• ↓
  • ↑
  • ⇑
 
Записи с темой: трансильвания: воцарение ночи 2016 (список заголовков)
12:46 

Глава 4 - Дом, милый дом

Ветром коснуться б румянца ланит, Уст целовать твоих пьяный фарфор, Море в груди моей буйной шумит, Волны уносят мой дух на Босфор.
ГЛАВА 4 - ДОМ, МИЛЫЙ ДОМ

Мир грез, жди меня, я в пути.

Меня разбудил приступ головной боли за несколько часов до будильника. Сев на кровати, сдавив руками затылок и поморщившись, я задумалась. Как я попала в гостиницу, если оставалась на ночное дежурство?..
Постепенно события вчерашней ночи начали всплывать одно за другим. Дерзкая вылазка на четвертый этаж назло Стэнфилду, обескровленные тела, он, ночь с ним…
— Дерьмо. — Я громко выругалась вслух.
Посреди ночи девица выбегает из психушки в крови, шрамах, с диким взглядом, в состоянии дурмана. Кто, черт возьми, взял на себя ответственность посадить такую в такси и довезти до гостиницы? С кем остаток ночи провели пациенты, если в больнице оставались только я и охранник — Мистер Коулман? Вашу ж Машу… Я дала обещание, что согласна на ответственную работу. На меня возложили надежды и чаяния. На меня оставили всю больницу. И что я сделала? Я подвела их всех. А что я сделала еще? Нечто гораздо более преступное, нежели взвалить ответственность за больных на плечи охранника. Я выпустила древнее зло, уничтожавшее людей. Пациентов этой больницы. Я сняла распятия — единственное, что сдерживало его силы, и выбросила в окно. Какой хаос должен был воцариться за ночь, если голодавший неизвестно сколько дней, месяцев, лет вампир обрел свободу? Да чтоб меня! Встав с кровати, я пару раз стукнулась лбом о стену. Вены горели. Зудело, чесалось и болело все тело. А в голове звучал его приторный хрипловатый и невыносимо сексуальный голос.
— Шрамы останутся, как подарок, чтобы ты помнила обо мне…
Нет мне прощения. Тьфу, Боже мой, о чем я вообще думаю?.. А я думала о нем. И не могла остановиться. События прошлой ночи так врезались в память, что их было не вычистить, не отскоблить даже с порошком. И, пожалуй, с порошком их оттирать было бы уместно. Ибо так грязно и омерзительно до сегодняшнего дня я себя еще никогда не чувствовала. Надо прополоскать рот, ибо целоваться с мертвецом — действие за гранью всех допустимых норм. А дать ему доступ к своему телу… Боже, как я могла так пасть… Я с горечью посмотрела на себя в зеркало.
— Поверь мне, солнышко, это еще не предел. Ты бы и ниже пала, предоставилась бы только возможность. — Прошептало с хрипотцой подсознание. И почему даже у моего подсознания его голос?
— А есть куда ниже? — Скептически и укоризненно спросила я у отражения.
Слава Богу, оно ничего не ответило. Да и что тут ответишь? Я нарушила обещание, данное мной заведующему, подвергла опасности жизни вверенных мне больных, оставила больницу в то время, когда требовалось мое присутствие. В своем лице я видела предательницу рода людского, потому что дала свободу демону, насытив своей плотью и кровью, которого, быть может, годами удерживали в заточении, чтобы спасти от него людей. Я клялась, что надежна… И я не лгала. Не в моем характере было поступать безответственно. Но все же я так поступила. Хоть и впервые. И ради чего? Ради простого секса? Да что со мной не так? ..
— Не простого, а феерического секса, радость моя. — Подсознание издевалось и подтрунивало надо мной голосом мрачного, мертвого садиста.
— Заткнись. — Процедила я сквозь стиснутые зубы.
Внутреннее 'я' снова визгливо сцепилось в диалоге с подсознанием.
— Меня зачаровали. Меня могли убить. У меня не было шансов сопротивляться. Как я еще могла поступить?
— А хотела ли сопротивляться? — Тихий, насмешливый голос в голове гаденько захихикал.
— Так. Заткнулись оба. — Скомандовала я вслух. — Кто бы там в голове ни болтал, нам всем нужно сейчас привести себя в порядок и идти с повинной к Алану Стэнфилду, молясь об увольнении без судебной за произошедшее ответственности.
За ночь рубцы и шрамы значительно побелели, что не могло не радовать, но, разумеется, испариться они не могли, а моя паранойя заставляла меня думать, что их видно даже через одежду. Мне казалось, что они горят огненным узором поверх моего демисезонного пальто, чтобы каждый прохожий мог увидеть и ткнуть в меня пальцем, чтобы показать всем, во что я превратилась и до чего докатилась. Чувствуя себя стесненно и пристыженно, я спрятала лицо в воротник…
Май подходил к концу, но трава еще была припорошена тонким слоем утреннего инея. Решив пройтись пешком, чтобы не привлекать внимания к моим мыслям посторонних, я, наконец, вспомнила, что ночью до гостиницы меня довез водитель такси, таинственным образом исчезнувший посреди шоссе в первый день, когда я вышла на работу; бормотавший об угрозе, нависшей надо мной и мистическим образом вернувший мне деньги. Вряд ли он был так прост, как казалось на первый взгляд. Возможно, он узнал меня. Но даже это не меняет того факта, что села я в такси с окровавленной шеей и лицом, в состоянии наркотической эйфории ПОСРЕДИ НОЧИ! Вряд ли обычный человек не озадачился бы до такой степени, чтобы хотя бы задать несколько вопросов. Но нет. Этот довез меня до круглых дверей гостиницы, молча. Кажется, весь мир был в курсе о существовании монстров и угрозе, от них исходившей. Кроме меня…
Двери больницы захлопнулись за моей спиной, я поздоровалась с Мистером Коулманом, который отчего-то пристально смотрел на меня, не отрываясь. Пытаясь укрыться от этого обличающего взгляда, я вжала голову в плечи. Забежав на минуту в ординаторскую и оставив там сумку и пальто на крючке, я вышла в холл второго этажа. Творилось нечто невероятное. Медперсонал стягивался в центр холла с каталками, накрытыми простынями. Все до одной были залиты кровью. Я насчитала в общей сумме десять каталок. Меня резко затошнило, и я прижала ладонь к лицу, с трудом сдерживая подступающие слезы. Мистер Уингфилд стал виной трагической оплошности. Он зашел, куда не следовало, и поплатился. Все, что творилось здесь и сейчас, было исключительно моей виной. И мне теперь с этим жить. Все равно, что я убила бы всех этих людей собственными руками. Капризная инфанта. Я захотела то, что мне не принадлежало, и ценой за это стали человеческие жизни. Все эти несчастные люди стали жертвами. Только вчера я обвиняла Стэнфилда в том, что он — чудовище. А на деле единственным чудовищем в этом помещении была я. Даже не Владислав.
Я дернулась и замерла. Впервые даже мысленно я назвала его по имени, избежав эпитетов 'кошмар', 'садист' и им подобных.
Но в этом была своя правда. Он был измучен жаждой. И насыщал свою утробу. В этой ситуации действовал принцип естественного отбора. Чудовище, которым стала я, было многим хуже. Я не выживала, не жаждала их крови. Я просто их убила, встав на сторону того, кого считала проклятием своей жизни. На этот раз я слишком далеко зашла. На этот раз у Бога не нашлось бы для меня прощения.
Заметив меня, неуверенно топчущуюся у дверей ординаторской, заведующий подошел ко мне вплотную и коротко бросил через плечо.
— Нам нужно поговорить. Прямо сейчас, в моем кабинете.
Я окинула его быстрым взглядом. Он был смертельно бледен, вены выступили у него на лбу, а тени залегли под глазами, отчего он стал выглядеть намного старше своего возраста. Не дойдя до кабинета, заведующий развернулся в мою сторону и снял очки. Отерев пот со лба, он начал свою речь.
— Следовало сразу ввести Вас в курс дела, Мисс Уилсон, но не предоставилось возможности, а сейчас мы в абсолютно бедственном положении, поэтому у меня не остается выбора. Мистер Коулман доложил нам, что поутру не обнаружил Вас на рабочем месте, и, поверьте мне, в иной ситуации взыскания с Вас не ограничились бы обычным штрафом, но сегодня я Вас прощаю. Сегодня мы нуждаемся в любой помощи от каждого из наших сотрудников. Какая бы глупость ни сподвигла Вас бежать отсюда, это моя вина в том, что я оставил больницу на новичка. Побегом Вы, возможно, спасли себе жизнь, и я не виню Вас в этом. Возможно, Вас напугали мои слова, но они были сказаны не просто так. Вчера я солгал по поводу смерти Мистера Уингфилда. И Вы мне не поверили. Я понял это по Вашим глазам. Вы слишком умны, Лора, чтобы даже человек со стажем мог Вас обмануть. Больного убил не несчастный случай. Психиатрическая больница штата Иллинойс №14 уже пятьдесят с лишним лет служит тюрьмой для самых опасных в мире преступников. — Стэнфилд понизил голос. — Страшнейших монстров и чудовищ из кошмаров, которыми люди любят пугать своих детей. Они реальны. Святой Орден из Рима охотится на них при помощи своих знаменитейших в мире охотников и доставляет сюда, а мы обеспечиваем их заключение. Охотники также приглядывают за их содержанием, за тем, чтобы они не выбрались отсюда. Но последние две недели они настолько загружены работой, что не могут быть с нами. Ни власти, ни пациенты не догадываются, кого в своих стенах скрывает больница. А если кто-нибудь из больных и узнает правду, мы — очень выгодное место для прикрытия подобной деятельности. Нашим пациентам все равно никто не поверит. Четвертый этаж содержит в своих палатах абсолютное зло. Каким бы монстром Вы меня не считали, Мисс Уилсон, я не экономлю бюджет больницы. В меню напротив палат четвертого этажа стояли прочерки, потому что четвертый этаж уже давно не больница, а тюрьма. Это рисковое предприятие, Мисс Уилсон. Держать монстров в непосредственной близости от людей, но, с другой стороны, где в нашем мире вообще возможно было бы держать в секрете подобное?.. А это важно, чтобы никто во внешнем мире не знал правды. Для их же безопасности. Старик Уингфилд по глупости своей поднялся на четвертый этаж. И поплатился за это своей жизнью. Но это было лишь начало череды бедствий. Похоже, что отведав его крови, самый могущественный и ужасающий зверь, которого мы держим здесь уже практически сорок лет, вырвался на свободу. Он уже совершал подобное дважды. Три года и почти что семнадцать лет назад. Он бежал, его гнали, но все-таки поймали и вернули сюда. А сейчас он слишком голоден и силен, он линчует всех, кто встает у него на пути. Будьте осторожны. Он выглядит, как мы. У него человеческая личина, но душа абсолютного зла. Он — Дьявол во плоти. И, если он освободится, и, как гласит пророчество монахов Святого Ордена, найдет свою погибшую несколько веков назад жену, реинкарнировавшую в нашем времени… Она — ключ к его воцарению. К воцарению Ночи над всем миром. С ее помощью он станет непобедим. Вместе они низвергнут всю сеть миров в прах. Да-да. Вы не ослышались. Наш мир — не единственный. Есть и другие… И все они будут порабощены властью тирана и ненасытного убийцы. Приспешники его ищут девушку по всему миру, ту, с которой он обвенчался еще в смертной жизни, чтобы привести к нему, уже около десяти лет. Он чувствует, что она вернулась. Вампирские пары создаются навечно. И он ни перед чем не остановится, чтобы найти и вернуть ее. Без нее он — ничто. Будет гоним и пойман всякий раз. Но она… Она все миры поставит на колени и заставит склонить головы перед ним… Он умеет заставить работать на него. Многие купились его человеческой внешностью и помогали ему, не подозревая, кто он на самом деле, многих он соблазнил обещаниями вечной жизни и богатства, но итог оказывался всегда один. Все, кто помогает ему, получают единственное вознаграждение. Смерть. Он манипулирует сознанием, совращая самых невинных. Теперь Вы все знаете. Поэтому…
Алан Стэнфилд не успел договорить. Его взгляд упал на рубцы в форме полумесяцев на моей открывшейся глазам шее и ключицах, потому что, выслушивая его рассказ, я разнервничалась и опустила руки вдоль тела, которые держала поднятыми к горлу, скрывая шрамы.
— Ты…
С обезумевшими глазами он отпрянул от меня в сторону, как от чудовища. Стиснув виски руками, заметавшись по коридору, он внезапно остановился и надрывно вскрикнул, взмахнув руками в отчаянии.
— Боже мой! Тебя! Чем он тебя смог подкупить, Лора?! Обещаниями вечной прекрасной жизни? Богатством? Любовью? Это ложь! Ложь и абсурд! Ему нужна только она. Ведьма Маргарита Ланшери, которую он ищет по всему миру. Любой девочке, которой он морочил голову, обещая золотые горы и вечную жизнь с вечной любовью, он уже перегрыз глотку, как только стала не нужна. Пока ты работаешь на него, ты и останешься жива. Ты ведь спала с ним?.. Так знай, что ты умрешь, если он не обратит тебя в вампира. Что ему абсолютно не нужно. Как думаешь, что с тобой станет после физического контакта с мертвецом? С ядом, который источает его мертвое тело, его мертвая плоть? Ты сгниешь. Ты уже начинаешь разлагаться, ему и убивать тебя не нужно. Маленькая глупая идиотка!
Он расхаживал по коридору взад-вперед, нервно сжав руки в кулаки, а я стояла, опустив голову, покраснев и чувствуя себя предательницей. Огромным усилием взяв себя в руки, заведующий выдохнул, успокоился и повернулся ко мне, стиснув в руках мои плечи.
— Ты будешь судиться со всей строгостью за совершенное преступление. Остаток твоей никчемной жизни, пока ты еще не сгнила, ты будешь жалеть, что родилась на свет. Я чувствовал, что не стоит брать тебя на работу. Я пригрел змею на груди, которая ужалила меня прямо в сердце. Которая угробила годы моего труда. Которая уничтожила моих пациентов. Тебе уже все равно, кому платить по счетам. Я окажу тебе услугу. Он убьет тебя коварнее и изощреннее. А я предоставлю медперсоналу принять решение, что с тобой сделать и какую выбрать для тебя казнь.
— А, быть может, он и не станет меня убивать? Быть может, я — не очередная жертва? — Сквозь зубы процедила я. — Как-то было бы неучтиво ждать свою девушку половину тысячелетия, чтобы потом за несколько дней убить ее, м?
Я холодно, с вызовом посмотрела ему в глаза. Стэнфилд побелел, и, схватив меня за руку, резко рванул рукав халата, обнажая мое плечо. На нем красовалась метка, которую я всю жизнь считала родимым пятном. Змея с короной на голове, своим телом обвивающая розу.
— Господи. — Стэнфилд отшатнулся. — Змей — это он. Библейский символ демона-искусителя. Роза символизирует женское начало. А корона на голове змея — его будущее воцарение над мирами. Когда он поймает ее и оплетет своими сетями, он получит царство. А он уже поймал и получил ее. Уже взял свое. Миры обречены… Подобная метка была только у нее, у Маргариты. Ей выжгли точно такое же клеймо, когда она была еще подростком, а обвинили в колдовстве и сожгли в тысяча четыреста шестьдесят втором году. Они оба погибли в тот год. Ты — это она. Значит, ты - та, за кого он жизнь отдаст. Ты — его шлюха.
Вокруг заведующего постепенно собирались медсестры…
— Взять ее! Не медлите! Убейте ее! До следующей реинкарнации могут пройти сотни лет. Наша святая миссия перед лицом Ватикана хотя бы отсрочить гибель миров.

