считала себя правой орать и противоречить, потому что они правы. Нас, неоперившихся и юных, тянет на талант и опыт, и красоту. Даже если красота на грани увядания… Да, я полюбила мужчину, который мне в отцы годится. И сотвори уже что-нибудь с этим. Придуши меня или сделай своей. Годы ожидания сделали из меня монстра, не способного подавлять разрушающую силу своего либидо… Мне действия и решения нужны, а не разговоры о том, как правильно жить и что необходимо чувствовать.
— Это же практически преступление. — Он злобно сверлил меня своим стальнооким взглядом.
— Ну давай, да. Скажи мне, что я должна еще одного Максима Астафьева найти, если хочу я тебя. Для игры в театре, в кино, для постели, для жизни, для молитвы… Для всего. Давай, да. Поиграем в, мать твою, съедобное-несъедобное. Там ведь проще. Никаких острых социальных проблем, и только один правильный ответ на вопрос. Это не игра, Ровер, это жизнь. Мы ответственны за свои ошибки. И за выбор. А я выбрала тебя, понимаешь?.. Если ты хотя бы на долю вселенской крупицы готов выбрать меня в ответ, давай я уже выслушаю, что тебя гложет и сожгу все это. Разница в возрасте, в статусах, я замужем. Да мне плевать, не веришь?.. Я приняла решение и не жалела об этом ни разу… Ровер, умоляю…
Склонившись к нему, я водила пальцами по его груди и чувствовала стук изнывающего и такого дорогого мне сердечка под пальцами, — а стучало оно не ровнее, чем мое.
— Я не вечен, Лэйси. Чем ты заниматься будешь, когда меня не станет?.. С ума сойдешь? Или с этой планеты?..
— Сначала я поеду в Роскосмос, на Родину, и заплачу, чтобы дать звезде твое имя, чтобы твоя душа хоть к чему-то была привязана здесь и не забыта… Уйдя к звездам, так ты никогда не будешь забыт. Не только мной, а и всем миром. А потом посмотрим… Сойду с ума или сгину… Может даже что-нибудь третье…
— Ты себя вообще слышишь?.. Ты уже сошла… — Ровер обреченно коснулся ладонью своего лба и сморщился, точно от головной боли.
— Хватит. Меня. Отталкивать. Прекрати… Жизнь слишком коротка…
— Пожалуй, ты права. И твой муж тоже…
— Нашел время вспомнить Астафьева. — Я коротко фыркнула.
— Возможно, для тебя это будет первый и последний раз. Я не женюсь на тебе никогда. Это нереально. Так что ты будешь вспоминать об этом, как о гнусном использовании, и ничего большего в этом не будет. А если прессе раструбишь, я вообще имя твое забуду и сделаю вид, что никогда и не знал, поняла?..
— Если ты на миг допускаешь мысль о том, что я бы тебя предала или сдала коршунам-репортерам… Да за кого ты меня вообще держишь?..
Игнорируя мой вопрос, он еле слышно попросил. — Скажи еще раз то, что в письмах писала.
— Ты — моя Вселенная, Ровер Ройс…
Резким рывком он усадил меня к себе на колени. Выгнув поясницу, ощущая его теплые жадные пальцы, ощупывавшие каждый миллиметр моего взбешенного свалившейся с неба его близостью тела, я закатила глаза, тяжело дыша, запрокидывая голову назад. Мое облегающее шелковое белое платье заскользило по мне и затрещало по швам, когда он грубо и беспринципно приступил к его уничтожению. Я вся капитулировала и сдалась ему, ощущая нас обоих клубком огня и боли, и прочих запретных эмоций. Разорвав белую рубашку, я принялась осыпать поцелуями его теплое тело, пока его сильные руки, уже исследовав, стискивая до боли, сначала мои запястья, а затем и мою шею и грудь, двинулись ниже к эпицентру возбуждения, который доводил меня до полуприпадочной сладости вожделения. Ощутив его пальцы внутри себя, влажнея и пламенея одновременно, я выгнулась и захрипела, и хрипом из моих уст стало его имя. Ровер, Ровер, Ровер… Я произносила его в муках горячки, вцепившись пальцами в его светлые непослушные волосы, вновь и вновь, пока оно не стало шуршать уже еле слышно, в полубреду… Опустив его спиной на сиденье, я сдавила коленями его бедра и уселась сверху, вжимаясь всем низом живота в восстающую даже против его воли и даже через брюки плоть. Эрекция была столь сильной, что я и без проникновения, и через одежду начала двигаться быстрее и сильнее, изредка постанывая, когда он, наконец, принял решение избавить себя от последней одежды, а меня — от муки томления и ожидания… Войдя в меня, он будто бы достроил недостающий кусок моей души, сделал меня целой и исполненной любви и нежности, и бесконечной преданности, раздвигающей границы невозможного. Впервые Леся Виноградова плакала, но не от горя и несчастья, а от ощущения воссоединения раздробленной на осколки души… Темп становился все более резким и отрывистым, но в этот момент я думала только об одном. Пусть сейчас он непреклонен и говорит, что на этом все. Что он никогда не женится на мне, и все то, что случится между нами, будет зря… Но когда-то я делила дом и жизнь с тем, кто ожидает сейчас депортации и пожизненного заключения. Была обречена терпеть его побои и объятия. Сейчас же происходило то, что уже, в принципе, являлось борьбой с лимитами и ограничениями. Ничего. Я терпеливая. Я подожду. Когда-нибудь «нет» превратится в «может быть», а «может быть» станет «да». И это «да» будет длиться вечно…

8.02.2016

@темы: Не закрывай глаза или Кошмарные Сказки 2019

Дыхание улиц больших городов

главная