10:02 

Мы могли бы вечно так сидеть

Лорелея Роксенбер
Ветром коснуться б румянца ланит, Уст целовать твоих пьяный фарфор, Море в груди моей буйной шумит, Волны уносят мой дух на Босфор.
Жанка — хорошая девчонка. Хотя бы тем, что моя полная противоположность. Жанка высокая, почти два метра ростом, у нее прекрасная фигура — песочные часы, а еще Жанка — загорелая блондинка с голубыми глазами, мечта всех мужчин на земле, и что самое главное — Жанка всегда на позитиве. Как-будто бы при рождении Жанки Солнце специально улыбнулось так ясно, что его луч проскользнул в палату родильного отделения, умилился тому, насколько милый ребенок появился на свет и решил в ней поселиться раз и навсегда. И с тех пор этим лучом Жанка освещает всё, на что кинет свой взгляд, а ее радости и жизнелюбия хватает на то, чтобы спасать души, увязнувшие в пучине депрессии. Души вроде моей.
Сегодня Жанка хочет поплавать, поэтому бесцеремонно будит меня с раннего утра, пока я все еще предпочитаю дремать в блаженных объятиях Морфея, не понимая, какого Аида с меня срывают одеяло и учтиво пихают в бок. Ах ну да. У Жанки же запасной набор ключей, который я сама ей дала. Грех теперь жаловаться. Пока я бурчу что-то невнятное, отправляясь в душ, чтобы окончательно проснуться, Жанка ловко орудует на моей кухне, и, закутанная в банное полотенце, я уже попадаю в теплые объятия ароматного чая и свежего пирога с семгой. Ах да. Вот, в чем Жанка еще — идеал. Чудо-женщина. Она способна есть все, что угодно, не набирая лишнего веса. И опять же в отличие от меня. Я пытаюсь воспротестовать, уже мысленно в голове подсчитывая калории, но только мне стоит открыть рот, как Жанка, подленько хихикая, затыкает мне его куском пирога. И вот, скажите на милость, как на такую сердиться?..
Уже через двадцать минут мы сидим в белом мраморном бассейне, от краев до краев заполненном прозрачной и ярко-голубой, словно Жанкин купальник, водой, по-немому уставившись в небо.
— И давно так? — Я ошалело тычу пальцем в форменное «безобразие» (на самом деле для меня все — безобразие, что не вписывается в мою привычную картину мира; и вот поди ж ты: вампиры, оборотни, колдуны, зомби и путешественники во времени в нее уже давно прекрасно вписались, а вот озеро на небе — нет) над нами.
Жанка пожимает плечами, надвигает поглубже соломенную шляпу на свою золотую во всех смыслах голову, нахально улыбаясь, смотрит на меня из-под темных очков и выдает убийственную фразу:
— Наверное, с тех пор, как я решила, что сегодня будет именно так.
У меня только челюсть падает (и благо не на дно бассейна — есть еще шанс ее поднять):
— Я, конечно, догадываюсь, что ты крута, но ведь не настолько, чтобы менять реальность в угоду своему воображению.
— Ну, а ты придумай другое объяснение, почему сегодня так. А пока не придумала, у меня полное право считать это своей заслугой.
Да и пусть считает. Хрен бы с ней. Я завороженно гляжу на оранжевый закат вверх тормашками, на бассейн, на себя и Жанку, на деревья, на асфальтовую дорогу, такой же асфальтовый тротуар и его прохожих в небе, которое колышется и рябит, словно гладь воды, отражая все, что видит внизу. Перевернутый вверх тормашками мир — воистину странное зрелище.
— Смотри. — Нарушив молчание зовет меня Жанка, попивая красное вино из бокала, невесть откуда материализовавшееся в ее руке. — Вот ты считаешь себя вечным нытиком, что, в каком-то смысле правда, но в каком-то и нет. А ведь, кроме тебя, меня, сколько еще по тротуару у автодороги ходит прохожих? И никто из них не замечает, что вместо неба у нас самое настоящее озеро, которое, вопреки законам гравитации, не стекает вниз, на наши еще не вполне, но уже скоро счастливые головы. И много теряют, надо сказать тебе, мой блистательный нытик.
— Давай ставки что ли сделаем, посмотрит кто наверх — нет. — Мне уже даже все равно на то, что и я пью вино, которого только минуту назад не было ни в моей руке, ни в перламутровой беседке за нашими спинами, ни в бассейне, ни в потайном кармане купальника Жанки, из которого, она, вероятно, вытащила и озеро в небе, и свой бокал вина, и мой до кучи.
— Смотри-и-и-и. — Я еле дышу, но выдыхаю с азартом. По серой, как мое извечное настроение, дороге, идет пожилая женщина в коричневом кашемировом пальто с черным зонтиком подмышкой. Дала бы ей лет шестьдесят, как минимум. Но ее темно-русые волосы по плечи еще не тронула седина, потому создается вполне реалистичное, но все ж таки ложное ощущение, что она чуть моложе своих лет. Женщина остановилась, задрав голову, и примерно минуту взирает на оранжевый закат в водной глади неба, на перламутровую беседку, двух девчонок в голубом и розовом купальнике, деревья, автодорогу, тротуар и прохожих. Затем, всплеснув руками, она легко и быстро сбрасывает с себя тяжелое осеннее кашемировое пальто, открывает свой черный зонтик и принимается плясать, крутя верным защитником от дождя и размахивая им во все стороны, при этом не забывая громко хохотать. Женщина танцует то подскоками на одной ноге по кругу вокруг самой большой лужи, то с размаху влетая в самый ее центр, не пугаясь брызг, то волчком вращаясь вокруг своей оси, крутя зонтик в обеих руках, то кладя руку на его поверхность и вальсируя с ним, словно с кавалером. В каждом ее движении поровну нелепости и грациозности, и пляшет эта чудесная, обласканная суровыми взглядами прохожих, тридцатилетняя женщина, зачерпывая туфлями лужи, поднимая брызги чуть ли не до неба-озера, этот нелепый и чудаковатый танец обрадованной обезьянки, словно богиня.
— Увидела! Надо же!
В немом восторге, я поднимаю фотоаппарат и делаю пару снимков. Разумеется, небо на них выходит обычным — никакого озера и отражений, зато неподражаемый танец случайной прохожей запечатлелся на все сто. Ко мне подходит Жанка, смотрит в объектив, и мы обе отчего-то начинаем смеяться в голос, преисполненные такого счастья, какое называют настоящим и искренним…
Неделю спустя мы сидим на краю все того же бассейна, болтая ногами в воде, по-прежнему, под озерным небом. Если уж Жанке так нравится, пусть будет так. Пусть будет так, как хочет она. Задумчиво глядя вверх, я произношу почти севшим от непонятного счастья голосом.
— Мне снился кошмарный сон.
Уже привыкшая к подобным рассказам Жанка и бровью не ведет, не выдыхает вялое «опять», а бойко интересуется:
— Что снилось, блистательный ты мой нытик?
— Что я проснулась, хожу, живу, работаю, а небо надо мной обычное. И что еще более убийственно, тебя там нет. Нет ни тебя, ни твоего вечного оптимизма, который меня так здорово лечит. Представляешь, какой ужас? Не хочу, чтобы больше было так. Мир, отменивший Жанку, слишком суров для выживания.
На что Жанка согласно кивает, также отдавая себе отчет в том, что мир без нее — досадное недоразумение, отпивает из бокала красное вино и заговорщицким тоном произносит. — То, что приснилось, самое время забыть. А мы… Что мы. Мы могли бы вечно так сидеть…

17.10.2017

@темы: Не закрывай глаза или Кошмарные Сказки 2019

23:13 

Глава 2 - Кто такой Кливер Грин?..