***

Вверх по ступеням лестницы. Выше и выше. От выхода меня отделяла живая стена из сотрудников Психиатрической Больницы штата Иллинойс №14, поэтому единственным путем обрести спасение, было решение кинуться в омут. Медсестры во главе с сопровождающей Мистера Уингфилда и Аланом вооружились скальпелями и шприцами. Безумие отражалось в их глазах. Стремление уничтожить то, что им приказали уничтожить, любой ценой. Теперь внешне, кроме спец-одежды, ничто не отличало их от пациентов. Маниакальные взгляды; объект беззащитной жертвы, который они постепенно окружали в кольцо, преследуя и затравливая, как добычу. Это был бег на выживание. В холле четвертого этажа по дороге к заветной палате я каблуком раздавила мерзкую темноволосую и черноглазую куклу с глазами-пуговицами. Ни секунды на то, чтобы перевести дыхание. Три этажа вверх…
Я резко дернула ручку двери шестьдесят шестой палаты и ворвалась внутрь. Толпа сотрудников больницы — следом за мной. Я искренне надеялась, что они побоятся переступать порог, что движущая сила страха остановит их, но эта надежда была напрасной…
Безрассудство победило здравый смысл. Их было больше. Они были вооружены и в порыве преследования не испугались бы даже самого Дьявола.
Граф лениво возлежал на больничной койке, положив ногу на ногу и не дрогнул ни одним мускулом, когда безумная толпа со мной во главе ворвалась в его обиталище. Обернувшись и взглянув на нас, как на назойливых мух, он только безмятежно улыбнулся, обращаясь ко мне.
— Ах, эта Мисс Уилсон. Ни дня без неприятностей. Попала в затруднительное положение?
— Толпа со скальпелями, желающая твоей смерти, нынче называется затруднительным положением? По-моему, это катастрофа. — Сквозь зубы процедила я, не отворачиваясь и не сводя взгляда с толпы, застывшей в дверях и тяжело дышавшей, предвосхищая вкус крови врага. Отступать было некуда. Я находилась совсем рядом с его кроватью, уже спиной чувствуя дыхание вампира.
— Ты преувеличиваешь возможности этого дешевого балагана. Зрелищность — десять баллов, функциональность не тянет и на слабенькую троечку. — Слегка коснувшись моей спины ладонью, он встал рядом.
Стэнфилд вытащил из кармана серебряное распятие с рубином в центре. Надавив на камень пальцем и ухмыльнувшись, он позволил нам медленно наблюдать, как выезжает острое лезвие с одной из сторон креста. Владислав только усмехнулся, демонстрируя клыки.
— Доктор, доктор… Мальчик достает свои игрушки. Я должен быть шокирован или уже умирать от страха?
— Ты умрешь по-настоящему, когда это лезвие пронзит твое сердце. — Стэнфилд осклабился в презрительной усмешке. — А с твоей потаскушкой будет отдельный разговор. Эта гниющая тварь познает всю силу возвращающегося бумеранга ее предательства.
Граф сделал вдох, чтобы загасить ярость, которая тенью отразилась на его лице, когда Стэнфилд упомянул обо мне. Презрительная ухмылка все еще не сходила с его лица.
— А вот это ты зря.
В мгновение ока он оказался рядом со Стэнфилдом и уже занес руку с когтями для удара, когда вперед выбежала медсестра, следившая за стариком Уингфилдом, и закрыла заведующего собой. Одно, как казалось на первый взгляд, легкое прикосновение острых когтей к ее горлу хирургически ровно отсекло ей голову, которая покатилась по полу комнаты в угол. По толпе пронесся рокот и безумный вой. Я оторопело смотрела на фонтанирующее кровью из шеи, извивающееся в конвульсиях тело.
Обронив серебряное распятие с рубином, заведующий упал на колени к обездвиженной погибшей медсестре и взвыл нечеловеческим голосом. — Нэнси!.. Нэнси!..
— Все равно, что индейку распотрошить к Новому году. Ничего особенного. — Владислав улыбнулся, попробовав кровь обезглавленной на вкус, облизав окровавленные пальцы, и наклонился к Алану, схватив его за горло и подняв в воздух, как пушинку, над толпой. Медперсонал замер. Ни звука, ни движения. Все просто продолжали шокированно смотреть на обездвиженное мертвое тело.
— Чувствуешь приближающуюся смерть? Хотя, зачем я спрашиваю. Твой страх витает в воздухе, ничтожество. Я убью тебя с радостью.
Вампир оскалил зубы и приготовился вцепиться в глотку заведующего больницы. Силой заставив себя оторвать взгляд от мертвого тела медсестры, я кинулась к нему и схватила за руку, вскрикнув:
— Нет.
Граф с удивлением обернулся в мою сторону, не выпуская Стэнфилда. Когти на его руке погрузились в горло заведующего. Тот хрипел и пытался вырваться из последних сил. Струйки крови стекали с его шеи тонкими алыми полосками.
Владислав смотрел на меня вопросительно, с долей раздражения во взгляде и явно недоумевал, как я могу проявлять такое бесстрашие после только что имевшего место быть инцидента с медсестрой Нэнси.
— Пожалуйста, не убивай его. — Только и вымолвила я, отпуская холодную мертвую руку вампира и с долей затравленности во взгляде опуская глаза.
— Почему же я должен проявлять такую неслыханную милость? Он бы тебя не отпустил. Мне показалось, что ты пришла ко мне в поисках помощи, а не критиковать мои методы наказания тех, кто посмел даже подумать о том, чтобы поднять руку на мою законную жену.
— Пожалуйста. Если для тебя имеет хоть какое-то значение мое слово, отпусти его. Он просто защищает своих. Он верит, что хочет для них лучшего. К тому же, жизни больных в его руках. Он отвечает за эту больницу, и без него эти люди не справятся. Они все. И персонал, и пациенты.
— Они пришли жечь тебя, резать и убивать. А ты просишь для них милосердия. Милая, милая девочка, когда будем жить вместе, я научу тебя, как надо поступать с врагами. А пока… — Владислав вдохнул запах дрожавшего и обезумевшего от страха Алана Стэнфилда и откинул его прямо в находившуюся в состоянии шока и онемения толпу.
— Запомни, доктор. — Граф обратился к заведующему. — Ваше идиотское пророчество столь же лживо, сколь и монахи, что выдумали его. Ты остался жив только благодаря своей королеве. Не смотря на то, что пытался убить ее. Твоя королева милосердна, чего не скажешь обо мне, ведь я бы разделал тебя на куски без суда и сомнений, потому что ты и тебе подобные — лишь пища для меня. Поэтому помни об этом, просыпаясь каждое утро. Ты обязан ей жизнью. И передай своим дружкам-охотникам, когда они вернутся сюда. Не смейте больше меня преследовать. Теперь нас двое. Любые попытки бесполезны. Вместо того, чтобы вернуть меня в заключение, вы обречете свои головы украшать пики ворот моего замка.
Вампир обернулся ко мне. — Готова покинуть это злачное место и вернуться домой?
— Да. — Коротко ответила я.
— Тогда забирайся ко мне на спину. И держись крепче.
В столбе вихря человек, который только что стоял передо мной, исчез. Вместо него посреди комнаты оказался огромный черный нетопырь, пожалуй, в три моих роста. Два перепончатых крыла развернулись и накрыли собой все пространство палаты. В мускулистом теле чудовища перекатывались мышцы, а так называемое лицо летучей мыши с высоко поднятыми висками, вертикальными зрачками хищных пурпурных глаз и острыми, как лезвия зубами, воистину могло заставить остановиться даже самое бесстрашное сердце. Он мягко опустился на пол и ждал.
Персонал больницы отпрянул и перекрестился. Я колебалась. Теперь я видела чудовище в его истинном обличии. Так стоило ли доверять ему?
— Справедливости ради, надо заметить, что он только что спас тебе жизнь. — Укоризненно подметило подсознание.
— Да-да. — Вступило с ним в извечный спор внутреннее 'я'. — Спас от того, во что сам втянул. Разве можно доверять тому, кто только что отсек бедной женщине голову.
— Можно подумать, был шанс избежать этого. — Презрительно фыркнуло подсознание. — Пророчество все равно бы сбылось. Они должны были быть вместе. К тому же, боится ли теперь Лора Владислава, избавившись от панического ужаса не подпускать его, чтобы не обречь себя на вечные чувства, м? А женщина сама напросилась.
— Надоели оба. — Вмешалась я.
Я сделала шаг вперед и коснулась головы монстра ладонью. Он был ужасен, устрашал, но я больше не боялась. Страх исчез. На коленях я взобралась на спину монстра и крепко обвила его руками за шею, склонив свою голову к его.
— Я доверяю тебе. Я приняла решение и сделала выбор. В этом мире мне не осталось места. Забери меня в свой. — Прошептала я на ухо зверю. Нетопырь моментально взмыл в воздух, разбил своими огромными крыльями окно палаты и полетел навстречу голубому небу и облакам…
Солнце весело припекало; облака летели по голубому покрывалу, подобно взмыленным коням; на душе было как-то легко и безмятежно, если, конечно, не смотреть вниз и не думать о том, что я лечу по небу не на самолете, а на спине нетопыря-вампира, который является мифом тысячелетия — графом Владиславом Дракулой. Это заставляло задуматься в какой-то мере, но сейчас я не хотела думать. Меньше часа назад я избежала смерти от рук своих же коллег, я устала физически и морально. Отдавшись воле судьбы, я решила: будь что будет. Как принято говорить — двум смертям не бывать, одной не миновать. Пролетая над центральным парком, нетопырь начал снижаться. Утро еще было в самом разгаре, и никого не было видно на улицах, хотя, пройдет всего пара часов, и аллеи заполнят суровые, но нежные голоса матерей и веселые детские.
Опустившись рядом с раскидистым деревом, вампир спустил меня на землю на своем крыле и принял человеческое обличие.
— Солнце слишком активное. Поднимемся в воздух на закате, а пока отдохнем. Главное, оторвались от преследователей. — Владислав тяжело дышал, а кожа на его лице покрылась ожогами.
Я предпочла промолчать о том, что преследователи, наверняка, сейчас заняты более важным делом, чем преследовать нас — отстирыванием своих штанов, и легла на землю под раскидистые ветви дуба. Вампир мягко опустился рядом. Он не сводил с меня глаз. Глубоких, черных и печальных. Сейчас они не выглядели пугающе. Сейчас мне не казалось, что я смотрю в глаза самой Смерти.
Я улыбнулась. Солнце светило мне в глаза, поэтому я смотрела прищуренно. Одним глазом.
— Что?
— Ты тут. Просто в это трудно поверить. Ты бы поняла, если бы ждала кого-то больше пяти столетий. Может, я — зверь и чудовище, садист, каковым ты имеешь право меня считать, но сейчас у монстра болит где-то слева. Там, где половину тысячелетия уже ничего не бьется. Сегодня я чуть не потерял тебя, едва получив. Снова. Не знаю, был ли я готов. И привыкну ли когда-нибудь к тому, что Судьба всегда тебя забирает. Потому что чудовища не заслуживают свое 'долго и счастливо'. — Он нежно убрал прядь волос с моей щеки. От прикосновения холодных пальцев меня пробрал озноб. Взгляд глаза в глаза длился всего несколько мгновений, потом он отвернулся.
— Сегодня ты отпустил заведующего, когда я попросила. Быть может, ты и не такое чудовище, каковым себя считаешь? — Я коснулась ладонью его щеки, и он едва заметно дрогнул, прикрыв глаза.
— Быть может, ты просто сильно на меня влияешь, и я не могу сопротивляться тебе, Рита.
Затем он снова посмотрел на меня, и какая-то уязвленная нежность, которая на это короткое мгновение проскользнула в его глазах, исчезла, сменившись привычным отсутствующим, пустым и холодным взглядом. — Ты сегодня пережила глубокий стресс. Постарайся поспать. Путь предстоит долгий.
Я опустила голову ему на грудь. Дали о себе знать усталость, напряжение и страх подступающей смерти. Сон постепенно смежил мне веки, сделав их тяжелыми, почти что каменными, и я отключилась…
Архипелаг звезд рассыпался по вечернему небу, которое постепенно из темно-синего перекрашивалось в черный. Казалось, можно было подать рукой, чтобы сорвать любую звезду с эбенового покрывала. Я задумчиво смотрела на звезды, и сердце мое замирало от тоски. Тоски одиночества… Покидая мир людей, свой мир, я внезапно осознала, что в нем не осталось ни одного человека, которому я была бы нужна. Разве что, кроме отца. Тяготило мое сердце еще и понимание того, что больше я никогда не вернусь домой. И, хоть по дому я и не скучала, все равно отпускать свое прошлое во имя неясного неизведанного будущего не так-то и просто…
Неторопливо, сонно и лениво дорога подошла к концу, когда в небе загорелась первая утренняя звезда, и показались высокие и мрачные шпили темного средневекового замка. Мой 'экипаж' начал постепенно снижаться на поляну на территории замка, миновав по воздуху высокие черные железные ворота с пиками.
— Прибыли. — В смятении обреченно прошептало мое внутреннее 'я'.

***

Пролетая над облаками и шпилями величественного и средневекового замка, я и представить себе не могла, что если посмотреть снизу, островерхие края башен, на самом деле, уходят так высоко в небо, что теряются в утренних тучах, скрывающих солнечный свет. Я взирала на построение с тревогой и благоговением. Замок был столь величественным и, одновременно, наполненным поражающего тишиной безмолвия, что захватывало дух, и от трепета мурашки ползли по коже. Я положила руку на плечо своего спасителя и разрушителя, он же в ответ крепко сжал мои пальцы ладонью.
На поляне, возле стен завораживающего, магического, древнего сооружения находились лишь мы двое. Я посмотрела на себя, и, к своему удивлению, обнаружила, что на мне не оказалось белого, рабочего халата Психиатрической Больницы штата Иллинойс №14. Не обнаружилось также шрамов и рубцов. Моя кожа напоминала хрупкий и нежный, бледный фарфор, не побитый, не искалеченный насильственными действиями человека, который сейчас держал меня за руку.
Вместо халата на мне оказалось голубое шелковое платье с корсетом, плотно облегающим бедра. Подол струился шелками, ниспадая до земли. На ногах моих обнаружились светло-голубые туфельки на маленьком каблуке с блестками.
— Но как? — Я обернулась к сопровождающему меня графу-вампиру, изумленно взглянув на него.
— Ничего удивительного, Лора. Ты была самой могущественной ведьмой нашего мира. Природа чувствует твое возвращение. Твоя земля признает тебя и выражает свое почтение таким образом. Излечивая раны, удивляя нарядами…
Модель платья оставляла плечи открытыми, но я не ощущала холода. По коже блуждал теплый летний ветерок. Я чувствовала себя так умиротворенно и спокойно, как никогда ранее. Мои длинные волосы, завитые в тугие локоны, были забраны в высокую прическу, и, спадая на спину, так искрились в лучах несколько секунд назад пробившегося сквозь тучи солнца, что слепили глаза. Золотые серьги с темно-синими сапфирами и перстень с лазуритом на среднем пальце правой руки удачно дополнили картину наряда. Но больше всего здесь удивляли даже не чудеса преображения, а ощущение того, что в этом мире возможно все.
— Добро пожаловать домой. Половину тысячелетия спустя мы, наконец, дома. Вместе… Ради этого стоило продать душу и обречь себя на превращение в чудовище.
Владислав нежно посмотрел на меня. А в глазах его блестели искорки смеха. Он говорил о превращении в монстра, шутя. Он знал, что все, кто здесь находится, прекрасно знали, что его устраивает жизнь проклятого существа. Более того, он гордится тем, кто он есть. Глядя на него сейчас: на обезоруживающую улыбку на тонких и бледных губах; на пряди волос, спадающие на невыносимо прекрасное лицо; на искру жизни и улыбки в глазах, трудно было вообразить, что он — вампир, существо, внушающее и изводящее ночными кошмарами, пьющее кровь и, время от времени, обращающееся в нетопыря. Он был идеален до безбожности, но идеален порочно. Каждый взгляд в его сторону заставлял пробуждаться зверя во мне самой. Голодного, ненасытного, жаждущего… С той же страстью, что он желал крови и ужаса в глазах жертвы, я желала его. Он так легко читал мои мысли, что я отвернулась, чтобы он не заподозрил, о чем я думаю. Порочно и неправильно. Но я не хотела, чтобы человек, которого я вижу всего лишь второй раз, догадывался, что стал моей Вселенной…
Окна замка выходили на поляну, о которой я уже упоминала. За нашими же спинами расположился огромный, по своим масштабам, черный, и, достаточно, неприветливый лес. На самой его опушке обосновалась крошечная каменная пещерка. За грядой деревьев, не внушающих особого доверия, тянулся в обе стороны от самой высокой своей точки гребень Карпатских гор, уходивший пиками высоко вверх. Взошедшее солнце ложилось на него своими утренними лучами, заставляя искриться и блестеть радугой самоцветов. Я восхищенно вздохнула и замерла.
Насколько хватало обзора, по другую сторону замка не оказалось ничего выдающегося: старая полуразрушенная мельница, пятнадцатого века постройки, небольшая деревушка из покосившихся старых и ветхих домов…
Трансильвания — райский и запретный уголок Румынии, куда еще не проникла цивилизация и ее модерн. Здесь казалось более реальным встретить на тропинке вдоль леса проезжающую мимо карету, запряженную шестеркой лошадей. С другой стороны, то, что было обыденным для меня, здесь бы не вписалось в пейзаж. Представить автомобиль, бесшумно скользящий между вековых сосен, казалось абсурдом.
Едва достигнув дверей, я удостоилась чести наблюдать, как они сами собой растворяются, словно приглашая войти.
Все еще не отпуская моей руки, Владислав посмотрел на меня.
— Больше не будет ни страдания, ни боли. Только счастье. Здесь ты не будешь странной, никем не понятой чудачкой. Ты станешь королевой. И своего народа, и моей. Ты готова к этому? Теперь все изменится. Кончился век гонения и презрений. Любой, кто посмеет теперь сказать хоть одно нелицеприятное слово в твой адрес… Сама решишь, как его уничтожить. Больше никто и никогда здесь, в этом мире, пока я — король, не заставит тебя страдать, я обещаю.
— Я совсем не готовилась к пафосным речам, поэтому, давайте просто зайдем, Ваше Величество. — Я рассмеялась сквозь слезы, и одной рукой придерживая подол платья, другой крепко сжимая руку темного рыцаря моей жизни, переступила порог королевского замка.
Внешне замок производил неприветливое и даже угнетающее впечатление, но внутреннее его убранство поразило своей роскошью. Порядка сорока этажей. Винтовая лестница с перилами, украшенными каменными цветами, по которой было возможно подняться и осмотреть весь замок тем, кто не владел огромными и сильными крыльями. Двери, инкрустированные золотом, серебром и другими драгоценными камнями, отворялись наружу, таким же образом, как и входная, открывая взору великолепные и большие кровати под багровым балдахином, горящие золотом и серебром прикроватные столики, трюмо.
Постепенно поднимаясь по лестнице, мы, наконец, достигли шестнадцатого этажа. Миновав ряд черных дубовых дверей, мы подошли к единственной и самой большой, вырезанной из красного дерева. Граф слегка коснулся ее, и она отворилась…
Внутри оказался пожилой мужчина, лет пятидесяти-шестидесяти на вид. Он вытирал пыль с прикроватного стеклянного столика. Помимо этого, в комнате оказалось трюмо с раздвижными зеркалами, зеркало в позолоченной раме от пола до потолка на противоположной от окна стене, внушительных размеров кровать на золотых ножках, спинка которой была украшена, как и лестница, каменными розами. Вдобавок к этому убранство комнаты завершало бархатное алое покрывало на кровати.
Услышав звук открываемой двери, пожилой мужчина обернулся. На его лице отобразились одновременно изумление и страх, смешанные с безумным поклонением, едва он увидел своего повелителя.
— Ваше Величество! — Седовласый дворецкий рухнул ниц под ноги графа. — Не могу поверить! Вы вернулись! Но… Как это возможно?
— Встаньте с колен, Роберт. — Мягко и властно произнес Владислав. — И принесите завтрак для юной леди. С дороги она очень проголодалась, вдобавок к этому, она не ела уже два дня.
Я почувствовала себя неловко, ведь дома я привыкла обслуживать себя сама, и, бросив робкий взгляд на Роберта, произнесла.
— О, право, прошу Вас не беспокоиться. Я совсем не голодна.
— Я все же настаиваю на том, чтобы Вы позавтракали, Миледи. — Требовательно произнес граф, прищуренно исподлобья глядя на меня. — От того, насколько Вы будете сыты, зависит то, насколько буду сыт я, поэтому я, пожалуй, вынужден принудить Вас к здоровому питанию.
Роберт поклонился, и, вжав голову в плечи, вышел из комнаты. Краска моментально ударила мне в лицо. Определенно, у короля этого мира не было совести. Ни на грамм. Он при своем же дворецком объявил, что намерен мной питаться. И не в качестве шутки, а совершенно серьезно. Вряд ли в замке были люди кроме меня. Вряд ли он желал выходить на охоту в первый же день возвращения домой… Я не понимала, как в нем уживалась эта двойственность. Одновременно он питал ко мне некие нежные чувства. Он с трепетом, хоть и едва заметным, брал меня за руку, касался моего лица, почти любовно убирая волосы, гладил тыльной стороной ладони мою щеку. Но и тот, кто насылал на меня кошмары каждую ночь, он, эта его темная сторона никуда не делась. Этот Владислав был готов на все, чтобы иметь возможность брать меня и мою кровь, когда ему захочется. Оставлять шрамы и улыбаться мне в глаза, вскрывая мои вены. Он получал все, что желал. И это была непреложная истина. Потому что ступившие за грань вампиризма уже с трудом ощущают и понимают, что такое душа, которая скорее, присуща смертным, нежели бессмертным, потому что сама суть души в ее смертности. Для тех же, кто живет вечно, она — бесполезный и слишком тяжелый груз. Подав голос, граф вывел меня из раздумий.
— Это моя комната. — Тихо произнес он, опустившись на кровать и коснувшись ладонью алого бархатного покрывала. Он видел, что я слежу за движением его руки, и поэтому сдавил ткань так, что я едва не задохнулась. Будто это было мое горло. Усмехнувшись, он продолжил. — Теперь она принадлежит и тебе.
Я не уловила, сказал он это о комнате или же о кровати, глядя на которую, я внезапно почувствовала невыносимую усталость. Она невероятно манила своей мягкой пуховой лебяжьей периной прилечь и уснуть. Гробовым сном.
— Если честно, я ожидала, увидеть гробы вместо кровати. — Вжав голову в плечи, тихо и неуверенно произнесла я.
— Гробы… — Владислав снова усмехнулся. — Мой гроб в подвале замка. Там я проводил сотни дней в одиночестве, пока спал один. Кровать здесь, как исключение, для тебя. Но если ты не страдаешь клаустрофобией и не против присоединиться ко мне в подвале, я могу и тебя в гроб засунуть. Ты же знаешь, милая. Чувствуешь, что твой страх, который сейчас сдавливает тебе виски, потому что ты боишься смерти, твои муки забавляют меня и делают сильнее. Я — хищник. Каким бы мягким я, порой, ни казался, ты прекрасно понимаешь, что меня не изменить и не исцелить. Человеческие эмоции насыщают меня почти так же, как и кровь. А твои эмоции… — Он крепко сжал пальцами мой подбородок. — Это пик райского наслаждения. Чувствовать твою любовь, наивность, неиспорченность… Это храм для зверя.
Он склонил голову к моей шее, пока я судорожно пыталась заставить себя унять дрожь в руках, но в это мгновение раздался стук в дверь. Резким движением граф усадил меня к себе на колени прямо на глазах дворецкого. Тот опустил взгляд в пол, а поднос с завтраком на стол. Нежнейшее белое мясо куропатки, приправленное тмином, аккуратные ломтики отварного картофеля с добавлением мускатного ореха, форель, и на десерт — чашка горячего латте и шоколадный мусс. Я скупо улыбнулась, насколько хватало смелости, учитывая свое положение. Меня стесняло, что я оказалась на коленях у мужчины, наличие прислуги, а также то, что мне подают завтрак.
На лбу у Роберта выступила испарина. Он затравленно косился в сторону графа, он боялся.
Чашка с латте предательски соскользнула с подноса практически у самого стола, и, упав ему под ноги, пролилась на персидский ковер.
— Боже мой, Роберт, Вы не обожглись? — Я вырвалась из крепкого обхвата рук вампира и, подбежав к дворецкому, наклонилась, чтобы поднять чашку. Моментально вскочив с кровати и оказавшись рядом со мной, граф резко дернул меня за руку, заставив распрямиться, и закатил глаза.
— Что ты делаешь, Лора? Никакой демократии. Никакого якшания с прислугой. Над преображением в королеву, видимо, придется еще работать и работать. В этом перерождении тебе черствости характера не досталось. Значит, придется ломать эту мягкость, как шею кукле.
Он определенно знал все мои мысли. Сравнение с кукольной шеей пришло мне в голову еще в больнице, когда впервые увидела его. На редкость, неприятным обстоятельством стала его постоянная прописка в моей голове.
Я выдернула руку из захвата вампира и холодно посмотрела на него. — Он просто человек. Любой совершает ошибки. Мир не из идеальных людей состоит.
Опасный огонь сверкнул в глазах Владислава наряду с внезапной вспышкой ярости, которую вызвала моя непокорность. Вдох-выдох. Он взял зверя в себе под контроль и улыбнулся.
— Это точно ты, Рита. Этот непокорный характер и острый язык заставили меня влюбиться без памяти в пятнадцатом веке.
И уже, когда дворецкий покинул комнату, он добавил. — Но сейчас не пятнадцатый век. Тот влюбленный мальчик умер, чтобы смог родиться я. Запомни, не стоит провоцировать меня и перечить мне при прислуге. Понимаешь?
Он сгреб меня в охапку, сжав мою талию в своих руках. — Понимаешь, птичка?
— Мне извиниться? — Я наивно посмотрела ему в глаза и как бы невзначай коснулась рукой своей шеи и открытых, незащищенных плеч. — А, может, я уже прощена, Ваше Величество?
— Принимаю извинение от твоих вен и артерий. — Улыбнулся он.
— Они подумают над этим. — Я закусила губу, склонив голову набок и коснувшись пряжки ремня с эмблемой Ордена Дракона. Расстегивая ремень, я улыбнулась в ответ, глядя ему в глаза. — Думаешь, у меня слишком мягкий характер? Я умею и жестко играть.
— Твой завтрак остывает. — Граф изогнул бровь и вопросительно посмотрел на меня.
— Меня изводит голод другой природы. Поэтому, мне плевать.
Мгновение он смотрел мне в глаза, затем просто отшвырнул меня на кровать, осторожно опустившись сверху и зажав мое лицо в ладонях. — Наедине, можешь вести себя, как хочешь, ведьма. Любой каприз…

***

Последнюю неделю моего человеческого существования мы очень редко выходили из спальни. Голод, страшный нечеловеческий голод по единению душ и тел швырял нас в объятия друг друга. Сбросив маски своих человеческих лиц и отдавшись инстинктам животных внутри себя, мы готовы были разорвать друг друга. Уничтожение, поглощение и похоть. В каком направлении скрылась та непорочная половина моей души, о которой он так часто любил говорить, я не имела представления…
Тридцать первого мая две тысячи четвертого года граф сделал мне предложение. Он не вставал на одно колено, не давал клятв, а просто произнес, глядя мне в глаза.
— Лора Уилсон. Окажешь мне честь стать моей женой?
Я коснулась его лица, и, прижавшись своим лбом к его, закрыв глаза, прошептала. — К чему эти вопросы. Ты и без них знаешь, что я твоя. С первого взгляда, с первой встречи я проклята тобой. Я не могу без тебя. Больше не смогу. Я стану твоей женой, только пообещай мне, что это навечно. Пообещай, что никуда не денешься, не исчезнешь, не пропадешь, не бросишь. Я боялась влюбляться в тебя, но ты настоял и не оставил мне выбора. Теперь, не смей исчезать. Если тебя не станет, я просто сойду с ума.
— Я никуда от тебя не денусь. — Он коснулся моей щеки. — Ты зря боишься меня потерять. С сегодняшнего дня и до скончания веков. Мы будем жить вечно.
— Я согласна…
Золотое кольцо с бриллиантом в десять карат стало продолжением моей руки. Спиной ощущая шелковые простыни, я сгорала дотла от жадных поцелуев, обжигающих адским пламенем мою шею и плечи.
— Обещаю. Навечно. — Произнес он. Острые клыки, едва коснувшись кожи, вонзились в яремную вену. Сделав пару глотков, граф отстранился и посмотрел на меня. Взгляд длился всего несколько мгновений. Затем грубым и отточенно быстрым движением рук вампир сломал мне шею…

@темы: Трансильвания: Воцарение Ночи 2016

12:44 

Глава 3 - Ночное rendez-vous с кошмаром

Ветром коснуться б румянца ланит, Уст целовать твоих пьяный фарфор, Море в груди моей буйной шумит, Волны уносят мой дух на Босфор.
ГЛАВА 3 — НОЧНОЕ RENDEZ-VOUS С КОШМАРОМ

Мертвые ходят быстро.

Иллинойс. Чикаго. Десять дней спустя.

Я раздраженно захлопнула ноутбук, на который ушла добрая часть родительских средств, взятых мной из дома, не потрудившись его выключить; закинула в мусорную корзину газету с незамысловатым названием «Работа сегодня» и, потирая висок, пытаясь избавиться от навязчивой мигрени, возникшей из-за нескончаемого просмотра веб-страниц в поисках работы, взглянула в окно гостиницы, которое выходило на бесконечное, теряющееся среди перекрестков шоссе, в глубокой задумчивости. А призадуматься действительно было над чем. Может, я была слишком требовательна к себе, но даже десять дней, которые не продвинули меня ни на шаг к цели, казались мне вечностью, а от заполненных резюме и поиска вакансий меня уже порядком тошнило. Слишком много денег было вложено в ноутбук, ставший моим единственным другом здесь, в километрах от дома, также немало средств уходило на проживание, оплату номера гостиницы, пропитание и такси. Деньги стремительно подходили к концу, а квалифицированный повар из Хартфорда никому не требовался, при всем том, что я просмотрела бесконечное количество раз все мыслимые и немыслимые сайты и газеты.
Модем интернета несколько раз вспыхнул зеленым и трагически погас. Соединение с сервером разорвано. Веб-страница недоступна.
— Давай же! — Я раздраженно вытащила его из гнезда, побарабанила пальцами по столу в задумчивости, подождала чуть больше, чем полминуты и вернула злополучное приспособление на место. Минимальное везение посреди остова полуразбитых надежд. Индикатор зажегся мерным зеленым светом, и модем восстановил соединение.
Я обновила страницу и снова оказалась на просторах сайта под весьма ироничным для меня после бесконечности, проведенной в поисках своего места в жизни, названием 'Работа найдется для каждого'. Я не удержалась от саркастической ремарки о том, что вакансий так много, что еще чуть-чуть, и придется стоять у шоссе с протянутой рукой. Но даже это не шло ни в какое сравнение с мыслью о том, что придется вернуться домой. Я вздрогнула всем телом… Снова оказаться в религиозном рабстве матери, в шорах ее убеждений, и по ее велению выйти замуж за Дэвида Теннанта… Нет, этому не бывать никогда! Лучше умереть от голода сейчас и здесь, в Чикаго, чем всю жизнь проживать в неволе в Хартфорде, или, как упоминал сам Теннант о планах матери на нас двоих, — в Бриджпорте.
Тем временем, не смотря на то, что навязчивая паника уже сдавила тугим кольцом мой затылок, внимание привлек заголовок, красовавшийся посреди страницы крупными витиеватыми стилем шрифта красными буквами.
'Психиатрическая Больница штата Иллинойс в городе Чикаго №14 в поисках повара для кухни. Зарплата по договоренности с руководством. Принимаются люди в возрасте от шестнадцати до сорока пяти лет. Образование строго высшее. Подробности по телефону 555-55-22'.
Не смея надеяться на чрезмерную удачу, я взяла в руки мобильный телефон.
Покинув родной город, я сменила и номер, но иногда ставила в телефон старую сим-карту, чтобы прочесть сообщения от Елены, увидеть оповещения о нескончаемых звонках от родителей и очистить историю входящих, с улыбкой прочесть смс-сообщения от отца, написанные с любовью и теплом. Каждый день он писал мне о том, что они с мамой не находят себе покоя, не имея возможности даже знать, в каком городе меня искать, умолял вернуться, и каждая его смс-ка оканчивалась постскриптумом 'С любовью. Папа'.
Зачем он разрывал мне сердце? Мне и без этого было нелегко осваиваться на новом месте, а он заставлял меня скучать по нему, по дому, страдать от угрызений совести, которыми я не должна была терзаться вовсе, учитывая отношение ко мне в семье. Я получила от него порядка двадцати сообщений, по два-три за каждый день, проведенный в Чикаго.
Отбросив в сторону печальные мысли, ухватившись за психиатрическую больницу, как за лучик последней надежды, я совершила вызов на номер '555-55-22'.
— Заведующий Психиатрической Больницы №14. Я Вас слушаю.
Голос мужчины оказался довольно приятным. Он ласкал слух.
— Здравствуйте. Меня зовут Лора Уилсон. Я прочла Ваше объявление в интернете о вакансии на должность повара. Около двух недель назад я закончила Институт Кулинарии в Хартфорде и получила диплом с отличием о высшем образовании. Я хотела бы поинтересоваться, есть ли у меня шанс быть принятой к Вам на работу?
На добрых секунд пятнадцать в трубке воцарилось молчание. Затем мужчина спросил на два тона ниже.
— Сколько Вам лет, Мисс Уилсон? По голосу слышу, что Вы еще очень молоды.
— Почти семнадцать. — Я почему-то смутилась.
На связи повис приглушенный вздох. — Вы еще так юны, Лора. Поищите себе другое место работы. Вы нам… — Заведующий выждал несколько томительных минут молчания. — Не подходите.
— Пожалуйста. — Мой голос своей надломленностью удивил даже меня саму. — Вы даже не представляете себе, как мне нужна эта работа, Мистер. Не отказывайте мне, умоляю! Мой дом остался в Хартфорде. Здесь, в Чикаго, я доживаю на свои последние деньги, мне некуда податься, нечем платить за проживание в гостинице. Если так и дальше пойдет, я окажусь на улице. Молю… Есть в Вас хоть капля человечности?..
На несколько минут в трубке снова воцарилось напряженное молчание, затем заведующий нарушил его каким-то грустным и обреченным голосом.
— Скажите мне, Мисс Уилсон, Вы умеете работать беспрекословно, выполнять поручения без колебаний и лишних вопросов? Настолько ли Вы безрассудны, чтобы в шестнадцать лет ставить свою жизнь под угрозу? Нам… — Секундная пауза. — Нужны работники всегда. Вопрос лишь в том, подходите ли Вы нам? Готовы ли Вы к этой работе?
— Я готова. Можете во мне не сомневаться.
— Будь по-вашему. Подъезжайте завтра с утра оформлять документы. После этого Вы сразу сможете приступить к исполнению своих обязанностей. Наш адрес легко найти на просторах интернета. Я буду ожидать Вас к восьми. Спец-одежду получите на месте. Не опаздывайте.
В трубке послышались короткие гудки. Я победно улыбнулась своему отражению в зеркале на стене. Долой рабство и унижения. Прощай, никчемная прошлая жизнь, больше я к тебе никогда не вернусь…