Лорелея Роксенбер
Ветром коснуться б румянца ланит, Уст целовать твоих пьяный фарфор, Море в груди моей буйной шумит, Волны уносят мой дух на Босфор.
Автопилот, что на бешеной скорости нес меня сквозь толпу обнаркоманенных, свихнувшихся в грохоте музыки, простреленных током насквозь в танцах, подозрительно напоминающих приступ эпилептика, посетителей рейва, остановил меня только на выходе из клуба 77. Повеяло ночным и теплым сиднейским воздухом, в котором острым ароматом разлилась приторная сладость. Втянув запах в ноздри, я затормозила, оправила на себе кожанку, сделала несколько шагов от двери в синей, потертой стене с выделяющимися кровавым на ней цифрами 77, и чуть не столкнулась с тремя людьми, застывшими посреди полупустынной ночной дороги, и не в меру громко выяснявшими отношения. В одном из них — высоком и худощавом, как шпала, одетом в неприметный коричневый пиджак, линялые джинсы и такую же коричневую кепку, я безошибочно распознала Колина Манкуси. Дядюшка Колин. Один из лучших друзей отца, практически его правая рука. Человек, который души во мне не чаял, пока я еще была ребенком. «Мелочь Тици» — так он меня называл. Но так как это каждый раз сопровождалось его широкой улыбкой, желанием потискать меня и угостить конфетой, мне и в голову не приходила мысль обижаться на «мелочь». Да и к тому же, мелочь еще не осознает, что слово «мелочь» может быть обидным. Вот и мне было абсолютно все равно. Возле него отиралась Кирсти Энн Макфи. Как и всегда — вызывающая, вульгарная и до невозможности отвратительная. Туфли на каблуке, леопардовая юбка-мини, только подчеркивавшие кривизну ее ног, молодежный топик, из которого торчали наружу все ее омерзительные прелести и розовая кофточка поверх. С ушей ее — невыразимо большие — свисали длинные золотые кольца. Можно было бы еще вульгарнее, да ярко-розовая помада, довершившая ее внешний облик вдобавок ко всему вышеперечисленному, позволила носительнице перевалить за всевозможные пороги, за которыми любой потенциал выглядеть хуже был загублен на корню. В их кругу был еще один мужчина примерно лет под пятьдесят, который ранее был мне не знаком, хотя и вся эта компания была известна мне практически с пеленок. Светлые и уже седеющие волосы, серо-голубые пристальные и глубокие глаза. Одет он был в серый, слегка помятый костюм, да и сам имел весьма помятый вид. Рукава пиджака и белой рубашки были закатаны до локтя, а в руке он держал бокал с белым вином. Весь вид и поза его были болезненно помутневшими в плену алкогольного опьянения, но глаза излучали внутренний свет кристально чисто.
— Кирсти… Ты же знаешь о моих проблемах. Дай мне еще отсрочку. Я не смогу выплатить двести штук к завтрашнему дню.
— Да позволь уже на пальцах его роже с этой блядской улыбкой в совокупности объяснить какое количество чертового времени он уже нам должен эти двести штук, и что Мик не прощает долги. Я уже прямо мечтаю выбить из него все дерьмо его тщедушной душонки пинками по морде. — Прорычал Колин, но Кирсти высоко подняла указательный палец.
— Тише, Кол, нас могут услышать. Физиономию его мы портить не намерены. Пока что. Мик только вчера сказал, что на следующей неделе мы уже вполне сможем приступить к отрезанию пальцев. Пальчик за пальчиком за каждый день просрочки в качестве пени. А до следующей недели он еще милостиво согласился дать ему время. Так что табло его пусть будет в приличном человеческом виде. Муж хочет, чтобы он представлял его в суде. Ты же ведь в курсе, что недавно тело Найджела вытащили по кускам из-под асфальтового гроба, и мой дорогой супруг — первый подозреваемый в убийстве. И он хочет видеть в своих защитниках человека, который ему должен двести штук. Так надежнее. Он просил поберечь мордашку, которая будет его представлять, но также добавил, что для того, чтобы быть барристером, иметь все пальцы на руках ему не так уж и необходимо, так что если он не приступит к выплате в кратчайшие сроки, вскоре мастурбировать для него станет непосильной задачей. А сейчас. Ну что же. Сейчас можешь отбить ему почки. Или селезенку. Что пожелаешь. Все в твоих руках, мой дорогой. — Мачеха обворожительно улыбнулась Колину и села в припаркованную у тротуара машину.
Проводив тоскливым взглядом машину Кирсти, удаляющуюся за линию горизонта, Колин обернулся к своему единственному оставшемуся в ночи собеседнику и сбил его с ног ударом колена под дых.
— Кол, мы же цивилизованные люди. Давай решать дела…
— Заткнись, Кливер, я не в настроении. — Дядя моего детства отмолотил блондина ногами с остервенением, вложив в пинки всю силу своей разгоревшейся злобы, и напоследок пообещал, что если его собеседник не начнет выплачивать долг в обозримом будущем, он — труп. Затем он удалился вслед за Кирсти на своем железном коне.
Я вытащила последнюю сигарету из кармана, пачку из-под которой выкинула еще днем, и закурила, пустив кольцо сизой дымки в воздух. Мальборо. Крепкие…
Этот проштрафившийся должник попал в огромную жопу и валялся в нескольких метрах от меня на тротуаре, виноватый перед моим отцом. Да мы с ним практически близнецы по духу, учитывая в какую жопу попала я. Моя жопа была ничуть не лучше. И при этом отец еще даже не знает об этом. И неизвестно, как отреагирует, когда узнает. Какой пиздец, твою ж… Ночь. Улица. Курю. И побитый блондин на обочине шоссе. А еще говорят красивые мужики на дороге не валяются. Им просто еще по почкам не въебывали, потому и не валяются. Меня настолько занимало мое дерьмо в данный момент, что мне было даже практически похуй, что я впервые с момента моей нежной влюбленности в Гевина, которая давно уже канула в Лету, признала кого-то красивым.
— Кто здесь зажег пожар?.. — Блондин уже превозмог боль и встал на ноги. Нестройной и косолапой походкой в стиле елочки он направился в мою сторону, сверкая ослепительной улыбкой.
Я усмехнулась в нос, докуривая сигарету. — Слышала и более оригинальные шутки о моем цвете волос.
— Умоляю, скажи, что есть закурить.
— Эта была последней. — Я зашвырнула бычок в урну с угрюмым видом. Я абсолютно не была расположена к светским беседам с неудачниками, задолжавшими моему отцу. В своем наркотическом бреду я просрала то, что и у папаши проблем, как оказалось, по горло. Например, подозрение в убийстве. А сейчас Гевин и Кирсти с легкой руки подсунули ему еще одну. В лице его пробывшей несколько дней в отключке дочери, которую тоже, возможно, уже подозревают в убийстве. Если Мик Корелла в ярости — лучше еще больше его не бесить. Столько неприятностей на одну голову в короткий промежуток времени — отвратительный формат.
— Вечер не задался?..
— Ну разве совсем на чуть-чуть побольше, чем твой. — Я невесело усмехнулась.
— Проблемы с парнем?.. — Блондин поднял одну бровь, выжидательно уставившись на меня.
Решив опустить то, что я — подозреваемая в убийстве наркодилера, я вытащила из себя лишь часть правды. — Да. Этот сукин сын подставил меня. Подставил по-крупному. А я ему доверяла…
— Вот, что бывает, когда юнец молод и зелен. Взрослые сознательные люди не подставляют своих женщин. Они скорее подставят себя, но спасут даму своего сердца. — Он все еще нахально ухмылялся, а алкогольный амбре, исходивший от него, заползал мне в ноздри, проникал в мозг.
— Если это была попытка пикапа, то пока на слабую троечку. А улыбке этой твердый кол. Я не из тех. Можешь не надеяться, а то по роже я уже вижу, что ты там себе напридумывал на этот вечер. Я не с твоей планеты, мужик. Когда ты узнаешь, кто я, ты поймешь, насколько далеко тебе стоит от меня держаться.
— И что же за страшное имя таит эта огнедышащая матерь драконов?.. — Не смотря на все, что я сказала вслух о его улыбке, блондин никуда ее не дел, исподлобья весело поглядывая на меня.
Я прыснула в сгиб локтя, но внешне и виду не показала. — Летиция Корелла. Я — дочь Мика, который, как оказалось, бич твоей жизни.
— Оооо… — Разочарованно сник мой собеседник. — Тогда и впрямь не судьба. Я и не знал, что у него есть дочь…
— Нуу, она у него есть, пока не валяется в наркотическом угаре без сознания. Так что серединка на половинку.
— Ну раз так, то, может, добавишь пару ударов за то, что я, негодяй, не плачу деньги честным людям?.. То, что сделал Кол, было совсем не больно. Вон даже ни одного синяка не осталось. — Для пущей убедительности он обвел пальцем вокруг своей физиономии, а в голубых глазах заплясали бесенята.
Я все-таки прыснула со смеху. — Меня не трогают дела моего отца. Его долги — его проблемы. А ты просто какой-то такой долбанутый. Настолько, что кто тебя только терпит.
— Только моя бывшая жена, да и то потому что она — психолог, и я для нее — что-то вроде проекта — шанс искупить свои грехи за то, что она с сыном осталась одна. Ну и сын, потому что ему от меня некуда деваться. Раз уж я еще не успел представиться — меня зовут Кливер Грин.
— И где ж ты живешь, Кливер Грин?..
— У меня квартира над баром Пикколо. Постой, ты хочешь сказать, что передумала?.. — И он снова пустил в ход свою, по его мнению, весьма очаровательную улыбку.
— И не мечтай. Слишком много зла за один вечер. Я просто хочу отвлечься. Подвезти кромешной ночью избитого должника моего отца до дома вроде как должно дать моей карме несколько баллов. Сегодня моя карма в огромной жопе, Кливер Грин. И таких огромных жоп ты еще не видал, даже учитывая, насколько легко вероятно тебе этой своей нелепой улыбкой уговорить юных дамочек вроде меня, только интеллектом, не превышающим интеллект ананаса, на ночевку в твоей койке…