***

Психиатрическая Больница штата Иллинойс номером четырнадцать находилась всего в двадцати минутах от моей гостиницы. Поймав такси и заплатив водителю два доллара, я отчетливо назвала улицу и номер дома и склонила голову на дверное оконное стекло машины. Больница оказалась видна издалека. Высокое серое и оформленное в готическом стиле здание казалось бесконечным из салона такси. На небе сгустились темные зловещие тучи, словно предвещая беду, а здание всем своим видом отталкивало и упрашивало бежать прочь. Да вот только те, кому некуда бежать, не внемлют таким молчаливым советам и знакам, посланным судьбой. А они были. Странным оказалось уже то, что водитель высадил меня посреди шоссе, наотрез отказавшись подъезжать к воротам, сопроводив довольно странными речами свой отказ.
— Жалко тебя, девочка. Еще жизни не познала. А уже смерть. Она за тобой. Она облюбовала тебя и ждет удобного момента, чтобы запустить свои когти в твое горло. Береги себя.
Позже я обнаружила, что два доллара, которые я отдала водителю, таинственным образом оказались в кармане моих джинс, а такси, стоило мне отвернуться, чтобы окинуть больницу оценивающим взглядом, мистически и бесшумно исчезло с проезжей части так, будто бы его и не было вовсе.
Больница, на первый взгляд, казалось, была лишена всяких признаков жизни и существовала в каком-то полусне. Медперсонал в белом лениво перемещался по ветхим коридорам. Постройка просила всем своим видом обновления, но, видимо, властям города не было до этого никакого дела. Мимо меня медленно проскользил пожилой старик с полубезумным взглядом и неопрятными седыми, разметавшимися по его плечам волосами в темно-зеленой поношенной пижаме, и полуживая медсестра, спешно схватив его за руку, проводила в палату.
У самой двери он обернулся в мою сторону и улыбнулся дико и страшно.
— Смерть, девочка, здесь везде смерть. Мы обречены. Я обречен. Она обречена. — Старик пальцем указал на свою сопровождающую. — И ты теперь тоже.
Я изумленно взглянула на медсестру, и она нервно пожала плечами, тихо извинившись, вжав голову в плечи и подталкивая старика к двери.
— Пожалуйста. Мистер Уингфилд. Пройдите к себе.
— Мы все обречены. — Взвыл дедок, и лицо его исказила гримаса безумия…
Я зябко поежилась. Его глаза сильно испугали меня, но не мне было осуждать его за сумасшествие… Не прошло еще и месяца с тех пор, как я сама находилась на грани отчаяния и безумия. И пусть сейчас сон стабилизировался, кошмары на время отпустили из мертвого захвата, а лекарства, прописанные Ноланом работали, как часы, все же я понимала, что грань между нормальностью и психическим расстройством тонка, как паутина…
Не помню, как судьба привела меня к зоне рекреации. Я брела будто во сне, все еще не справившись с состоянием шока. Я была сбита с толку и речью водителя такси, и словами безумца. Оба они утверждали, что это место — Цитадель Зла, а я не могла с точностью утверждать, что им нельзя доверять. Больница давила атмосферой, всем своим видом и состоянием. Вдобавок к удручающей картине зарядил дождь, дополнив и без того серую картину небес еще несколькими оттенками серости. Больные сидели за столами в зоне отдыха, собирая паззлы и составляя из кубиков слова. Глубоко ушедшие в себя, психически разломанные, кто из них находился в межмирье, а кто уже и вовсе не принадлежал этому миру.
Пожилая старушка у окна считала листья на дереве, заглядывавшем сквозь полуоткрытые ставни.
— Пятьдесят шесть. Пятьдесят семь. Пятьдесят восемь. — Губы бормотали в полубреду, поминутно сбиваясь и начиная песню счета заново. Снова и снова.
Я присела на стул рядом с ней и попыталась завести разговор.
— Здравствуйте, Мисс. Меня зовут Лора. А как Ваше имя?
Больная посмотрела мне прямо в глаза, улыбнулась и, широко открыв рот, вдруг выкрикнула.
— Шестьдесят один!
Тогда я отдала себе отчет в том, что смотрела она не на меня, а скорее сквозь. Меня она просто не замечала.
— Можете не стараться и не тратить время. Она Вам не ответит. Миссис Спаркл здесь с тысяча девятьсот восемьдесят седьмого года. Она в таком состоянии с тех пор, как муж ее внучки в состоянии аффекта на ее глазах зарезал двух ее маленьких правнуков и свою собственную жену. Бедняжка не вынесла этого и сошла с ума. Теперь она где-то далеко. А чтобы успокоиться, она постоянно считает. Все, что попадается на глаза. Рассудок — хрупкая вещь, Мисс Уилсон. И эта вещь так легко ломается. Вряд ли Вы найдете повод не согласиться со мной…
— Не найду. — Я обернулась в сторону, как я уже поняла по знакомому тембру голоса, который изо всех сил отвергал мою кандидатуру на вакансию повара по телефону, заведующего больницей.
— Алан Стэнфилд. — Обладатель одного из самых приятных голосов этого мира протянул мне руку. Я спешно ее пожала.
— Полагаю, мое имя Вам знакомо и нет нужды представляться. — Я натянуто улыбнулась, разглядывая заведующего. Алан оказался голубоглазым шатеном, весьма приятным на внешность, высокого роста, (где-то сто восемьдесят пять) и крепкого телосложения. Во время телефонного разговора, как оказалось, я нарисовала в воображении образ, практически идентичный его настоящей внешности. Разве что не сумела предугадать, что заведующий носит очки.
— Теперь Вы видите, с чем нам приходится иметь дело ежедневно. — С нажимом произнес он. — Просто я хочу, чтобы Вы поняли, что работать здесь — не развлечение, а тяжелый физический труд. Вы еще не передумали?
— Быть может, внешность моя обманчива, и я произвожу впечатление глупой провинциальной инфантильной девицы, но смею Вас уверить, что первое впечатление практически никогда не бывает правдивым. Я не из тех, кто отказывается от своих слов. Любая работа сопряжена с трудностями. Я готова их преодолевать.
На мгновение лицо его помрачнело, затем он попытался выдавить подобие улыбки.
— Что ж, тогда пройдемте в мой кабинет.
Процедура оформления документов не заняла много времени, и, несколько раз оставив свою подпись, я получила спец-одежду — накрахмаленный белый халат чуть выше колена. Покинув кабинет Стэнфилда, я вышла в холл, дабы приступить к своим должностным обязанностям.
Психиатрическая Больница штата Иллинойс в городе Чикаго №14 растянулась на четыре этажа, не смотря на то, что казалась бесконечностью из окна такси. Около семидесяти палат, две зоны рекреации, столовая для медицинского персонала, процедурные…
К моему неприятному удивлению, повар в штате больницы уже числился, так что моей обязанностью назначили разнесение по палатам завтраков, обедов и ужинов, уделяя особенное внимание тяжело больным пациентам. Но вскоре я перестала злиться из-за наличия повара. Пожилой низкорослый и усатый мужчина по имени Мистер Браун оказался таким радушным и открытым человеком, настоящим солнцем этого мрачного заведения, всегда готовым оказать помощь своей неловкой и маленькой помощнице, что уже в первый день мне посчастливилось обрести хорошего друга.
Зарплата моя, в конечном итоге, должна была составить достаточно неплохую сумму, чтобы жить и выживать в мире без родителей, поэтому пока переживать ни о чем не стоило.

***

С рассветом пришел и второй день работы. Двадцать второе мая две тысячи четвертого года. О, поверьте, этот день мне уже не забыть никогда. После консилиума Мистер Стэнфилд вручил мне меню для пациентов с подробными инструкциями, в какую палату в какое время суток какую пищу я должна была относить. Около получаса, пока вся больница замерла на время сна, я внимательно изучала и запоминала его…
Пока кое-что в меню не показалось мне лишенным смысла настолько, что я отказалась понимать и принимать. Мне было известно, что все семьдесят палат были заняты. В больнице не было свободных мест. И все же…
Напротив номеров шестьдесят шесть, шестьдесят пять, пятьдесят девять, пятьдесят семь, пятьдесят четыре и пятьдесят два в списке стояли прочерки. Все эти палаты располагались на последнем, четвертом этаже больницы, и пациенты четвертого этажа, по всей видимости, все время существования больницы питались святым духом.
— Нонсенс. — Подумалось мне, пока я входила в кабинет Алана Стэнфилда.
— Присаживайтесь, Мисс Уилсон. — Заведующий жестом указал мне на кресло возле стола напротив себя.
— Спасибо, Мистер Стэнфилд, за заботу, я себя комфортно чувствую. В отличие от пациентов четвертого этажа. В меню допущена ошибка. Неужели, если человек психически болен и не отдает себе отчета, в каком мире пребывает, у Вас есть право лишать его пищи и экономить бюджет больницы? А, может быть, блаженным места сего не достается пищи, чтобы Вы во главе персонала имели возможность набивать свой желудок вторыми завтраками? Любопытно, что бы на это сказали власти. Интересно, как Вам сейчас вообще хватает смелости смотреть мне в глаза, зная, что Вы ущемляете права несчастных больных, которых поклялись спасать…
В глазах моих пылал яростный огонь. Я готова была отстаивать свои убеждения до победного конца, ибо то, чему я стала свидетелем, не по людским законам, не по законам гуманности. Такого не должно было случиться ни в одном цивилизованном обществе.
Убийца в белом халате. Вот кем мне сейчас представлялся заведующий Психиатрической Больницы № 14.
Лицо Алана исказила злобная гримаса. Закрыв глаза, он совершил глубокий вдох, вероятно, сосчитал до десяти и медленно приподнялся с кресла. Возвышаясь надо мной подобно рокочущему вулкану, готовому к извержению в любой момент, он процедил сквозь зубы. Его голос, тихий, но звенящий, таил в себе скрытую угрозу, и я, не отдавая себе в том отчета, вжала голову в плечи, словно приготовившись к удару.
— Разве Вы не поставили подпись добровольно, Мисс Уилсон? О чем я Вас предупреждал, когда мы с Вами беседовали по телефону? Что Вы должны работать беспрекословно, выполнять поручения без колебаний и лишних вопросов и стараться держать рот на замке в течение рабочего дня. Вам было дано поручение? Извольте его исполнять по выданной Вам инструкции. Можете быть свободны, Мисс Уилсон. Если посмеете ослушаться и подняться на четвертый этаж, посетить хотя бы одну из палат с прочерками, будете немедленно уволены… — И уже на полтона тише он добавил. — Разумеется, если, конечно, останетесь живы.
Я не сдвинулась с места, все еще испепеляя его взглядом и нервно сжимая руки в кулаки. Он поднял на меня глаза и посмотрел из-под очков, словно спрашивая 'ты еще тут?', а затем с нажимом и сталью в голосе произнес. — Можете быть свободны, Мисс Уилсон.
Я вышла, не постеснявшись хлопнуть дверью кабинета заведующего. Он опустился до нелепых угроз. Как никчемно с его стороны. Пережив тиранию матери и сбежав от нее, пережив порядка тридцати кошмаров и выпутавшись из них, мне стал настолько неведом страх, что меня уже начинал подстегивать поиск ответа на вопрос, чем он вообще планировал напугать меня.
На время тихого часа я прилегла на кровать Мистера Уингфилда, который, вероятно, был вызван на процедуры, и сон ненадолго сморил меня. Пригладив растрепанные волосы, полчаса спустя, я вышла в холл, услышав, как кто-то вскрикнул. Весь медперсонал собрался в коридоре, ожесточенно жестикулируя и разговаривая на повышенных тонах. Краем глаза я увидела каталку, накрытую простыней, вокруг которой столпились медсестры во главе со Стэнфилдом. Я оказалась в самом эпицентре событий. Пару раз меня даже чуть не сбили с ног. Идеально белая простыня, которой был накрыт лежавший в каталке, насквозь пропиталась кровью. Заведующий прожег провожатую Мистера Уингфилда яростным взглядом и сквозь зубы прошипел.
— Как? Что случилось?
Медсестры переглянулись, дабы удостовериться, что никто из пациентов их не слышит и тихо произнесли в один голос. — Mortuus.
— Увозите. — Лицо заведующего помрачнело.
Я подбежала к нему.
— Что произошло? Кто пострадал?
Стэнфилд смерил меня пронзительным взглядом, словно решая, заслуживаю я знать правду или нет, затем тихо и коротко произнес. — Старик Уингфилд. Несчастный случай. Эта больница просто разваливается на части. Здесь нельзя больше оставаться.
Он лгал. И я знала об этом. И он знал, что я знаю. Видел это в моих глазах. Тем не менее отчаянно цеплялся за свою ложь.
В двух вещах я была уверена абсолютно точно. Во-первых, старика, который еще вчера предупреждал об опасности, сгубил не несчастный случай. Да, разумеется, больница пребывала не в лучшем состоянии, но и не в настолько плохом, как утверждал Стэнфилд. И, хотя, штукатурка облезла и осыпалась, сама клиника еще держалась крепко. А, во-вторых, Мистер Уингфилд не был сумасшедшим. Стены этого здания были пропитаны злом, которое угрожало каждому, кто здесь находился. В сознании всплыл отрывок из телефонного разговора с заведующим.
— Нам нужны работники всегда.
Разумеется, поток бесконечный. Если каждый день кто-то будет умирать.
Еще один вопрос оставался без ответа. Что медсестры подразумевали под словом 'mortuus'? Я достаточно разбиралась в языках и понимала, что 'mortuus' на латыни — аналог французского слова 'morte'. Смерть. Или мертвый.
С первого взгляда становилось ясно, что лежавший на каталке был мертв, так почему медсестры с таким опасением переглядывались? Почему следили за тем, чтобы их никто не услышал? Они ведь говорили очевидное? Или все же нет?.. А, быть может, в слово 'мертвый' вкладывалось иное значение? Я была сбита с толку.
После происшествия часть персонала была освобождена от работы, включая меня. Я слонялась из угла в угол, не находя себе применение. Возвращаться в гостиницу не было никакого желания, платить за ночь дополнительного проживания тоже, поэтому я осталась на ночное дежурство. Пролистав несколько карт пациентов медленно и лениво, я сложила их в ровную стопку на столе в ординаторской и опустила голову на сплетенные пальцы рук…
Из-за пережитого стресса я отключилась надолго и пришла в себя, когда больница уже опустела.
Я потерла глаза, окончательно проснувшись. На глаза мне попалось злополучное меню, которое оказалось на столе прямо у меня под рукой, вызвавшее днем бурный ажиотаж. Цифры на листе бумаги не давали мне покоя. Шестьдесят шесть, шестьдесят пять, пятьдесят девять, пятьдесят семь, пятьдесят четыре и пятьдесят два…
Ночь вступала в свои права. Путь на четвертый этаж мне был заказан приказом заведующего больницы. Но кто будет следить за исполнением приказа, если Алан Стэнфилд уже наверняка мирно спит в своей постели, а единственным, кто остался здесь на ночь кроме меня, был наш охранник, Мистер Коулман?..
Цифры завораживали меня, притягивали… Но они были не единственной причиной, по которой я решила выполнить то, что задумала. Помимо загадочной тайны, которая просила ее разгадать, я для себя решила, что сегодня рискну всем, но узнаю, что за чертовщина творится в больнице. И пусть это может кончиться для меня плохо, быть может, и Алан Стэнфилд не напрасно предупреждал об опасности, но у Лоры Уилсон с детства в характере был один пунктик. Если появилась навязчивая идея — претвори ее в жизнь, иначе не сможешь спокойно спать.
Одернув на себе белый халат чуть выше колена и поправив волосы, забранные в спиральный пучок, я зажала в правой руке меню и вышла в коридор. Тишина стояла мертвая, ни единым звуком не нарушаемая. Неясным мерцанием с потолка подмигивала люминесцентная лампа. Стук моих каблуков по мраморному полу раздавался по всему коридору. Эдакое сердце больницы забилось посреди ночи. Мистер Коулман пребывал в сладкой дреме, положив руки под голову и тихонько посапывая.
— Типичный русский богатырь. Хоть чем бей, теперь до рассвета не разбудишь. — Подумалось мне.
Ординаторская находилась на втором этаже. Я вышла на лестницу и, пролетев два пролета вниз, торопливо отстучав каблуками ритм по ступеням, толкнула дверь в столовую. В воздухе повис запах кислых щей. Поморщившись и отогнав пару назойливых мух, я подошла к плите. В огромной кастрюле, наверняка не меньше, чем в половину моего роста, лежало картофельное пюре, которое готовил Мистер Браун с утра. Я включила плиту и невероятным усилием передвинула кастрюлю на нагревающуюся конфорку. Мысль о воплощении плана заставляла мою кожу покрываться мурашками, а дух — воспрянуть на совершение авантюрных приключений. Руки заметно дрожали, а дыхание стало тяжелым и прерывистым. Появиться в одной из палат просто так я не могла. Нужен был повод. Даже если там содержат самых буйных психопатов, вид и запах теплой еды должен удержать их от того, чтобы в один прыжок сломать мне шею. Положив разогретое пюре в тарелки, добавив по несколько кусочков жареной рыбы с тимьяном в каждую, я окинула взглядом меню, оставленное на столе.
Цифры за это время будто бы выросли и выгнулись на бумаге рельефом. Шестьдесят шесть, шестьдесят пять, пятьдесят девять, пятьдесят семь, пятьдесят четыре, пятьдесят два.
— Ну что же, Лора. — Нервно улыбнулась я самой себе. — Начнем с шестьдесят шестой. Страшнее уже не будет.
Меня не впечатлял мистицизм, которым окутывал Алан Стэнфилд и его приближенные то, что творилось в больнице, не пугала таинственность, с которой он говорил о четвертом этаже. И сегодня я узнаю, что здесь творится. Не сегодня. А прямо сейчас…
С трудом маневрируя с подносом на каблуках, я поднялась на четвертый этаж.
Двери в палаты в больнице на всех этажах были приоткрыты. На всех, кроме этого. Я дернула ручку двери палаты номер пятьдесят два, затем — пятьдесят четыре. Они оказались заперты, что было, действительно, странно, учитывая, что ни одна из палат не пустовала. Углы коридора затянулись паутиной, а люминесцентные лампы на этаже едва мерцали. И, если, на первый взгляд, мне показалось, что «жилые» этажи больницы находились в запустении, то дать определение хаосу, который творился здесь, я просто не могла. Штукатурка отошла от стен, на полу, среди мусора и паутины, валялись шприцы, пинцеты. При столь скудном освещении я все же рассмотрела и маленькую куклу с темными вьющимися волосами. Она лежала, широко раскинув руки, и смотрела на меня своими широко открытыми черными глазами-пуговицами. От этого взгляда мороз прошелся по коже, и я носком туфли откинула мерзость в угол. Надо напомнить себе все-таки сообщить властям города о состоянии больницы. Конечно, если я переживу эту ночь. Коридор подходил к концу. Осталась последняя палата, в которую я и собиралась изначально. Шестьдесят шесть. Сердце пропустило два удара. Я коснулась ладонью латунной ручки, затем крепко сжала ее в руке, и, наконец, легонечко толкнула дверь внутрь. Она не замедлила отвориться, со зловещим и мистическим скрипом приглашая войти внутрь…
Сырость, затхлость и тление моментально сбили с толку, ранив все органы чувств так, что я едва не задохнулась. Я совершила один неверный шаг, затем — второй, исключительно по инерции, и стоило этому произойти, дверь тут же захлопнулась за моей спиной. Путь к отступлению был отрезан. Я застряла здесь навечно. И слово 'навечно' перестало быть метафорой, едва мне стоило поглядеть под ноги…
На полу, на темно-желтом, старом линолеуме в черную полоску, у самого входа, среди паутины, в пыли, покоились тела. Около десятка мертвых тел. От них исходило такое зловоние, что этот запах, казалось, проникал до основания костей и в голову, разъедая слизистую оболочку носа. На удивление, тучи из насекомых в воздухе над трупами не оказалось…
Смерть посетила усопших в разное время. У каждого трупа был свой собственный срок давности. На двух маленьких, рассыпавшихся в труху скелетиках возлежали полуразложившиеся мужчина и женщина. Кровь на горле старика, завершившего ужасающую пирамиду, став ее верхушкой, только застыла, и две капли стекли по горлу к груди. Все жертвы были одеты в уже знакомые мне темно-зеленые пижамы. Одежда пациентов четырнадцатой Психиатрической Больницы штата Иллинойс. Глаза несчастных убиенных, еще не истлевших до состояния скелетов, закатились так, что остались видны только белки. Их шеи были безжалостно разорваны. На молочно-белых искаженных посмертно лицах застыло выражение немого ужаса.
Я не владела собой. На мгновение дух будто покинул мое тело, и поднос выпал из дрожавших крупной дрожью рук. Целую вечность он приземлялся, прежде, чем посуда с пюре разлетелась вдребезги на осколки.
Дышать стало трудно. Я подняла голову вверх. Со всех стен на меня взирали кресты и распятия. Некоторые из них висели вниз головой. На оконной раме тоже обнаружилось одно.
С трудом переводя дыхание, приложив ладонь ко лбу и опустив голову, я, наконец, заметила того, кто лежал на кровати, облокотившись на ее край и разглядывая меня так пристально, как хищник смотрит на жертву. Да. Теперь мне довелось рассмотреть его. Мужчине, ростом около ста девяноста пяти, на вид можно было дать не больше сорока-сорока пяти лет. Он был облачен в черную рубашку, черные брюки-галифе, заправленные в высокие сапоги до колена длиной и черный плащ, а длинные цвета воронова крыла волосы его были собраны в конский хвост. В левом ухе поблескивала золотая серьга. Тонкие губы искривились в порочной и злобной усмешке. Темные пряди волос спадали на невероятно красивый и будто высеченный из мрамора, остроносый профиль. Его порочную красоту породила сама Преисподняя: его широкую грудь, сильные плечи и пламя из адской бездны в черных, как сама ночь, глазах. Я дернулась, как муха, попавшая в сети паука, силой заставив себя оторваться от этих гипнотических злобных глаз. Столько безумных ночей в муках кошмара они меня истязали. Эти глаза невозможно было не узнать. Они сводили с ума и лишали ясных мыслей. Усилием воли я выдернула сама себя из состояния транса, и, резко развернувшись к мужчине спиной, дернула спасительную ручку двери. Тщетно. Дверь оказалась заперта, будто бы я и не попала несколько минут назад сюда именно через нее. Пламя окутало меня с головы до ног. В солнечном сплетении стало душно и тошно. Тугое кольцо боли сдавило череп.
— Кто-нибудь! На помощь! Помогите! Умоляю!
Я бешено молотила руками по двери, истошно крича, пока голос не охрип. На минуту я закрыла глаза, чтобы отвлечься от боли, разорвавшей все мое тело. Мягкий шелк оперения касался моих глаз и щек. Ленты из вороньих крыльев. Резко и отрывисто ударив меня по щекам, наваждение исчезло. Послышался его голос. Холодный, отражавшийся от стен эхом в моей груди и насмешливый.
— Бабочка только залетела на огонек и уже пытается сбежать? Хоть сбей руки до крови, тебя отсюда никто не услышит. И никто не спасет. Бабочка боится, что ее тоненькие крылышки сломают, а пыльцу сотрут грубым движением властной руки. Лора, Лора, почему ты до сих пор боишься? После всего, через что мы прошли?
— Мы? О чем Вы говорите? — Тяжело дыша и держась за голову, безжалостно разбитую взрывом мигрени, дрожащими руками, я обернулась в его сторону. Голос хрипел. Каждое слово вырывалось из груди с жаром и болью, словно оставляя в ней ожоги.
— Признаюсь, не ожидал, что человеческий рассудок — такая хрупкая материя. И любое вмешательство в него вызывает адскую головную боль. Прости меня, милая.
Злобная усмешка на его лице свидетельствовала о том, что он и не думал извиняться. Весь этот разговор напоминал дешевую театральную постановку с марионетками.
— А в конце пьесы кукле сломают шею. — Как-то некстати подумалось мне.
Я ничего не ответила, и он продолжил. Играет, как кошка с мышью. Зачем убивать быстро, когда жертва итак никуда не денется.
— Признайся уже самой себе. — Чарующий баритон шептал хрипло и прерывисто у меня в голове, пока я неистово пыталась сломать ручку двери и хоть как-то вырвать себе путь к свободе. От него кружилась голова, и сдавливало сердце. Воздух в легких кончился, и даже стоять на дрожащих ногах стало трудно.
— Давай же! Давай! — Я тщетно умоляла дверь хоть немного податься.
— Ты бежишь не от меня, а от самой себя. Эти сны, которые, на самом деле, наше прошлое, недоступное твоей памяти по ряду причин, пугали тебя и доводили до нервных срывов, потому что ты боишься. Но не меня, а самой себя. Ты боишься почувствовать. Боишься бездны, в которую проваливаешься, когда начинаешь испытывать ко мне чувства, боишься огненной лавины, которая уничтожит и перечеркнет всю твою прежнюю жизнь. А за нее ты отчаянно цепляешься, потому что тебя очень долго учили тому, что есть добро, а что зло. Порочные страсти - зло. Испытывать нечто, что люди не принимают - зло. А это шоры, за которые ты сама винишь свою мать. Прекрати бежать от себя, Лора. Прими себя такой, какая ты есть. Когда ты это сделаешь, ты поймешь то, чего сейчас не понимаешь. Только со мной ты можешь стать самой собой. Не притворяться, не скрывать свои чувства, не лгать, не надевать маски добродушия и любви к людям. Ты ненавидишь их не меньше моего. И единственное место, где ты сейчас хочешь быть, это не там, снаружи, в мире жалких и никчемных людишек. Ты хочешь быть здесь. — Рука кошмара моих ночей мягко и нежно прошлась по подушке, лежавшей рядом с ним. Ногти, удлинившиеся и превратившиеся в острые когти, располосовали наволочку.
Тяжело дыша, я оперлась спиной на стену. Все равно пути к отступлению были закрыты. Моя рука легла на горло. Каждый вздох был невыносим. Я будто огонь вдыхала. Он летел по венам, задевая каждый нерв, конвульсирующий в теле и заставляющий выгибаться руки и дрожать всем естеством.
— Выпустите или убейте. Прекратите истязать. Если отпустите, я сделаю вид, что не видела всего этого. — Я кивнула на пирамиду из мертвых тел. По щекам стекали слезы от возникшего кома в области солнечного сплетения, который разрастался, от которого тошнило так, что слезная жидкость выступала сама собой. Лицо моментально высыхало от лихорадки, которая подавила меня, согнула в дугу.
Теперь стало ясно, почему медсестры употребили в разговоре слово 'mortuus'. Их страхи здесь, наконец, обретали смысл. Мертвый, пьющий кровь, вампир.
Психиатрическая лечебница оказалась лишь прикрытием для другого грандиозного проекта. Здание, по крайней мере, весь четвертый этаж, стало тюрьмой для заключения в нем созданий вроде моего мучителя. Монстров и чудовищ. Вот о какой страшной тайне говорили вполголоса, вот чего боялись медсестры и пациенты… Все стены здания, действительно, оказались пропитаны злом. Жаль, что об этой тайне не узнает мир. К утру я стану еще одним кирпичиком в пирамиде смерти на полу.
— Я вернусь домой. Никто о Вас не узнает. Ни власти, ни полиция.
Вампир только усмехнулся. — К мамочке потянуло, м? Колени уже зажили после поклонов Боженьке? А, нет, постой. Как же я мог забыть. Наверное, к любимому Дэвиду вернуться хочется. Разделить с ним каждую ночь, завести семью, родить несколько рыжих чертей и до конца жизни посещать Мистера Нолана, жалуясь на ужасные кошмары обо мне. Такие ужасные, что ты горишь. Горишь, еще не приблизившись ко мне. Ты никого не обманешь. Ни меня, ни даже своего психоаналитика. В чем-то я даже апплодировал ему, стоя. Властный доминант из кошмара, действительно, стал намного важнее реальных отношений. Да и разве же это были бы отношения? Ты — умная, начитанная и образованная девушка, Лора. А те, кто окружают тебя, не ровня тебе. Тебе даже поговорить не с кем, потому что все эти мальчишки — ограниченные болваны. Ты заслуживаешь большего… Потом же этот напыщенный кретин подорвал всю свою репутацию в моих глазах. Сначала он начал говорить о каких-то мальчиках, не имея ни малейшего представления о сознании твоей перерождающейся души, разбитой вдребезги и от века к веку хранившей верность только одному мужчине - мне. Следом, Нолан и вовсе превратился в циркового клоуна. 'Не имеет значения, как сильно Вы желаете его — его нет.' Он сказал, что меня нет. Проводя время в заточении, мне, действительно, иногда казалось, что меня уже нет. Но не до такой же степени, чтобы поверить в то, что меня не существует… К слову сказать, пожалуй, здесь, на самом деле, стало слишком жарко, не находишь? Как насчет того, чтобы немного остудить невыносимую лихорадку?
Он все еще улыбался, а принуждение, которое я не могла побороть, уже завладело моим рассудком, проникнув в мою голову, подобно маленькому паразиту с острыми зубами-иглами, впивающимися в ткани мозга. Не отдавая себе отчета в том, я начала медленно расстегивать накрахмаленный белый халат. Пуговицу за пуговицей. Завершив начатое, я отбросила его к ногам, оставшись в одном кружевном черном нижнем белье. Бледная кожа покрылась пурпурными пятнами. Я опустила глаза.
— Что Вы делаете? — Мои зубы стучали, а кровь ударила в голову, разбиваясь пульсом в каждой клетке тела.
— Просто хочу на тебя посмотреть… Как я и запомнил. Идеальна. — Его и без того темные глаза потемнели еще больше. Да, он был монстром вне всякого сомнения, но при всем этом он все еще оставался мужчиной. Магия влечения работала на нем практически так же сильно, как и на мне. Только он не боялся в отличие от меня… — А попутно решаю твои психологические проблемы, девочка. Не борись с основным инстинктом. Это природа. Никакой силе духа не справиться с ней. Что же насчет дома. Ты им не то место называешь. Твой дом — это мой замок. Твой дом — это мой мир, который я отдам тебе в руки. Вместе с короной.
— Но почему? — Только и выдавила я из себя.
— Потому что… — В мгновение ока он оказался рядом и оперся руками на стену за моей спиной, заставив меня вжаться в нее, чтобы не почувствовать соприкосновение с его телом. Он выдыхал мне в висок каждое слово, пока я отвернулась к стене, пытаясь проглотить душащий меня комок в солнечном сплетении. — Ты — реинкарнация моей погибшей шесть веков назад жены. И я вернулся из смерти, чтобы дождаться тебя. Ради тебя я проклял Бога и всех святых. Ради тебя я стал чудовищем, которого ты теперь боишься.
Он распустил мои волосы резким рывком, и они рассыпались по моим плечам.
— Глупая. — Он смотрел мне в глаза, коснувшись моей щеки своей холодной, как снег ладонью. — Стоило бежать столько времени, когда можно было принять меня и стать счастливой навечно?
— Что ты хочешь услышать? Да, я боюсь тебя, но не монстра внутри тебя, а оболочку, которую вижу собственными глазами! Боюсь себя, боюсь терять опору и землю под ногами! А ведь это происходит каждый раз, как только я тебя вижу. Я боюсь твоей вечности. Боюсь нести ответственность за эту любовь целую вечность, потому что чувствую и знаю, что меньше, чем через вечность, мне не выпутаться, если я приму тебя. Если я приму себя такой, какая есть. Сводимой с ума ужасом моих ночей. Я боюсь снова и снова ощущать то, что меня поглощает, поэтому я боюсь тебя. И каждого видения, связанного с тобой. Я боюсь тебя видеть. Потому что каждый взгляд возвращает меня к мысли о том, что ты — жуткая, порочная, но все-таки моя Вселенная… Мать говорила, что ты — исчадие ада, сын Сатаны… Это правда? — Я уже не отводила взгляд. Бесполезно, когда липкие сети паутины окутали настолько, что в этом сладком сиропе ты просто засыпаешь, погружаешься в вечный сон, не в силах лететь прочь.
— А это имеет значение, если я — твоя судьба? — Он склонил голову к моей шее и коснулся ее ледяными губами. Пульс бился все быстрее, отстукивая в голове 'Пляску смерти' Сен-Санса.
— И не введи нас в искушение, но избавь нас от лукавого. — Все еще сопротивляясь, мои губы шептали молитву.
— А ты не сдаешься так просто, да? — Он усмехнулся, покусывая мою шею и сжимая мои дрожащие руки в своих. — Противишься каждому импульсу. Слушай крик своего тела. Слушай Симфонию Безумия Грига. Она тебе понравится. Войди со мной в пещеру горного короля…
— Я ненавижу тебя. Ты растлил меня. Из-за тебя я повисла на грани жизни и смерти. Столько ночей в кошмарах… Ты пытал меня без зазрения совести.
— Я прожил половину тысячелетия. Я продал совесть за богатство и власть. Я продал за бессмертие все человеческое.
Его руки легли мне на бедра. Еще полминуты я смотрела на него, и сил к сопротивлению во мне просто не осталось. Он развернул меня в противоположную сторону. Целуя в шею, он подталкивал меня в сторону своей кровати. Я отпихнула носком туфли с дороги руку одного из убиенных вампиром, и, борясь с застежками плаща кошмара всех моих ночей, опустилась на его кровать.
— Он ввел ее во искушение, и ей нравилось это. — Звенел в голове голос матери. И пусть она сотню раз была права, пусть я легко стала продажной девкой сил зла, я уже ни о чем не жалела. Его поцелуи причиняли мне боль, лишали меня моей непорочности, потому что в сплетении наших языков, я чувствовала горький привкус ада во рту. Ваниль, зефир, сандал и тление… Ловким движением левой руки, он расстегнул лифчик, а я ногой обвила его за талию, пока его рука поглаживала мое бедро, постепенно лишая меня последнего оставшегося на мне белья. Я вытянулась в струну и открыла ему шею, поигрывая пальцами с пряжкой брюк, жадно влезая под ткань его исподнего, уже расстегнув рубашку и оставив дорожку из поцелуев на сильной и холодной груди. Он не спрашивал ни разрешения, ни приглашения. Из-под верхней губы его показались два острых клыка. Через мгновение они пронзили нежную кожу моего горла, отыскав яремную вену. Эйфория ударила в голову…
Он коснулся пальцами моей нижней губы. Он сочетал нежность и грубость так искусно, что у меня не осталось воли, не осталось меня ни в одном из смыслов. Вся обратившись в чувственное ощущение, я раздвинула ноги. Он вошел в меня, он пил мою кровь из каждой венки на теле: из рук, ног, живота, груди. Ферменты его слюны оказывали обезболивающее и заживляющее воздействие. Но шрамы оставались. После насильственных действий они не могли не остаться, но в тот миг мне не было до них никакого дела. Я стонала от боли, которую порождали вновь и вновь вспарываемые клыками вены, и похоти.
Он провел правой рукой, на которой красовался массивный перстень с изображением дракона, под ямочкой на шее, из которой струилась кровь; затем я почувствовала прикосновение к горлу ледяного языка, слизывающего кровь. — Шрамы останутся, как подарок, чтобы ты помнила обо мне…
— Владислав. — Прошептала я, запрокинув голову. — Ты — проклятие мое…
Он погрузил клыки в вену на запястьи. Тошнотворный кровавый привкус железа на языке и сандаловый запах его парфюма - все, что я могла сейчас ощущать. Омерзительно… Эйфория… Наши тела, словно клубок змей, свились в одно и двигались слаженно, в унисон. Живое к мертвому. Так начиналась любая вечность. Я вспомнила имена всех Богов, дойдя до пика. Сминая простыни в оргазмических конвульсиях, я рыдала и стонала его по имени. Я молила не отворачиваться. Все, что я хотела видеть в этот миг; все, чем жила сейчас, было его лицо…
Позже, отдохнув несколько мгновений, пока он еще держал меня в объятиях, в то время, как жар и нервный тремор покидали мое тело, сменяясь покоем и отдыхом после бесконечных мук, он уговорил меня снять распятия со стен и окон и выбросить их в открытые ставни. Сейчас я ради него сделала бы что угодно. Даже вошла бы в пещеру горного короля…
Я покинула место заключения моего кошмара, не оглядываясь, и успела сделать буквально пару шагов. Из дверей палаты шестьдесят пять показалось омерзительное существо змеиной породы. Все тело его было покрыто зеленой чешуей, а голову венчали отростки оранжевого цвета. Я оказалась зажата между стеной и трехметровой змеей, которая открыла свою пасть надо мной. Приготовившись к неминуемой смерти от чудовищной твари, в существование которой не поверила бы еще вчера, я зажмурилась в тот момент, когда дверь шестьдесят шестой палаты отворилась. Повеяло холодом. На пороге стоял граф Владислав Дракула. Не миф, не легенда. Реальность.
Он что-то произнес на латыни, и существо, склонив голову и издав пару трелей шипения, скрылось за дверью своего обиталища.
Кошмар каждого из моих снов улыбнулся и подмигнул мне. — Если захочешь, эта ночь станет одной из тысячи подобных. Возвращайся, Лора. Не имеет значения, сколько времени тебе понадобится, чтобы принять решение. И меня. Я буду ждать…
Пришла в себя я уже в душе номера гостиницы. Под струями воды я, наконец, рассмотрела, что он сотворил со мной. Кровоподтеки, синяки, рубцы в виде полумесяцев по всему телу.
— Господи, что я позволила с собой сотворить?..
Состояние эйфории покинуло. Боль вернулась во всей ее ужасающей и разрушающей ипостаси. Болел каждый участок тела, словно поры кожи искололи и заполонили ядом. Каждый нерв в моем теле сходил с ума от боли. Панический ужас и запах тления забили легкие. Тление исходило от меня, висело в воздухе. Кажется, я начинала разлагаться изнутри. Я села на край ванной, положила подбородок на согнутые колени и обвила их руками. Сил даже на то, чтобы расплакаться, уже, увы, не осталось.