***

Всю ночь пытаясь урегулировать хаос в голове, я провела, блуждая по улицам города, а в шесть часов тридцать минут был открыт бар Пикколо, у которого я оставила припаркованной свою тойоту вечером, когда отвозила этого Грина домой. Я пропустила около шести чашек кофе, и адреналин в крови не позволял мне ни уснуть, положив голову на стол за просмотром трансляции сиднейских утренних новостей, ни вернуться домой. Полагаю, вечерний незнакомец все еще крепко спит, либо уже поднялся на свою работу. Даже в его жизни, полной неразберихи, шантажа, угроз, вечных долгов, было некое подобие стабильности, в отличие от моей. Я не знала, что скажет отец, узнав о том, что, возможно, меня скоро посадят. За преступление, которого я даже не совершала. И я боялась. Я боялась не быть пойманной и осужденной. Я боялась реакции отца. Мик Корелла — демон преступного мира в Сиднее. Мик Корелла не щадит ничьи просчеты. Даже его горячо любимой дочери. Возможно, если бы я с ним поговорила и прояснила ситуацию, подала ему на блюдечке с голубой каемочкой все, что знаю сама: о том, как Кирсти и Патрис задумали упрятать меня за решетку, он бы мне и поверил. Но для этого нужно начать с чего-то вроде: «Папа, привет. Как дела?.. Тут такая херня, что меня ищут полицейские шавки, потому что подозревают в убийстве наркодилера». Начало уже звучит так, что снять с меня скальп вроде бы кажется не такой уж плохой идеей. И успею ли я приступить к правде — такой, какая она есть на самом деле: «Ты ничего такого не подумай. Просто грязи, которую ты зовешь своей женой, надоело мое присутствие в твоей жизни. Она решила меня слить, поэтому подослала свою племянницу, которая подначила недоразвитого головой Гевина убить дилера, который начал выебываться, а потом в коридоре громко произнесла мое имя, так что его, наверняка, слышали все соседи. Ты же мне веришь, папа?» до того, как от меня останется мокрое место?.. Разумеется, я была уже взрослой девочкой, но даже взрослые девочки боятся таких отцов, как Мик Корелла. Больше суда, больше пожизненного заключения, больше тюрьмы, больше самой смерти. Какой есть выход из этого дерьма?.. Какой?.. Выход не шел в голову. Зато к полудню, когда я опрокинула в себя все содержимое кофе-машины кафе-бара, в окончательно осоловевшую от кофеина голову пришла другая мысль. Надо было замести следы. Да. Это было рискованно возвращаться на место преступления, но если не останется ни одной улики, указующей на то, что мужика грохнул Гевин, то не будет и повода в чем-то обвинять меня. Трясущимися руками достав телефон из кармана кожанки, я набрала номер Дентри. Полдень, а этот придурок сонный. И как ему только удается спать, когда он обосрался, совершив убийство СВОИМИ РУКАМИ, а я потеряла покой, даже ничего не сделав, просто попросив достать мне ебучий кокс, не создавая при этом дополнительных проблем.
— Тици, который час?..
— Час решения заваренных тобой проблем. Через сорок минут жду тебя в баре Пикколо в Кингс-Кросс. У тебя есть ровно сорок минут, чтобы встать с дивана, привести себя в чувство и приехать. — Я раздраженно нажала на отбой, не желая слушать возражений.
Он приехал, опоздав на три минуты. Собирался подойти ближе и поцеловать меня в щечку, но я выставила руки вперед и указала ему на стул. Он сел, кажется, целую вечность листал меню, прежде, чем сделать выбор в пользу салата «Цезарь», и, наконец, окинуть меня беглым взглядом.
— Боже. Тици, да ты на привидение похожа. В чем дело?..
Я только покачала головой. Слепому не покажешь, тупому не докажешь.
— Я не спрашиваю, почему ты спал, грохнув кого-то и оставив за собой след, и тебя причины моей бессонницы трогать не должны. Мне нужно знать, где вы оставили труп.
— В его квартире.
— Орудие убийства?..
— В его груди. Мы торопились.
Я попыталась заржать, но вышло слабо. На троечку. — Не буду повторять, что ты — дебил. Полагаю, что это уже ни для кого не новость, даже для тебя. Рискуя всем, я хочу, чтобы ты меня отвез туда. Заметем сраные улики и свалим. Иначе мне пиздец. А если мне пиздец, то я за собой и тебя уволоку, и шалаву Патрис. Если вас и не посадят, я из тюрьмы доберусь до вас и перекрою вам дыхание. Найду способ. Есть у меня пара трюков в рукаве. И ты за рулем. Я всю ночь не спала.
С тех пор, как я пристегнула ремень безопасности, в течение минут двадцати не было слышно ни звука кроме шума двигателя и соприкосновения колес с асфальтом. Первым его нарушил Гевин.
— Я был расстроен, когда ты убежала. Вышел за тобой, пропустив пару бокалов. Ты в это время садилась в машину, а вместе с тобой какой-то мужик. И давно это у вас? Дело ведь совсем не в том, что я тебя расстроил убийством дилера, да?.. Ты давно уже зовешь меня придурком, безмозглым тупицей, и я думаю, что если бы я не доставал тебе кокс, ты бы меня еще раньше бортанула, не правда ли?.. Кто был в твоей машине, Тиц?..
— Не твое собачье дело, Гев.
— Как давно это длится?.. — Он резко вывернул руль на повороте и затормозил так, что по инерции меня швырнуло вперед, впечатало в сидение, а уже потом мы встали у обочины трассы.
— Я не должна тебе никаких объяснений. Особенно в тот день, когда выясняю, что меня посадят из-за тебя, долбоеб!!! Нет нас! Слышал? Больше нет, тупой осел! И в этом ты сам виноват!!!
Всю ночь и утро я пребывала в состоянии подавленности и уныния, а сейчас внезапная волна ярости, спровоцированная выбросом адреналина во время резкого торможения, затопила меня с головой. В нахлынувшем ощущении бессмысленной жестокости я кинулась на источник всех своих проблем. Я лупила его по башке, вцеплялась ногтями в кожу лица до крови, таскала за темные вихры и готова была вонзить в его глотку зубы, как бульдог, и так держать, пока моя жертва, наконец, не остынет. Но в какой-то момент времени меня внезапно отпустило, и я откинулась на спинку сидения. Не знаю, сколько времени прошло прежде, чем мы въехали в Рокдейл на Кинг-стрит. Красиво причесанная улочка с зелеными деревьями и аккуратными домиками, включая краснокирпичный, что находился в ста шагах от нас, могли бы обмануть любого путешественника, но отнюдь не местных жителей, которые прекрасно знали, чем дышит этот пригород.
— Это здесь. — Гевин указал на входную дверь в причудливое наполовину желтое, наполовину розовое кирпичное здание.
Домик для Барби… Барби, которая увлечена амфиташками, спайсом или чем потяжелее. Что тут скажешь. Колыбель цивилизации…
Лестница дома повидала многое за свой жизненный путь. Почти бесшумно мы поднялись на второй этаж. В темноте проскользнули по другую сторону открытой двери, и в такой же темноте прошли из гостиной в комнату наощупь по стенам. На ковре в неясном матовом свете недавно взошедшей Луны, лившемся из окна, темнело багровое пятно запекшейся крови. Труп исчез.
— Какого…? — Только и успела спросить я, когда в комнату с шумом ворвался вооруженный отряд полиции Нового Южного Уэльса.
— Гевин Дентри. Летиция Корелла. Вы арестованы за убийство Далтона Уоррена. У вас есть право хранить молчание. Все, что Вы скажете, может и будет использовано против вас.
Когда наручники холодной змеей обвились вокруг моих запястий, я поняла сразу три вещи. Первое: нас ждали в засаде, и мы пришли прямо в теплые ручки полиции. Второе: теперь я в полной жопе, и это больше не надуманная теория. Третье: даже если я выживу в тюрьме, когда я ее покину, отец меня убьет и скинет мое тело с моста Харбор прямо на дно залива Порт-Джексон…

@темы: Everybody loves Cleaver Greene 2018

17:16 

Лорелея Роксенбер
Ветром коснуться б румянца ланит, Уст целовать твоих пьяный фарфор, Море в груди моей буйной шумит, Волны уносят мой дух на Босфор.
«Я хочу, чтобы ты знала, прежде, чем пойдешь на такой поступок, что я — не только король в высоком замке, окруженном лесом и горами. Я — не только сын Дракона; правитель своей могущественной империи; воин, сражавшийся за светлое будущее своего государства. В сумраке ночи я — ее темный царь. Я — садист и изувер. Я — проклятое создание, созданное из клыков, когтей, жажды горячей крови, вожделения тела человеческой женщины, чтобы согреть мой тысячелетний мертвецкий холод. У меня нет ни рамок, ни границ дозволенного. И если однажды, после того, как ты скажешь сегодня заветное «согласна», тебе захочется закричать спасительное «нет», остановить меня стоп-словом, отринуть всю мою суть и бежать, куда глаза глядят, ты почувствуешь, как виски сдавливает отчаяние, а слова окажутся не в состоянии вырваться из груди, потому что для этого будет слишком поздно».

@темы: Трансильвания: Воцарение Ночи 2016

14:15 

Капуста

Лорелея Роксенбер
Ветром коснуться б румянца ланит, Уст целовать твоих пьяный фарфор, Море в груди моей буйной шумит, Волны уносят мой дух на Босфор.
Всю ночь не спал, настежь распахнув все окна, имеющиеся в доме. Думал: скоро спасительный рассвет, и можно будет выдохнуть спокойно, ибо ночь темна и полна ужасов. Бесконечных кошмаров, от которых трудно дышать. Спрашивал себя, когда стал настолько чувствительным, вжившись в шкуры, кажется, тысячи и одного злодея в самых дерьмовых проектах, которые только возможно было изобрести?.. Думал: вероятно, всегда таким и был. Обнимал стройный силуэт жены и представлял себе, что это и должно быть счастье. С утра совершенно не удивился еще трем письмам, уютно занявшим все свободное место почтового ящика, с приглашением на пробы в Штаты. Не удивился, просто, не вскрывая, выбросил их пачкой в мусорный бак. Хватит с него этого дерьма. Устал от клише. Устал от того, что все в нем видят злодея. Верил, что он — хороший человек. А на этом зиждились все киты его жизни. Отер пот со лба, вернулся на кухню, еле нашел в своем же холодильнике позавчера купленные авокадо (не без помощи жены, которая, кстати, тот еще ангел-хранитель; не представлял, как без ее чуткого руководства вообще хоть что-то найти в этом доме), позавтракал. Долго выбирал рубашку для поездки на Фестиваль Писателей Байрона. Остановился на синей. Был счастлив и готов проводить время с детьми, ведь сегодня состоится не только презентация его второй книги, а и мастер-класс, на котором он будет учить детей рисовать. Представлял, как будет выводить линии на холсте черным маркером и видеть счастливые до умиления маленькие лица благодарных слушателей и зрителей. Думал: так лучше. Думал: это я и есть. Обрадовался внезапно, как в детстве, когда получал леденец от тети, бесшумному скольжению Ауди по асфальту. Сидя за рулем под «Lifelines» группы A-HA, думал: такая она и есть жизнь. Сложная, порой грустная, горько-сладкая, настоящая…
Не прогадал, подумав о благодарных слушателях. Море взрослых и заинтересованных лиц поклонников, море детских и восторженных — их детей, которым еще неизвестно понятие «поклонник», и пока что все, что они слушают и видят, что их восторгает, обозначается одним несложным словом «нравится». Читал им отрывки из книги, перестраивая голос на тембр ребенка, на тембр хриплый — жутких злодеев, а они закрывали глаза, чтобы спрятаться, или громко смеялись. Рисовали увлеченно, повторяя каждое его движение по холсту. Такие счастливые — и его сердце наполнили своим светом. Которого, порой, чертовски мало в этой жизни. И только в глазах счастливых детей его сполна. Море радостных, лучащихся радостью глаз — взрослых и детских. Среди этого моря зацепился за кофейный оттенок злых. Зрительница была бледна, не улыбалась, сидела, держась рукой за правый висок. Верно, мигрень. Красное платье в пол с декольте — выглядевшее в данной атмосфере, как минимум, странно, как максимум, абсолютно чужеродно, рыжая коса, заплетенная на правую сторону, длинные серьги. Красное пятно злобы на празднике жизни. Слегка закружилась голова, и стало так противно, как только бывает, когда кто-то прошел по твоей могиле. Старался не обращать на нее внимание, да даже отводя взгляд, видел оттенок кофейный и злой.
На автограф-сессии и во время фотографирования улыбался людям как-то вымученно. Вот ведь будет с таким выражением лица пестрить в ленте бесконечных фото в ненавистных социальных сетях. Дерьмо, да и только.
Красное пятно оказалась последней. Дождалась, пока в зале не осталось ни одного ребенка, ни одного взрослого. Когда подошла, повеяло неестественным холодом. Сразу же замерз, невзирая на жаркое австралийское лето в разгаре.
— Дайте автограф. — Улыбнулась чересчур противно и искаженно. Пожал плечами, поставил подпись, но избегал прикосновения к собственной открытой книге. Будто бы она была в состоянии одним контактом заразить чумой.
— Идем домой. Прошу. — Звонкий вскрик вонзился ему в висок так, что все вокруг на мгновение застлало темной пеленой.
— Простите, но Вы о чем.? — Не успел договорить. Рыжая Бледная вцепилась тонкими и острыми пальцами, как деревянные сучки, в его запястье.
Домой… Туда, где разрезают высоту черные шпили древнего замка. Туда, где горы своими пиками взлетают высоко в небо и искрятся под полуденным солнцем. Солнцем, которого ему, проклятому созданию Ночи, никогда не лицезреть. Что за странная на нем одежда? Когда это он предпочитал синий черному? Впрочем, не важно. Поднял глаза на жену, спросил: Где ты была три года?.. Представляешь хотя бы, что мне пережить пришлось?.. Потупила взгляд, не отпуская его руки, извинилась, сказала, что обстоятельства вынудили. Не винил ее абсолютно. Знал, какими сложными бывают обстоятельства. Спросил:
— Почему сразу не сказала, что это ты?.. Всю презентацию (какую презентацию — понимал смутно) смотрел на тебя, не понимал, почему проваливается куда-то на дно, а мир вокруг вертится, желая поглотить в свое гнусное чрево.
Не ответила, коснулась его щеки. Видя тонкое и бледное запястье рядом, чуял сладкий запах живительной пищи. Готов был вспороть эту кожу зубами и высосать все без остатка. Сказал: ты всегда так действуешь на меня. Жена кивнула. Знаю, мол, давно тебя уже изучила. Сказал: извини, что прекратил поиски дочери. Не знает, что на него нашло. В ярости теряет над собой контроль. Мы никогда не перестанем ее искать. Согласна?..
Конечно, она была согласна. Был рад за последние лет пять впервые увидеть ее искреннюю улыбку.
Еще раз, уже на октаву тише произнесла: Идем домой. Прошу.
Кивнул. Тогда жена отпустила его запястье. Жена?.. Постойте, что?.. В висках грохотал пульс. С ума сходил от увиденного. Не понимал, где заканчивался он, а начинался тот, другой. Смотрел на бледную руку с тонкими, молочно-бледными и крючковатыми пальцами, лежавшую на столе, как на ядовитую змею, готовящуюся к прыжку. Пытаясь вспомнить, кто он есть, в сердцах во все горло вскрикнул на ширину пустого зала. — Проваливай! Не желаю тебя видеть!
Рыжая Бледная напоследок коснулась указательным пальцем его указательного пальца. Потянулась из-под ногтя черная, шелковая и прозрачная тень. Так вся и выдернулась. Наблюдал в немом изумлении, как она удаляется по залу, вся в красном, а рядом с ней идет некто в черном плаще с забранными в хвост в заколку длинными черными волосами, положив свою когтистую руку ей на талию. Когда они вышли, принял для себя единственное верное решение: будет пить снотворное на ночь. Еще не хватало, чтобы сны, для которых отведено ночное время, являлись галлюцинациями днем посреди Фестиваля Искусства, имитирующего Жизнь.