@темы: Трансильвания: Воцарение Ночи 2016

12:43 

Глава 2 - Выпускной бал

Ветром коснуться б румянца ланит, Уст целовать твоих пьяный фарфор, Море в груди моей буйной шумит, Волны уносят мой дух на Босфор.
ГЛАВА 2 — ВЫПУСКНОЙ БАЛ

И пестрел на балу маскарад масками притворства и лжи.

В коридоре никого не оказалось, приемные часы психоаналитика подходили к концу. Полагаю, он уже собирал свой старый чемоданчик, снимал пальто и шляпу с вешалки и собирался уходить домой, но я нарушила его планы, пробарабанив пальцами по обветшалой деревянной двери с позолоченной табличкой 'Мистер Нолан' на ней.
— Мисс, прошу меня простить, но мой рабочий день окончен.
Но Лора Уилсон не была бы Лорой Уилсон, если бы позволила себе сдаться, развернуться и уйти…
— Доктор, умоляю… Надолго я Вас все равно не задержу, но мне, как никогда ранее в жизни, необходим Ваш совет. Кажется, я схожу с ума.
Пожилой мужчина с минуту оценивал меня внимательным взглядом, пытаясь понять, заслуживаю ли я тех минут общения с ним, за которые ему, вероятно, никто не заплатит, так как он не был частным практиком (на частного практика даже подающей надежды студентке взять денег неоткуда), затем нехотя снял пальто; водрузил его обратно на крючок вешалки, и указал мне рукой на стул возле окна рядом с письменным столом, загруженным кипой бумаг: рецептов на мятой бумаге с закрученными кончиками, рекомендаций, медицинских карт и напоминалок на желтых листочках с клеевой основой, прикрепленных к пластмассовому набору ручек и карандашей.
— Мисс?
В его вопросе прозвучало, как минимум, три знака вопроса, и я тихо добавила.
— Уилсон. Лора Уилсон.
Он вернулся за свой стол, и, опустившись на невысокое сидение, практически исчезнув за своим рабочим местом и нагромождением бумаг, обвел взглядом кабинет; все, что в нем находилось: удобное кожаное кресло для релаксации с высокими подлокотниками в правом углу, цветные фотографии на стенах с жизнерадостными щенками и котятами на руках у детей.
Ближе к нам висела картина, изображавшая синее спокойное и безмятежное море, отражающее блики солнца своей тихой и обездвиженной гладью. В недра кабинета вела еще одна дверь, за которой было настолько темно, что не представлялось возможности что-либо разглядеть. В дверном проеме брезжил, поминутно мерцая, слабый свет. Очевидно, это небольшое помещение было предназначено для введения в транс или гипноз. Над входом с потолка свисал небольшой декоративный маятник, мерно раскачивающийся вправо-влево, а из глубин комнаты доносилось негромкое постукивание настенных часов.
— Что Вас беспокоит, мисс Уилсон? — Доктор окинул меня взглядом из-под очков в черной роговой оправе, и взгляд этот был глубоким, пронзительным, изучающим. Вероятно, за его плечами остались годы опыта погружения людей в состояние гипноза и транса. На мгновение и я почувствовала себя расслабленно, умиротворенно, будто погрузилась в глубины синего безбрежного моря с картины, которая невообразимо притягивала меня, манила. Даже вопреки тому, что еще десять минут назад я вошла в кабинет в абсолютно раздерганном состоянии нервной системы, и мой ночной кошмар влек, преследовал и пожирал меня в мыслях и наяву.
— Я почти не сплю уже много ночей подряд. — Пожаловалась я, отерев холодный пот со лба — характерный признак сосудистой дистонии. — А когда отключаюсь, все эти недолгие крупицы времени, меня преследует один и тот же кошмар. Он изводит меня. Из-за него я перестаю быть собой, начинаю вести себя неадекватно. Мои нервы на пределе, самочувствие ухудшается с каждым днем, даже снизилась успеваемость в Институте из-за невозможности сосредоточиться на обучении. Иногда этот кошмар вбирает мой рассудок в себя и посреди дня, например, во время занятий или по дороге в Институт, а иногда мне кажется… — Я бессознательно крепко зажала в пальцах распятие. — Что он преследует меня по-настоящему. Что все, что в нем происходит, реально. Каждый раз, после того, как пробуждение возвращает меня в реальность из этого мучительного сновидения, я испытываю жуткую головную боль, мигрень, от которой не спасает ни одно обезболивающее. Что мне делать с этим, доктор? Я очень боюсь действительно сойти с ума…
— Какова природа этого кошмара? Что Вам снится? — Очки психоаналитика постепенно сползли с его переносицы, и он поправил их легким движением руки.
— Даже не знаю, с чего и начать…
Мужчина снова взглянул на меня из-под очков и улыбнулся.
— Давайте начнем по старинке, как и все. С начала.
Я колебалась, рассказывать было все же неловко. Даже профессору. Если проигнорировать все ужасы, присущие кошмарным сновидениям, в них присутствовала и некая, быть может, и извращенная, но интимность, о которой я бы точно не поведала ни матери, ни отцу. Но сюда я обратилась в поисках помощи, и, если я действительно хотела таковую получить, я обязана была рассказать все.
— Мне снится мужчина. Он… Высокий и носит черное. Лица его я не могу разглядеть. Ни разу не смогла за все это время. Иногда, мне кажется, что я знаю его целую вечность; порой, он мне чужд. Он… Насилует меня и пьет мою кровь. Я думаю, что он… Vampir.
Меня резко передернуло от собственного произношения, коим я одарила последнее сказанное слово. Оно было чуждым моему родному английскому, ведь в нем отсутствовала характерная литера [е] на конце, и акцент, с которым я произнесла его, не имел ничего общего ни с одним из языков, которыми я владела…
— Сейчас я задам Вам два вопроса. Попробуйте ответить максимально честно. Вы любите смотреть фильмы ужасов, Мисс Уилсон?
— Нет. — Машинально ответила я. Следом, шаг за шагом, пришло осознание, куда клонил психоаналитик, преподнося мне свой вопрос. — Что Вы хотите утвердить этим вопросом? Я — не какая-нибудь инфантильная, впечатлительная девчонка, психику которой можно изуродовать просмотром фильмов ужасов, профессор. Я далека от подобного вида искусства, оное и искусством назвать — оскорбление для искусства. Я предпочитаю классику: Шекспира, Байрона, Бронте…
— А, на первый взгляд, похоже, что так. — Взгляд доктора внезапно стал холодным, липким и неприветливым. Доброжелательность исчезла с его лица, будто ее стерли. — К Вашему возрасту, милая, Вам бы положено было знать, что вампиров не существует. Exanimus (Мертвые. /лат./ — примечание автора) — существа, придуманные в свое время чересчур мнительным автором, не имеющие отношения к действительности. И, второй вопрос. У Вас есть мальчик, Мисс Уилсон?
— Нет. И никогда не было. Но какое это отношение имеет к делу?
— Видите ли, Мисс. У Вас юный организм, и Вы находитесь в фазе полового созревания. Может, Вам стоит озаботиться и поискать спутника жизни, чтобы не сходить с ума от буйства эротических фантазий?..
Это был удар ниже пояса в дополнение к его ехидной ухмылке, не сходившей с его лица, с момента, как я рассказала ему о так называемой «природе» кошмаров. Зря я вообще позволила ему влезть к себе в душу. Доктора не умеют снимать грязные ботинки перед тем, как входить в стерильное помещение. Не умеют не оставлять грязных следов в человеческих душах.
— Чутко. А самое главное, так профессионально! — Я совершила практически театральный жест, всплеснув руками в воздухе. — И как Вы до сих пор при лицензии с такими советами. При всем уважении, кого и когда мне искать, мне подскажет природа. А буйство эротических фантазий, по Вашим словам, принесло мне только боль и страдания. Поэтому у Вас просто права нет так со мной разговаривать. Я не получаю удовольствия от кошмаров, радости они мне не доставляют.
— А вот тут Вы лжете сами себе, юная леди. Еще как получаете. Девочка, я в три раза старше Вас, я повидал много женщин и экзальтацию чую за милю. Взгляд с поволокой при разговоре о загадочном властном незнакомце. Буря эмоций и страстей, которые Вы гасите лишь при мне, чтобы казаться спокойной. Может, сейчас Вам и кажется, что я смеюсь над Вами, но однажды Вы поймете, что я дал Вам единственно правильный в Вашем случае совет. Искушение можно побороть, только поддавшись ему. И найти молодого человека Вашего возраста — действительно, явилось бы решением многих психологических проблем девы вроде Вас, очень распространенного типа 'nina matada' (Мертвая девушка. — примечание автора), полубольной, полубезумной, полумертвой от любви. Если, конечно, властный доминант из кошмара не стал важнее реальных отношений. Что думаете, м?
Мистер Нолан не сводил с меня глаз, и я искренне и честно пожалела, что пришла. Его пристальный взгляд обезоруживал, лез в душу и вытаскивал мой грязный секрет наружу. Да. Я желала незнакомца из сна. Всем телом, всей кровью и плотью, всем организмом и душой. Но какое кому до этого дело, если он нереален. И я пришла сюда избавиться от него, а не вести о нем беседы, что нервировало меня и забавляло психоаналитика, который читал язык моего тела и видел меня насквозь.
— Хорошо. Я постараюсь внять Вашим советам. — С нажимом произнесла я, давая понять, что не желаю продолжения беседы.
— Я выпишу Вам рецепт на 'Диазепам'. Это транквилизатор. Сон должен наладиться и стабилизироваться. Нейролептик же 'Аминазин' снизит возможность появления галлюцинаций и навязчивого бреда. Но задумайтесь о вторичной выгоде, Лора. Ни один кошмар не будет длиться вечно, если Вы не будете желать, чтобы он длился. Отпустите его. Он Вам не нужен. Отпустите свое ощущение триумфа, непобедимости, защищенности, полета, которыми он Вас связал. Он — уродство, вызванное состоянием Вашей расшатанной психики, его не существует в реальности… Не имеет значения, как сильно Вы желаете его — его нет.
Он прошелся по моим нервам. 'Его нет'. Слова эхом звучали внутри меня, бились в сознании раненой птицей. Стиснув зубы, я уже выходила из кабинета с рецептом в руках, подписанным психоаналитиком от чужого имени (видимо, не в его компетенции было назначать препараты); еще один повод для лишения лицензии — пронеслось в голове; когда голос мистера Нолана заставил меня моментально впасть в паническое состояние.
— Если Вы желаете, мы можем поместить Вас в больницу для дальнейших исследований Вашего преневротического состояния и галлюцинаций, с ним связанных, но мне нужно посоветоваться об этом с Вашими родителями, пока Вы еще не являетесь совершеннолетней.
За лекарствами до аптеки я не шла, я летела. Оказавшись дома, я отключила телефонный кабель от сети. Хоть и был еще ранний вечер, родители уже спали.
Если Нолан расскажет матери о моих видениях, Сара положит конец моей счастливой жизни и превратит ее в ад. Оставалось лишь надеяться, что психоаналитик не успел совершить звонок во время моего пребывания в аптеке…
Я приняла нейролептик и тоже прилегла на постель. Но навязчивое кошмарное видение не исчезло, как было обещано. Сегодня пытки моего личного садиста достигли пика. Он практически выворачивал меня наизнанку и выпивал из меня жизнь… Так больше не могло продолжаться. Господи, за что мне это?..
Снова проснувшись от того, что меня приподняло от нервов, я села на кровати, прижала распятие с шеи к губам, подтянула колени к груди и заплакала. Нейролептик, увы, оказался бессилен… От Него меня не спасет ни одно лекарство в мире.

***

К утру мои худшие опасения подтвердились. Психоаналитик связался с моей матерью и поведал ей всю «природу» нашего разговора, которая ко времени его звонка, к моему проклятию, была дома. Я напала на старого и очень хорошего друга Сары Уилсон, который одно время помогал и ей решать ее психологические проблемы, затем был даже влюблен в нее, и, в конце концов, просто притворялся, что не знает, кто я такая, разыгрывал драму, а потом просто вывалил всех тараканов ее дочери на голову любви своей молодости за десять минут.
День начался обыденно: подъем, завтрак. Мать молчала, что, на удивление, было редкостью. Причины тому я не знала.
— Идем. — После завтрака Сара, не поделившись своими соображениями, взяла меня за руку и вытащила из дома.
— Я хотя бы могу узнать, куда мы направляемся?
Мать лишь подтолкнула меня вперед.
Через пять минут показалось здание католической церкви, которое я посещала каждый день после окончания обучения. Дверь в здание собора была отворена, и мать втолкнула меня, держа за волосы, внутрь.
Внутри стоял сильный запах ладана и елейного масла. Своды церкви уходили высоко в небеса, и на потолках руками художников, чьи имена вряд ли были вписаны в книги по истории, роспись фресок повествовала иллюстрированную картину низвержения Люцифера в ад архангелом Михаилом. Со всех стен на меня взирали лики святых с золотистыми ореолами нимбов над их головами. Посреди церкви на полу стоял алтарь, а над ним, в самом центре, висело распятие. Мать швырнула меня к возвышению, поставив ниц. С моментально ссаженных коленей зазмеилась кровь.
— Гляди! Гляди! Даже Иисус от тебя отвернулся, сатанинская шлюха!
Лик Всевышнего, действительно, был повернут вправо, будто Он был не в состоянии глядеть на меня.
— Проси прощения, кайся, грешница! Иначе ты будешь гореть в пламени ада! Разве не все я ради тебя сделала? Разве не положила я жизнь на твое воспитание, чтобы ты имела право платить мне такой монетой, проклятое отродье? Моя дочь боролась бы ценой жизни и смерти, чтобы сопротивляться искусу. А ты… Ты более не дочь мне.
Краем глаза я увидела рясу спешащего к месту учиненного беспредела священника.
— Что Вы себе позволяете в священном месте, Миссис? Отпустите девушку.
— Я Вас умоляю, святой отец, не вмешиваться! Исчадие ада должно испросить у Бога прощения!
— Я не позволю Вам в обители Божьей издеваться над человеком!
— Пусть прочтет молитву Господню! — Мать отступила на шаг. — Я разговаривала с ее психоаналитиком. Он рассказал мне о ее ночных кошмарах — соитии с сыном Сатаны! Он ввел ее во искушение, и ей нравилось это. Она рассказывала об ужасе, который терзал ее, а глаза! Глаза ее, которые недостойны видеть свет, подергивались поволокой томления! Пусть в храме Божьем теперь вымаливает прощение.
Святой отец крепко сжал мою руку в своей.
— Очистись от греха, девочка. И твой кошмар никогда больше не явится к тебе. Попроси у Бога нашего, Иисуса, защиты, и Он поможет. Изгони из себя демона. Читай 'Отче Наш'.
— Господи, прости меня. — Я распласталась на полу. Слезы безвольно стекали по щекам. — Отче наш, сущий на небесах! Да святится имя Твое; да приидет Царствие Твое; да будет воля Твоя и на земле, как на небе; хлеб наш насущный дай нам на сей день; и прости нам долги наши, как и мы прощаем должникам нашим; и не введи нас в искушение, но избавь нас от лукавого. Ибо Твое есть Царство и сила и слава во веки. Аминь.
Не помню, сколько раз я прочла текст по кругу, в слезах, еле держась, но продолжая стоять на разбитых в кровь коленях. Сколько святой отец с матерью внесли поправок в текст молитвы после фразы 'и не введи нас в искушение': избавь от мечтаний о развратных некрофилических сладостных утехах, о пороках сластолюбия, изгони демона из души моей, избави от власти его надо мной, даруй мне прощение и райские врата, даруй мне очищение от грехов…
После нескольких часов коленопреклонения и чтения молитвы в качестве исповеди в соборе, мать отвела меня домой. Путь пролег в гробовом молчании. Когда я попыталась его нарушить, Сара одарила меня пощечиной наотмашь. Щека горела, горело и в груди от ярости. В церкви, доме Божьем, у меня не было права чувствовать злобу, которая снедала меня сейчас. Да и я была слишком ничтожна и распластана. У меня просто не было сил на агрессию. А теперь… Ярость бушевала, выжигая меня изнутри. Мое внутреннее 'я' восставало против перегиба с религиозными замашками. Я не выбирала эти видения, я не получала от них удовольствия, они искажали и разрушали мою психику, и за это я еще и платила унижением перед святым отцом… И даже перед Богом.