22.09.2017

@темы: Не закрывай глаза или Кошмарные Сказки 2019

13:09 

Просьба об очищении.

Лорелея Роксенбер
Ветром коснуться б румянца ланит, Уст целовать твоих пьяный фарфор, Море в груди моей буйной шумит, Волны уносят мой дух на Босфор.
...— Вот же черт. — Оказывается, я произнесла это вслух, когда, переливая смесь из пробирки в пробирку, случайно пролила часть на ковер, в котором отрава, предназначение которой — растворять вампиров, незамедлительно оставила дыру внушительных размеров. Я, вероятно, самый косолапый алхимик на земле. Или же просто стресс и раздражение зашкаливают во мне с такой силой, что выплескиваются в виде трясущихся рук, выросших будто бы из задницы. А ведь еще вчера казалось, что с их местоположением все в порядке, но уже сегодня мои руки в полной жопе, как и целая куча людей. Моя безмозглая ученица, ее еще более безмозглый экс, я, Зел, ну и все остальные, кто посмеет попасться на глаза Ксандеру. Сказать, что он не одобрил их грязное свидание — ничего не сказать. Свое я еще не успела получить, но уже скоро. Она свое уже успела получить, я перепугала ее скоропалительным ритуалом с передачей метки, и теперь она с тяжелыми вздохами мечтательно посматривает на все веревки в этой пещере, которые только может найти, и грезит о суициде. Дебилы. Какие же они дебилы. Встретиться полтора года спустя, и вместо того, чтобы спросить друг друга, как дела, что нового, обсудить события, прогноз погоды — нет же. Им надо свой зуд утихомирить, как и обычно. Если Мессир сегодня ногой не раздавит мне череп — это будет чистой воды везение.
Поглощенная своим раздражением, я заметила, что кто-то возник на пороге моей комнаты не сразу. Вот и оставляй дверь открытой. Подняв голову, я почувствовала, как ярость закипает в венах, а в голову бьет огненной волной пожар. Как только наглости хватило...
— Хотела бы убить, давно бы убила. — Жалкий королек мира этого оборонительно поднял руки, чересчур пафосно одарив меня широченной улыбкой. Дешевизна. На что она только клюнула. На трагически черные одежды, жиденький конский хвостик, вечно депрессивную мину и перебор с артистизмом. Хотя, возможно, все еще проще, животнее и примитивнее. — Я не с войной. Не надо этих выходок в стиле Дэны.
— Выходок в стиле Дэны?.. — Я даже расхохоталась, правда излишне грустно. — У меня в руках вампирский растворитель. Сам хлебнешь или помочь, мразь?.. Знаешь, как твоей зазнобе влетело? Она теперь твои укусы долго помнить будет. И не потому что они такие уж болезненные. Я ее просто исхлестала по ним до крови. Не смог не взять ее, да? Из-за тебя она теперь через все ужасы дедовщины проходит и немеет при мысли о том, что я с тобой сделаю, и молит всех Богов, чтобы ты сбежал подальше. А ты вон как. Сам пришел и искать не надо. Иди сюда, милый. Угощу вкусненьким.
Я сорвалась с места и дернулась в его сторону, держа флакон с растворителем, как холодное оружие. Затаенный страх блеснул в глазах не-мертвого. Оба меня боятся. Вот и правильно делают. Граф быстро взял себя в руки. Ненавязчиво оттолкнув мою руку с флаконом от своей рожи, он со сталью в голосе произнес.
— Проведи меня через очищение от грехов. Если все закончится удачно, я стану человеком, и она сможет выбрать меня, прожить смертную жизнь, и мы умрем вместе. Больше никакой крови, убийств, высасывания жизни из нее. Я стану лучшим человеком, чем когда-либо был. Ради нее. Тебе не нужно будет сводить ее с Виллипетом или кем-либо другим, а она с радостью будет служить тебе и обучаться стратегии боя, магии, чему угодно, ей просто для спокойствия нужен я рядом. А если не получится из этой идеи ничего, у тебя будет прекрасный шанс поглумиться над трупом жалкой твари ночи. Давай, сделай это. Ты выиграешь в любом случае. Сделай это, драконья сука! Я не могу... Я не хочу без нее жить! Верни мне ее. Без нее нет смысла ни в чем.
Слеза застыла в черном и мертвом оке, так и не скатившись по щеке. Он контролировал себя, хоть и с трудом. А я, если честно, была поражена... Зачем мертвому и счастливому своим существованием, отказываться от силы, от крови, от власти. Он ведь потеряет все, чем дорожит. Все, что ценит в своей не-жизни. И все-таки он реально хочет этого. Без фарса, пафоса и шуток. Ради нее. Я всегда им завидовала, а в этот момент испытала укол зависти на уровне сердца еще сильнее, чем обычно. В каждой пикировке я низводила их чувства на уровень не выше постельного, но каждый раз они словами и действиями доказывали, что то, что они испытывают — больше их самих. Мессир бесился и ненавидел. Но в этой истории его судьба — быть третьим лишним. Навечно. Если им и не удастся быть вместе — они умрут в попытках.
— Ты сдохнешь. Это даже не вопрос, а факт. Люди с меньшим количеством грехов не выдерживали эту процедуру. А ты весь из зла и порока. Жить надоело?..
— Это не жизнь. Жизнь была с ней вчера. На помосте и на озере. Я умру за шанс снова к ней прикоснуться. Я рискну не выдержать. В этом больше смысла, чем сидеть и ничего не делать. Пожалуйста...
В его глазах стояла такая тоска и мольба, что я только раздраженно выдохнула и, со злобой отпихнув его в сторону, дала круг по комнате. Две жалкие канючки. Прямо выкованные друг для друга. Дэна, пусти меня к нему! Дэна, дай мне ее! Развели тут кружок юных Шекспиров.
— Не боишься, что даже если выдержишь, мне просто будет проще тебя убить, а ты все равно ее не получишь? Я хочу, чтобы она вышла за Аарона не только потому что он — человек. А потому, какой он человек. Ты же так и останешься гнидой вонючей, только без своих сил и бессмертия.
— У меня нет ничего, кроме надежды на остатки твоей порядочности. Пожалуйста. Я отрекусь от титула. Подаришь его, кому угодно. Найдешь этому миру достойного короля.
— Неужели я слышу, как Владислав Дракула умоляет? Воин, палач, вампир, колосажатель. А словно тринадцатилетний парень, впервые влюбленный.
— Она и была моей первой любовью. До нее я знал только боль. Она изменила меня. Мне больше не нужно бессмертие в одиночестве. Лучше полсотни лет с ней, чем тысячи наедине с голыми стенами. Я слишком уст...
Он даже договорить не успел, как в комнату влетела обсуждаемая, не обратив на него ни малейшего внимания и ринувшись сразу ко мне. — Ты — полоумная бабища! Вот жаль, что я тебя, как жабу, не удавила во сне. Элеостар показала мне голову Эйдена!!! Есть в тебе хоть что-то от человека, гадина?!! Уже второй мой друг...
Она не договорила, просто бросилась на меня с кулаками. Я молниеносно отразила ее удар и впечатала тонкую фигурку в стену, тихо и сладко прошипев ей на ухо. — Эйден, Морган... Вообще не о том сейчас думаешь. Посмотри, кто здесь у меня. Паучок приполз за своей глупой мушкой. Гляди — сразу обо всех забудешь, кроме своего нежного гостя, к чертям собачьим.
Увидела. Онемела, распахнув рот. По инерции я ощущала, как забилось и затрепыхалось маленькое сердце в ее груди. Любовь, страх, желание, нежность, паника. Эта пташка чуть сознание не потеряла. Не удивительно. После всех моих вчерашних обещаний разорвать его на части, он тут, в комнате. Моментально мысль об убиенном Эйдене телепортировалась из ее головы в небытие. Вскрикнув, она вырвалась из моего захвата и ринулась к нему. Тоже с кулаками. Я аж окосела от такой сцены. С ней явно случился припадок. Она кричала истошно проваливать отсюда, била его кулаками в грудь, поминутно оборачиваясь на меня с затравленным взглядом, с застывшими на глазах слезами.
— Почему ты еще здесь? Почему не за тридевять земель, проклятый? Почему ты на пороге этой чертовой пещеры? Сумасшедший. Сумасшедший. Больной. Ненормальный.
Ой все. Мне пора налить себе кофейку и устраиваться на кушетке Дерана с красивым и классическим фейспалмом. Драма затянулась.
— Утихомирь свою бабу. У меня башка от недосыпа болит, а она еще орет так, будто я вас тут режу, как минимум. — Скривилась я, но ему уже не нужно было подсказывать. Он сжал обе ее ладони в руке, второй притянув за талию к себе. Возложа голову на его грудь, она перестала истерить. Согрелась, вопреки всем законам физики, присмирела. Человек ненормальный, только пока его никто не обнимает. Заткнулась, и то ладно. Слава всем святым. Еще вопрос, кто кого терпит. У этого Славика железные нервы, раз он выдерживает все эти сопли, и еще и умереть готов, лишь бы вернуть их драматичную обладательницу в свою бессмертную, лишенную проблем жизнь. И этот, и Ксандер... Миры готовы положить, лишь бы завладеть этой истеричной пиздой. Мне, видать, члена не хватает, чтобы мыслить, как мужики и понять, какого черта ради психованной, эмоционально подорванной девицы разжигать войны миров.
Деликатно отвернувшись, не желая лицезреть слюнообмен парочки, видимо уже решившей, что они дома и в безопасности, и можно снова приступить к излюбленному дельцу, я ледяным тоном процедила.
— Я сотру ей память о том, что она тебя сегодня видела. Я говорю тебе «нет» в ответ на твое предложение, потому что, будем честны, ты сдохнешь от очищения, а твоя бешеная голубка разнесет наш прекрасный мир вдребезги от отчаяния. Ты сейчас проваливаешь к себе домой подобру-поздорову, пока еще все конечности принадлежат тебе и сохраняешь в памяти полезную мысль о том, что Дэнелла Тефенсен — не совсем уж падшая дрянь, как вам обоим кажется. Но вы будете порознь. Как я сказала и сделала. Прощайтесь. Я не позволю вам быть вместе никогда. Никоим образом. Я не дам вам ни умереть, ни быть вместе. Считайте, что это самая мучительная и садистская пытка из всех возможных. И даже больше озер в вашей жизни не будет. Последнее объятие, и вы расходитесь навсегда. Такова моя воля, и только тогда никто не пострадает.
Слова мои звучали, как металл, но они же ядовитой змеей и укусили меня в самое сердце. Лора рыдала взахлеб, не желая его отпускать, обхватив обеими руками за талию, как последнюю надежду. Он же гладил ее по волосам с обреченным и потерянным выражением на лице. А я, как и всегда, была их судьей и палачом. Поневоле, но влюбленным нет дела до обстоятельств. Я оставалась вечно виноватой. И в этом было мое проклятие...