***

10 мая 2004 года.

Оглядываясь на недавние события, могу подметить, что время пролетело слишком быстро. По защите дипломной работы я получила наивысший балл, и сегодня мне предстояло получить сам диплом, который предоставлял уникальную возможность выхода в большой свет и переезда из дома родного в другой, хоть и чуждый мне город.
У меня не осталось более никакого желания продолжать жить здесь. Я уехала бы на край света, чтобы никогда не видеть мать. Чаша терпения лопнула с треском после того, как в марте она подвергла меня унижению перед святым отцом в соборе.
Я перегрызла бы себе вены зубами с огромной радостью, если пришлось бы прожить в этом доме еще хоть месяц. Разрешения я не спрашивала; ни Сара, ни Том Уилсон не знали о моих дальнейших планах, и пусть…
Этой ночью я оставлю записку, прикрепленной на холодильнике, и они оба больше никогда в жизни меня не увидят. Немного жаль было оставлять отца, — в отношении меня он всегда был готов противодействовать жене. На него зла я никогда не держала. Лишь для него я и собиралась оставить послание с названием города, в который переезжаю. Только с названием. Никакого точного адреса. А искать меня в огромном Иллинойсе абсолютно бессмысленная затея, все равно, что иголку в стоге сена.
Я отвлеклась на мгновение от своих мыслей. Весь наш курс уже получил дипломы. Я была последней в списке. Моя фамилия начиналась с буквы 'W'.
— Лора Уилсон!
Я взошла на кафедру, приняла диплом из рук ректора и наклонилась к микрофону.
— Спасибо Вам всем! Все Вы — наши профессора, вложили в нас столько знаний, которые без Вас мы не получили бы и за всю жизнь! Вы помогли нам в восхождении по лестнице жизни наверх! Именно Вы научили нас тому, что хлеб, как часто любят поговаривать в русских традициях, всему голова! Я очень горжусь тем, что мне довелось обучаться здесь. И не только кулинарии, но и жизни…
Раздались громкие аплодисменты, и я спустилась с кафедры.
Перед глазами то и дело мелькали яркие желтые мантии выпускников и островерхие шапочки с желтой кисточкой. Наш Институт в последний день словно подпитался духом какой-нибудь Академии, сочетая вычурные слова, яркие одежды и помпезность поздравлений.
Оставалось четыре часа до выпускного бала, а делать мне укладку должна была моя сокурсница… Подруга. По крайней мере, единственная, кому я могла поведать хоть что-то о себе. Понятие дружбы, естественно, было относительным, а сама дружба — довольно формальной, ведь всецело я никому не доверяла, но Елена Шеффер была единственным человеком, кого я могла считать достаточно надежной.
Из толпы ее выделить оказалось не так и трудно. Высокая голубоглазая эффектная блондинка даже на фоне других нордических красавиц выглядела выигрышно, благодаря тому, что излучала тепло и доброту своей улыбкой, в то время, как от ее заносчивых и неулыбчивых сестер по цвету волос всегда веяло холодом и неприязнью.
— Лора, вот ты где, а я уж было подумала, что придется тебя искать. — Она улыбнулась уголками рта, став еще милее на мгновение.
— Елена. — Я обняла девушку в качестве приветствия. До церемонии вручения не было времени поздороваться. — Готова к балу?
— Относительно. Готово только мое платье. Сама я морально не готова ни на грамм. Та же беда с моей прической. Мы договаривались, что я сделаю тебе завивку. А ты мне поможешь?
— Да без проблем. — Я улыбнулась в ответ на ее улыбку. — В нашей аудитории есть розетка. Идем туда. Наш куратор еще где-то в Институте; должно быть открыто.
— Идем.
Елена хотела сделать свои вьющиеся волосы идеально ровными, поэтому я включила в розетку утюжок, и, пока шел процесс нагревания, начала расчесывать непослушные кудри подруги.
— Есть какие-нибудь мысли насчет работы? Где ты желаешь обрести свое место?
— Пока еще не знаю, но точно не здесь. — Я сосредоточенно свела брови, пытаясь провести расческой сквозь запутавшиеся пряди волос блондинки. — Я уезжаю из Хартфорда, Елена.
— Куда хочешь податься? Честно говоря, трудно представить тебя где-то еще.
— В Иллинойс. О деталях сообщу подробнее в письме. Я пока смутно все это представляю, но мое решение окончательно.
— Лора, Боже мой, зачем тебе это нужно? Разве здесь, в Хартфорде, мало места для реализации планов на жизнь?
— Тебе меня не понять. Здесь — не мое. С детства я ощущала, что родилась для чего-то, по-настоящему, значимого, а вместо этого… — Я вовремя прикусила язык, чуть не проболтавшись о прилюдном унижении в церкви. Нет, этого я не могла рассказать даже Елене. Религиозный фанатизм сделал из матери рабыню. Рабыню по сути, рабыню по убеждениям. Урезал ее кругозор, сузил круг интересов, лишил свободы воли и мышления. Я не злилась на нее больше. Такая помешанность, жизнь в шорах, без возможности шире взглянуть на жизнь и события, на добро и зло, скорее, вызывали сострадание и жалость, нежели агрессию. Вместо того, чтобы завершить фразу, закончив с прической подруги, я повернула ее на стуле к зеркалу и предложила оценить прическу, которая отняла сорок минут моего времени. Она внимательно и придирчиво изучила свое отражение в зеркале, и, оказавшись довольной результатом, сердечно меня поблагодарила.
— Что насчет тебя? — Я, наконец, нарушила воцарившееся молчание, когда первый аккуратный локон выскользнул из зажима плойки на мою щеку.
— Я… Не знаю. Я останусь здесь, в Хартфорде, с родителями до лета. А в июне мы с Диланом должны пожениться. Окажешь мне честь быть моей подружкой невесты?
— Обязательно. — Я рассеянно улыбнулась, вызывая в памяти образ долговязого и добродушного Дилана Эллиота. Честно говоря, получилось у меня это с трудом. Я могла запомнить и сохранить в памяти только то, что было для меня чрезвычайно важным, а чужие мальчики в список важности никогда не входили. Да, быть может, я — самая эгоистичная и корыстная подруга века, и пальма первенства по себялюбию - моя, но я не считала важным сохранять в голове образы людей, которые никак со мной не связаны и не будут фигурировать в моей дальнейшей жизни.
— Я буду ждать твоей весточки из Иллинойса. Не забывай обо мне, Лора, пожалуйста. Ты — моя самая лучшая подруга.
Я просто сказала 'спасибо', нервно прикусив губу. Елена считала, что я полностью искренна с ней, как и она со мной, в чем, по сути, не было и доли правды, но я не хотела убивать в ней мечту об идеальной дружбе. Я далека даже от того, чтобы быть хорошим другом, что уж говорить об идеальном… Я всегда была закрыта от окружающего мира: странная и никем не понятая чудачка-социофоб из примерной и чересчур религиозной семьи; не такая, как все.
Вскоре и моя прическа была готова. Тугие и идеально ровные локоны ниспадали практически до талии. Я осталась довольна укладкой. Затем каждая из нас нанесла себе макияж, и мы надели платья. Ее — черное, от Шанель, выглядело, на мой взгляд, чересчур откровенно. Оно скреплялось по бокам золотыми булавками, а декольте практически ничего не скрывало. Мое же платье — фиолетовое, от Роберто Кавалли, струилось, шелками ниспадая до пола. Длинный шлейф стлался и волочился за платьем. Эдакое подвенечное платье, разве что не белоснежно белое. Я выходила замуж за будущее, разводясь с прошлым… От спины до груди на плечах сходились бретели. Наряд выглядел воздушным из-за полупрозрачного шифона ткани. Фасон одновременно казался строгим и немного кокетливым. Платье не показывало слишком много, но и не скрывало достоинств. Удовлетворившись своим внешним видом в зеркале, мы спустились вниз, в кафетерий.
Бал начался с поздравления выпускников ректором Института. Деканы и кураторы в честь торжества, как и выпускники, облачились в вечерние платья и костюмы от известных модельеров.
Вступила музыка, и дамы со своими кавалерами закружились в медленном венском вальсе. Так как пары были распределены заранее, я сразу встала рядом с Дэвидом Теннантом, который выглядел здесь настолько же неуместно, насколько неуместной была разница в возрасте между нами. Он был старше на семь лет, что создавало визуальный эффект дисгармонии. Остальные пары в зале были ровесниками. А я, одна была здесь, как снежинка-дитя, среди взрослых сугробов. На Теннанте красовался строгий черный костюм и черная рубашка с галстуком, но даже официальный вид не добавлял ему привлекательности. Для меня он по-прежнему выглядел, как омерзительный червь, которого хотелось раздавить.
На мгновение я склонила голову, как того требовал этикет танца, затем рука Теннанта медленно опустилась на мою поясницу. Вальсируя, мы продвигались по просторному помещению актового зала. В связи с балом и танцами стулья были убраны, как и фортепьяно, занимавшее весь правый угол зала и, в течение года, используемое в качестве музыкального сопровождения к концертам начинающих музыкантов с дополнительных курсов нашего Института. Сейчас его заменял музыкальный проигрыватель 'Айва', зацикливший воспроизведение медленной и непринужденной мелодии вальса. Дэвид самодовольно улыбнулся и возбужденно провел языком по нижней губе. Вышло довольно омерзительно.
— Я знаю, чего хочет Сара, твоя мать. Богатства и наживы. Она жаждет нашего союза, чтобы заполучить средства, которыми располагаем мы с отцом. Но я нескончаемо рад, что ты — мой весомый повод исполнить каприз твоей алчной матери добровольно и с удовольствием. Ты — венец самого совершенства. Ты — изумруд, которого не хватает в короне моей жизни.
Возможно, из чьих-то уст это и могло бы прозвучать романтично, но Дэвид Теннант был не из тех людей. В его голосе проскальзывали нотки похабщины. Мне было противно даже стоять рядом с ним.
— О, Дэвид. Я так не хотела тебя расстраивать. — Я нарисовала на лице самую печальную мину, на которую только была способна. — Но, увы, мне придется произнести это вслух. Твои мечты о свадьбе так и останутся мечтами.
— Сара и Том уже подыскали тебе работу в Бриджпорте — самом крупном из городов нашего штата, в, буквально говоря, торговой цивилизации Коннектикута, куда мы с тобой переедем в наш медовый месяц.
Он ехидно улыбнулся, и я представила, как его зубы элегантно ниспадают на пол под воздействием удара моей туфли. На душе немного просветлело, самую малость.
— Завтра я уезжаю в Иллинойс. Билет на поезд уже лежит в дорожной сумке.
Я смотрела на него в упор, глаза в глаза. Я мечтала и грезила увидеть, как самодовольная ухмылка сползет с его тошнотворной физиономии, и я добилась ожидаемого результата. Дэвид Теннант начал нервничать.
— Какой еще Иллинойс, Лора? Ты блефуешь. Если ты действительно куда-то собиралась бы уехать, твои родители дали бы мне знать.
— Напомни, я разве упоминала, что мои родители в курсе моих планов?
Теперь самодовольная ухмылка медленно расползалась по моему лицу. Дэвид же с каждым произнесенным мной словом, впадал в состояние бешенства.
— Я все им расскажу, и ты, птичка, никогда не покинешь своей клетки!
Его угрожающий тон становился слишком громким. Нас могли услышать посторонние.
— О, Дэвид, я ожидала этой реплики, и, к твоему несчастью, у меня нет ответа на твои молитвы. В первую очередь, переступив порог дома, я перережу провода телефонного кабеля. Телефон не поставит меня на колени. Никогда. Больше никогда. И не нанесет вреда моим планам.
Стало душно. Я на мгновение будто бы снова оказалась в церкви. Я переживала момент прилюдного унижения мысленно вновь и вновь. Этому больше не бывать. Никогда.
Дэвида я оставила в гнетущих мыслях, скрежетать зубами от злости. Сославшись на головную боль, дома я оказалась раньше других выпускников. По правилам хорошего тона Теннант был вынужден остаться на афтепати.
Аккуратно перерезав провода телефонного кабеля ножницами и убедившись, что сигнал не поступает, я сбросила изрядно надоевшее платье к ногам. Я стояла у зеркала нагая, в туфлях на пятнадцатисантиметровых каблуках. Тяжелые светлые локоны ниспадали на грудь, прикрывая соски. Зеленые глаза даже в темноте светились неистовым сиянием изумрудов, и взгляд, которым они окинули свое отражение, был горделивым, королевским. В нем отражалось презрение к миру, самолюбование, нарциссизм. Он смотрел на свою обладательницу, как на существо выше всего земного.
Я вспомнила сказки об эльфах, которые мне читала в детстве мать; об их неземной красоте; о долинах, в которых они живут; о землях, которыми владеют, и подумала, что моя внешность вполне могла бы подойти под их описание.
В зеркале позади меня материализовалась черная тень, приняв очертания кошмара каждого из моих снов. Я отметила, что уже научилась не вздрагивать каждый раз, когда он появлялся. На все мое тело обрушилась волна огненного томления. Зрачки стали широкими, а дыхание — прерывистым и тяжелым. Его пальцы коснулись кисти моей руки. Я повернула ладонь тыльной стороной и сжала его руку в своей. Подавшись назад, я склонила голову на его плечо. Спиной я чувствовала его сильную грудь. Опустив глаза вниз, но не голову, я положила его руку на бедро. Пальцы одной его руки медленно скользили вверх. Добравшись до груди, он плавно и резко сжал ее. Из моих полуоткрытых губ вырвался сдавленный стон. Прижавшись ледяными губами к моей шее, другой рукой незнакомец проскользнул к низу живота и между бедер, внутрь. Я моментально взмокла. Огненный огонь летел по венам и пульсировал все ниже и ниже, пока оргазмический стон не прорвался сквозь мое полупридушенное горло.
— Приходи ко мне. Я жду тебя. Я ждал тебя несколько веков. — Полухриплый с придыханием серебристый баритон звучал в моих ушах, а сладковатые запахи зефира, ванили и тления с примесью еще одного — сандала, кружили голову и дурманили в безумном полубреду…
Он исчез столь же внезапно, как и появился. И хоть я и видела лишь себя в отражении, его запахи, ощущение прикосновений и огонь в глубине моего лона доказывали, что он не был видением, что я не сошла с ума…
Надев ночную фланелевую рубашку, я свернулась калачиком на своей постели.
В четыре часа утра я уже была на ногах и передвигалась максимально бесшумно. Я собрала в дорожную сумку некоторые летние и зимние вещи; небольшой запас продуктов, которые не должны были скоро испортиться; документы, включая паспорт; билет на поезд; диплом; достаточное количество денег для того, чтобы прожить в гостинице какое-то время, пока не найду работу.
Я не взяла ничего из прошлого. Меня манило неизведанное будущее, поэтому все детские фотографии, подарки и открытки остались на том месте, где и лежали. Ну откуда мне было знать, что покидаю родной дом навечно? И что лет через сто, когда не будет в живых ни Сары, ни Томаса, и саму квартиру добросовестные риэлторы не смогут никому продать, я обнаружу эти самые открытки, покрытые толстым слоем пыли и паутины, подписанные с обратной стороны: «Моей дочке, Лоре, от мамы в ее шестой день рождения. 23.11.1993».
Оставив записку отцу прикрепленной на холодильнике, где просила понять меня и принять мой выбор, я без сожаления покинула родной дом в поисках приключений, которыми меня вскоре «наградила» Госпожа Судьба.
Пока же меня ждал Иллинойс и город, символизирующий полузабытый роман знаменитого треугольника: Вельмы Келли, Билли Флинна и Рокси Харт (Мюзикл «Чикаго». — примечание автора). Мой роковой и судьбоносный выбор пал на Чикаго.