Л.Роксберова — «TBA» — 20??

13:08 

Глава 1 - Одной ногой в пропасти

Лорелея Роксенбер
Ветром коснуться б румянца ланит, Уст целовать твоих пьяный фарфор, Море в груди моей буйной шумит, Волны уносят мой дух на Босфор.
— Ты его достал, Гевин? Мать твою, ты его достал? Скажи хоть что-нибудь, долбоеб, иначе я тебя задушу. Господь Всемогущий, я проспала три дня. Я заставить себя оторваться от кровати не могла три ебаных дня. Сон сменялся новым сном, там за мной гнались серые блядские волки, Гевин, а в те периоды, когда я умудрялась оторвать свою задницу от койки, я жрала как не в себя. Если ты и сегодня не принес его, Богом клянусь, тебе пиздец. Ты слышал? Тебе П-И-З-Д-Е-Ц!
— Принес. Прекрати визжать, Тици. Твой чудесный голос — настоящий дар. Он в состоянии переорать всех вместе взятых музыкантов на рейве.
— Слишком шумно. Идем в туалет. — Я изо всех сил дернула его за руку, и мы двинулись сквозь толпу по направлению самого загаженного и злачного места ночного клуба 77 в Сиднее. Был бы шанс, я бы ее оторвала. Руку в смысле. Прекрасная компенсация за отсутствие кокса в течение недели и ломку вследствие этого, но у меня слишком кружилась голова, а губы пропитались горечью настолько, что языку было противно прикасаться, а еще я с трудом отличала иллюзии от реальной действительности. Не важно, что будет дальше между мной и Гевином. Мне нужна доза. И больше по правде нихуя мне не нужно. Особенно Гевин.
В мужском туалете на меня рыкнули два здоровенных амбала, я лишь ограничилась тем, что показала им средний палец, позволяя Гевину закинуть меня в одну из вонючих кабинок и закрыть дверь на щеколду.
— Ну и вонь. — Я брезгливо скривилась и напрасно попыталась рукой разогнать зловонный воздух.
— Тебе нужен кокс или аромат фиалок, лебяжьи перины и сраный принц на белом коне? — Приподняв левую бровь, Гевин вытащил из кармана один из пакетиков с белым порошком и приступил к процессу его открывания.
— Дай сюда, твою мать. Безрукий. — Я вырвала у него пакет из рук, с грохотом опустила крышку унитаза и дрожащими руками насыпала три белоснежных дорожки. Вытащив из кармана кредитку, как могла, я попыталась придать косым творениям рук своих мало-мальски годную ровность и с чувством, с толком, с расстановкой по очереди вдохнула каждую из них в ноздри. Раз, два, три… Десять. Я с шумом выдохнула и рассмеялась. — Малыш, ты у меня просто чудо. Извини, что сорвалась. Я умею превращаться в худшую версию себя. Поцелуй меня. Ну же.
— Ты ненормальная, Тици. — Он громко рассмеялся и рванул меня за руку на себя. Вдавив меня в стену, он принялся целовать мою шею, слегка прикусывая чувствительную кожу. Я закрыла глаза, покуда красные круги перед глазами не стали медленно тускнеть. Рукой я вцепилась в его черные, короткие, растрепанные волосы. И уже готовая к тому, чтобы заняться с ним разнузданным и откровенным сексом в ночном клубе 77, я внезапно услышала тираду, вывалившуюся, как мерзкий и скользкий слизень, из пасти моего парня.
— Я не знаю, как буду оправдываться перед твоим отцом, Летиция Корелла. Парень, который мне продал кокс. В общем… Он хотел сто штук, а у меня было только семьдесят. Я… Я разобрался с ним.
Не веря своим ушам, перекрывая рев ярости внутри и рейва снаружи, сузив глаза в щелки и оттолкнув придурка от себя, я с пламенем выдохнула. — Ты что, блядь, сделал?..