@темы: Трансильвания: Воцарение Ночи 2016

12:41 

Глава 1 - Отголоски памяти

Ветром коснуться б румянца ланит, Уст целовать твоих пьяный фарфор, Море в груди моей буйной шумит, Волны уносят мой дух на Босфор.
Все герои, события и места действия являются вымышленными и не имеют никакого отношения к реальным лицам. Любые совпадения с людьми и фактами, имеющими место в жизни или истории, случайны и непреднамеренны. Ответственности за возможные найденные в романе соответствия реальной действительности автор не несет. Приятного погружения в жаждущий крови мир. Не оставляйте шеи открытыми. Они уже чувствуют биение Ваших сердец…

Любовь — психическое заболевание, наркотический психоз параноидального типа на сексуальной почве. В острой фазе (влюбленность) вызывается амфетаминовой наркоманией, в хронической — эндорфиновой. Параноидальные симптомы ярче всего проявляются в острой фазе: бред сверхценной идеи, потеря адекватности восприятия, неспособность критически оценивать объект любви (часто сопряженная с агрессией против попыток дать такую оценку) при сохранении возможности здраво рассуждать на отвлеченные темы, эмоциональная нестабильность и тому подобное. Как и другие параноидальные расстройства, возникает чаще в молодом возрасте и протекает с весенне-осенними обострениями. Хроническую фазу часто называют "настоящей любовью" и противопоставляют острой, хотя на самом деле это две формы одного заболевания. Хотя хроническая фаза обычно внешне протекает спокойнее острой, это — спокойствие наркомана, регулярно получающего свою дозу наркотика: стоит возникнуть проблемам с дозой — и абстинентный синдром пробуждает к жизни не менее, а порой и более бурные страсти, чем в острой фазе. Шифр неподтвержденного в конечном итоге ВОЗ заболевания, предположительно - F63.9 по МКБ-10.


I. БЫТЬ ЧЕЛОВЕКОМ

ГЛАВА 1 — ОТГОЛОСКИ ПАМЯТИ

Остерегайтесь снов. Те, кто обитают в них, могут украсть Ваши сердце, душу и рассудок. Они могут заразить Вас безумием.

Полумгла обволакивала меня темным пульсирующим кольцом. С величайшим трудом я могла в ней рассмотреть только стены. От них: каменных, покрытых инеем, веяло холодом и сыростью, которые оседали, сдавливали виски, задурманивали сознание. Своды этой каменной тюрьмы, как казалось на первый взгляд, уходили шпилями в небеса и терялись в облаках, что порождало во мне ощущение немого ужаса. Окружающая обстановка навевала атмосферу Средневековья, и, помимо всего прочего, я была прикована цепями к чему-то жесткому и бесконечно холодному. Также вырезанному из камня. К алтарю…
Мои руки и ноги онемели от обездвиженности, — цепи не давали ни малейшей возможности пошевелиться. Розовый полупрозрачный ситец платья холодил кожу, ежеминутно покрывавшуюся крупными мурашками. Я имела возможность наблюдать за собой со стороны, и, к своему удивлению, отметила, что выглядела года на четыре моложе своего истинного возраста. Озноб касался каждого воспаленного нерва в моем теле, зубы стучали в ритм сердца, а шея ощущала себя непривычно. И через несколько мгновений, когда я окончательно поборола сонливость, состояние ступора и кататонии, я поняла, что распятие на серебряной цепочке исчезло с моей груди.
— Мне холодно. Я устала. Я не могу пошевелиться. Я хочу домой к маме и папе!!!
Святая наивность. Неужели это имело хоть какое-то значение для моих похитителей?.. Я не помню абсолютно ничего: я уснула дома, в своей мягкой постели, а пришла в себя здесь, в холоде и пустоте. С каменных высот навязчиво стекала по капле вода… КАП, КАП, КАП… Звук проникал в голову, разъедая мозг…
Видение походило на воспоминание, фрагмент из прошлого, но в одном я была уверена на все сто: ничего подобного со мной никогда не происходило. Сами собой открылись двери моей тюрьмы. Сначала раздался скрежещущий пронзительный звук, а потом, ненадолго, в открытый дверной проем хлынули яркие и ослепительные потоки. Я запрокинула голову назад, вглядываясь в источник внезапного света. Перевернутая вверх тормашками реальность сбивала с толку, но все же лучше, чем ничего. Черная тень отделилась от яркого мира и сделала шаг во мрак. В это мгновение источник света исчез. Двери закрылись, и, по моим ощущениям, температура воздуха упала на несколько градусов. Некто уже находился рядом. Его перемещение оказалось столь стремительным, что я даже не успела удивиться. Лик его был скрыт туманом. Как я ни силилась, я не могла запомнить его черты, они ускользали от меня в белесых полосах наваждения. Зато запомнились его глаза — черные, хищные, злые, враждебные, нечеловеческие… Демон Ночи, а может, и самой Смерти склонился надо мной, и его рука легла мне на грудь, сжав ее… Холодная, мертвая рука покойника. Запах зефира, ванили и гниения заставлял мое дыхание прерываться от его омерзительно-сладостной вони. Меня резко затошнило.
— Пожалуйста, мистер, я хочу домой…
Ледяные пальцы легонько пробежались по моей нижней губе, заставляя рот приоткрыться, будто выводя огненные узоры на устах, всколыхнув жар, поднимающийся из груди. Омерзение охватило всю меня, когда холодный язык самой Смерти проник сквозь мои губы. Я попыталась закричать. Тщетно. Из горла вырывался только хрип. Полупрозрачному розовому ситцу не удалось оказать сопротивление не-мертвому…
Его руки проникали под платье. Ласкали и терзали. Боль и волны жара сдавливали мой череп. Оргазмические конвульсии летели по венам, заставляя сжиматься и разжиматься каждый нерв тела поминутно. Липкая и теплая масса застывала, оборачивая мое тело в свой кокон. Красная липкая масса. Кровь.
Сдавленный вой вырвался из груди. Его пальцы внутри меня вновь заставили меня хрипеть от боли и наслаждения. Острые когти причиняли невыразимое мучение, вызывавшее улыбку на лице монстра. Личине, запачканной кровью, каждый раз, как он решал найти еще одну невскрытую вену на моем теле. Еще немного живого места в моем лоне. Боль, ни с чем не сравнимая, прострелила висок, когда он вошел в меня. Противоестественно, порочно, омерзительно, убийственно… Но… Я не могла понять, почему после многочасовых пыток мое тело отвечает. Почему кровь летит по венам, сшибая рассудок и все органы чувств, чтобы отдать себя мертвецу. Он жрал меня, он пил меня, насиловал и резал своими чудовищными зубами… И не было на свете ничего более возбуждающего, прекрасного и эстетичного. Омерзение и благоговение сплелись в одно, и сознание вытащило на поверхность, как из шкатулки, имя его, за которое я продала душу, жизнь и тело — Владислав…

***

Я резко подскочила на кровати. Тело было напряжено, как натянутая пружина, и болело, будто я бежала несколько дистанций подряд. Я быстро скользнула рукой по шее. Мое распятие на месте. Слава Богу! Убрав пряди волос, назойливо свисавшие на глаза, я опустила голову. Снова этот сон… Которую ночь подряд он меня изводит… Ничего подобного со мной раньше не происходило, я знала это, я точно была в этом уверена, но кошмар был настолько явственным, будто его сюжет являлся воспоминанием из прошлого. Или из прошлой жизни. Я не могла утверждать…
Ах да, я совсем забыла представиться. Меня зовут Лора. Лора Уилсон. Мне шестнадцать лет. Вместе с родителями, Сарой и Томасом Уилсонами, я живу в Коннектикуте — штате на северо-востоке Новой Англии, в городе Хартфорд. Внешность всегда была подарком, данным мне от Бога. Или проклятием… Светлые русые волосы, волнами струящиеся ниже лопаток, выразительные изумрудно-зеленые глаза, слегка заостренный тонкий нос, полные чувственные губы. Ростом я не выделялась на фоне своих слишком высоких однокурсниц — всего сто шестьдесят четыре, зато за глаза говорили, что моя фигура могла свести с ума даже святого, поэтому моя чересчур религиозная мать покупала мне широкие и просторные вещи, и только втайне от нее, под этот слой огромной и просторной одежды, я одевала топ или футболку и узкие джинсы Райдер, чтобы не позориться перед заносчивыми нордическими красавицами, учащимися со мной на одном курсе в Институте Кулинарии.
До моих семнадцати оставалось всего несколько месяцев, и в этом году я сдавала выпускные экзамены, защищала диплом и шла на свободу — к построению своей собственной жизни и к работе. На своем курсе я была самой юной. Моим коллегам уже исполнилось по двадцать один-двадцать два года. Мне же было лишь шестнадцать, в свое время экстерном я сдала пять классов средней школы.
— Лора, время вставать. В институт опоздаешь!
Это и не удивительно. Часы уже пробили семь тридцать, а я по-прежнему сидела на кровати, одержимая ночным кошмаром, в запутанных мыслях, еще не приступив к сборам.
— Да, мам, поставь, пожалуйста, чайник!
Сегодня физкультура стояла третьей парой, поэтому я надела спортивный костюм-тройку — топ белого цвета с вышитой на нем застывшей в прыжке пантерой, черную спортивную кофту из флиса с рукавом в три четверти и черные узкие леггинсы. Институт не провозглашал дресс-код. Каждый одевался, как ему вздумается.
Чайник жалобно просвистел, оповестив о том, что вода закипела, и, когда я вышла из комнаты, мать уже наливала ароматный земляничный чай в чашки. Следом поднялся отец. В своих пушистых тапочках с зайцами он гордо прошествовал в ванную комнату и закрыл за собой дверь. Сверхострый слух — еще одно качество, за которое я себя любила. Я собрала волосы в высокий аккуратный хвостик и направилась на кухню.
— Лора, опять ты оделась неподобающе!
— Мам, не начинай! — Я поморщилась.
— Истинная христианка не станет выставлять свое тело напоказ!
Она снова завела свою церковную шарманку. Каждый день после занятий я проводила время на службе, а потом исповедовалась за грехи, которых не совершала.
— К тому же. — Мать продолжила тираду. — Если ты хочешь выйти замуж за честного и порядочного юношу, такого, как Дэвид Теннант, тебе нужно бы одеваться чуть поскромней! — Сара Уилсон произнесла слово 'чуть' так, будто в нем было как минимум три буквы 'у'.
— Мама, я не собираюсь замуж за Дэвида Теннанта! У меня нет к нему чувств! — Я окинула мать без пяти минут яростным взглядом. Кроме этого хотелось сокрушить рукой стену, но я удержалась.
— Ах, глупая, глупая доченька моя. — Мать убрала с моего лица прядь волос, выбившихся из идеально ровного хвоста, но я нервно тряхнула головой, и прядь снова вернулась в исходное положение. — Твоя любовь — это не то, что нужно для идеального брака! Он красив, богат, умен, амбициозен… Или ты знаешь иного претендента, идеально подходящего?
В воображении моментально нарисовался образ мужчины, прекрасного чудовища, убийцы и насильника с черными злыми глазами, который красиво издевался надо мной в каждом сне, после чего я просыпалась с ужасающей мигренью, но я вновь тряхнула головой, отправив мысли о нем на задворки сознания, и просто ответила.
— Где-то в мире, наверняка, такой найдется.
— Глупая. — Мать махнула рукой.
Я откусила кусочек от бутерброда с семгой и задумалась. Мать явно перегибала палку, рассуждая об этом ничтожестве, Дэвиде Теннанте. Красив? Едва ли. Рыжий; с омерзительными конопушками, усеивающими все его крысиное лицо; ниже меня ростом, где-то, от силы, сто пятьдесят шесть-сто пятьдесят восемь. Амбициозен? Да. Его эго всегда оказывало определенный эффект на окружающих наравне с количеством нулей после единицы на чеках банковского счета его отца. Умен? Сказки пожилой бабульки. Занудно болтать часами об автомобильных гонках, дабы понравиться такой девушке, как я? Совсем не то. Меня интересовало почти все, кроме соревнований стритрейсеров. Я не понимала, зачем люди сознательно идут на смерть, а потом ропщут на судьбу, что машина, ехавшая со скоростью, превышающей все допустимые нормы, цепляется за бордюр и переворачивается.
Я любила музыку, живопись, поэзию, — весь этот культурный, просветительский и филологический мир; ненавидела точные науки, хотя они мне всегда давались практически даром.
— Мисс Уилсон у нас талант технического ума. — Шутил наш физик по имени мистер Коллтрэйн.
— И гуманитарного. — Добавлял профессор итальянского, мистер Сваровски.
И, возможно, они и были правы. В гранит науки я вгрызалась, подобно Фенриру, поглощающему Солнце. В моей жизни не было места для Дэвида Теннанта, и пределом моих мечтаний не являлось увеличение популяции рыжих конопатых чертей. Я не желала встречать старость, кидая восхищенные взгляды на морщинистого, обрюзгшего Теннанта.
Мать этого не понимала, да и какое ей вообще дело? Я промолчала.
— Ладно, мам, мне пора! — Я чмокнула ее в щеку, тем самым прекращая дискуссию, и отправилась собирать легкий учебный ранец.

***

Мой Институт провозглашал, что важнее хлеба нет ничего на свете. Мудрые профессора; некоторые из них в прошлом — лучшие повара, элита; учили нас постигать кулинарное мастерство с особым рвением, но помимо профессиональных предметов, у нас был и стандартный курс — физическая культура, психология, языки по выбору — итальянский или испанский, английский и литература, история колонизации земель США.
Весь курс собрался на лекцию по психологии. Я успела забежать в библиотеку, чтобы взять учебник, быстро прошла по коридору до аудитории и села за последний стол, который остался единственным свободным. Лекция повествовала о психических процессах: произвольной и непроизвольной памяти. Я уходила в подсознание, медленно, но верно погружаясь в транс, не переставая рисовать в тетради цифру 'восемь', как знак бесконечности.
— Иногда у людей случаются дежавю. Мы будто бы знаем, что должно произойти в определенный момент, и это действительно происходит. Оказываясь в совершенно незнакомом месте, мы узнаем предметы мебели, обстановку, людей…
Эти слова вырвали меня из состояния погружения.
— Профессор, скажите, верите ли Вы в то, что наша память может отсылать нас к событиям из прошлого, которые никогда не происходили с нами в период нашего существования… То есть к прошлой жизни? ..
— Мисс Уилсон, я верю в реинкарнацию! Ведь феномен 'дежавю' попросту не имел бы места быть, если бы мы уже не проживали свои жизни когда-то. Рождаясь, мы обновляемся для того, чтобы вернуть себе свою бессмертную душу, которую теряем с наступлением физической смерти, а когда умираем повторно, ждем своего нового рождения… Итак, продолжим занятие…
Я снова медленно погружалась в недра подсознания. Знак бесконечности в тетради постепенно расплылся, стены раздвинулись, свет погас. Я снова лежала прикованной цепями на алтаре. Он тоже был там.
— Скоро ты присоединишься ко мне в вечной жизни, Лора.
Мужчина вдыхал запах моих волос, словно дикий зверь.
— Отпусти меня, пожалуйста… Освободи мне руки. — Мой голос звучал надрывно и хрипло. Холод сковал тело, обездвижив. — Mea dragostea, Vladislaus. (Любовь моя, Владислав. /рум./ — примечание автора).
Цепи больше не удерживали меня. Но не смотря на то, что мороз пронизывал все тело до костей, я чувствовала согревающее статическое электричество между нами. Против своей воли, я обвила руками его шею и поцеловала в губы. Страсть трещала между нами, как потрескивает обвиненный горящий на костре.
Эта девушка определенно не могла быть мной. Целовать кошмар своих ночей не входило в список моих дел на «сегодня», но… Как наваждение… Мои пальцы проскользнули в ворот его рубашки, расстегивая пуговицы одну за одной, в то время, как он целовал мои плечи и ключицы.
Внезапно лицо его стало демоническим, и я увидела острые клыки. Шею пронзила нестерпимая боль. Я закричала… И… Все исчезло.
Я снова переместилась в аудиторию. Голову разорвал снаряд адской мигрени, тем временем на меня воззрились тридцать две пары глаз. И тридцать третьи — профессорские. Похоже, я кричала и наяву.
— Мисс Уилсон, с Вами все в порядке?
— Да, да. Извините.
Я покраснела и заправила прядь челки за ухо. Лекция продолжилась.
Что я сказала этому мужчине? На каком языке?..
Я сидела, вжав голову в плечи, когда боковым зрением увидела Его в дверях аудитории. Резко сорвавшись с места и не потрудившись извиниться перед профессором, я выбежала в коридор, но, видимо, слишком поздно. Там никого не оказалось.
— Кто ты, черт возьми? Прекрати преследовать меня! — Выкрикнула я в пустоту.
На физкультуре играя в баскетбол, я пропустила три подачи, и меня обвинили в рассеянности. За пару вместо десяти баллов, что считалось наилучшим результатом, я получила всего пять — удовлетворительно.
Я вышла из центральных дверей Института и направилась в единственное место на Земле, где мне могли помочь. И это была не церковь, в которой, по мнению матери, истинно верующему даруют прощение, избавление от кошмаров, и рай, если не в жизни грядущей, то уж точно на небесах.
Я отправилась к психоаналитику.

@темы: Трансильвания: Воцарение Ночи 2016

12:31 

Обложка к книге "Трансильвания: Воцарение Ночи".

Ветром коснуться б румянца ланит, Уст целовать твоих пьяный фарфор, Море в груди моей буйной шумит, Волны уносят мой дух на Босфор.

Дыхание улиц больших городов

главная