***

— Ну же, любимая, чего ты так взвелась?.. Будто бы кому-то есть дело до этого сраного наркодилера. Одним больше, одним меньше, Тици, прекрати. Послушай.
Я сжала руки в кулаки, уже готовая выдыхать пламя. — Нет, это ты меня, блядь, послушай. Мы ходим по грани, ты это осознаешь?.. Одно неверное движение. Одна ошибка. Один шаг за черту. И всему крышка. Просто крышка. Успокой меня, и скажи, что ты ездил к нему один и подчистил за собой…
— Если ТОЛЬКО ЭТО тебя успокоит, Тиц, то, боюсь, у меня для тебя плохие прогнозы. — Гевин вжал голову в плечи и заметно ссутулился, будто бы ожидая удара. Он знает, дохлый пес, что дочь Мика Кореллы лучше не раздражать. Я никогда не была простушкой. Такой, каковыми являются все слабые девчонки нашего времени. Я в десять лет была в состоянии надрать задницу шестнадцатилетним, а уж сейчас поломать ему его уже всхлипывающее ебалко и вообще казалось прекрасной перспективой, учитывая, как сильно он подставил и меня, и моего отца. Я уже знала, что он мне ответит. Он ездил за коксом с ней. С этой тупой, но внешне похожей на меня похлеще сестры-близняшки, потаскушкой Патрис Энн Макфи — племянницей Кирсти *Долбаная Мачеха* Энн Макфи. Нет. Назвать ее по фамилии отца я даже при большом желании не смогла бы. Она отравляла все вокруг своим присутствием. И я искренне надеялась, что однажды она подохнет, как раненая собака в канаве. Единственным положительным в ней качеством (для нас же сейчас просто катастрофическим) была ее безмерная любовь к племяннице Патрис. Если нас прижмут за убийство наркодилера, а Гевина и рыжую бабу, выходящих из дома убиенного, наверняка, не раз и не два заприметили его соседи, и возникнет резонный вопрос, кто же на самом деле расправился с несчастным: Патрис Энн Макфи или Летиция Корелла, Кирсти *Долбаная Мачеха* предоставит прекрасные алиби любимой племяннице. Положив руку на Библию в суде, лицемерка провозгласит, что в вечер смерти наркодилера Джона Доу, у них с Патрис был чудесный семейный ужин, полный розовых соплей и пляшущих единорогов, а в смерти несчастного бедняги (которому она невообразимо сочувствует и докажет это потоком крокодиловых слез прямо в зале суда) виноват бедняга Гевин и впутавшая его в гонку за кокаином, испоганившая жизнь злосчастному парню, паршивая овца своего ягнячьего невинного стада — Летиция Корелла. Паршивая овца, поехавшая по наклонной еще со школьных времен. И никакое ее усердное воспитание оказалось не в силах сделать из меня человека. Я — девушка Гевина. Я — человек, у которого есть причины находиться рядом с Гевином, толкать его ехать за коксом и заметать следы, если ситуация стала стремной. А у Патрис есть весомое алиби. Патрис — золотая девочка. Патрис — любимый ребенок. А я — шпана, которой самое место в тюряге, чтобы не закладывала отцу больше каждого из любовников этой потасканной дешевки, которую он посмел просить меня называть матерью в самый первый день, когда она ввалилась в этот дом, а я ответила с вызовом отцу — криминальному авторитету Нового Южного Уэльса — что не бывать этому никогда…
Мои размышления прервал совсем размямлившийся Гевин. — Мы ездили с Патрис. Ты не вставала с кровати, я не мог взять тебя с собой, а когда этот жулик заломил непомерную цену…
— Дай догадаюсь… Ты стоял и мямлил, как сейчас, думая о том, где еще взять денег, а твоя подружка детства, племянница твоей золотой Кирсти, намекнула тебе его грохнуть и дело с концом. Ты не подумал, что Кирсти чертовски неудобно мое присутствие в ее жизни с отцом, нет? Я ведь сдаю ему каждые ее потрахушки. Ты не подумал о том, как они с Патрис, наверняка, сотни раз думали о том, как чудесно будет убрать меня из жизни отца за решетку?.. Тупой идиот. Кретин. Я бы могла понять, если бы ты поступал нарочно. Но ведь ты — такой наивный болван, что по сравнению с тобой баран покажется мировым философом. Ты — безвредный, никчемный и непроходимый. Которого очень легко подтолкнуть на мрачное дельце. И делать-то ничего не надо для этого. Достаточно сказать: «Гевин, уработай говнюка», и Гевин уработает насмерть. Так ведь все и было, да?.. А потом она еще в коридоре что-нибудь смачно проорала, чтобы привлечь к Вам внимание, и когда гребаного Джона Доу отыскали мертвым, уже поняли, кого и где надо искать. И поправь меня, если я ошиблась в одной из мельчайших деталей.
— Тици. — Он примирительно поднял руки вверх. — Ты очень строга к Кирсти. Я все понимаю. Я понимаю, что твоя мама умерла, когда тебе было шесть лет, но ты даже не пробовала понять и принять ее. Она — хорошая женщина. Она пытается тебе понравиться изо всех сил, но ты даже шанса ей не даешь. А с этими голословными обвинениями ты и вовсе перешла черту. Тебе везде мерещится теория заговора. А ведь даже та самая Патрис, та самая мерзавка Патрис, которую ты сейчас обвиняешь в том, что она пыталась подвести тебя под тюремный срок, она тоже тебя любит. И она говорит об этом вслух, не скрываясь.
Сказать, что мне стало дурно, и земля начала разваливаться подо мной, уходя из-под ног — ничего не сказать. Кафельный пол туалета внезапно стал жидким, как желе. — Когда и где Патрис Энн Макфи говорила вслух обо мне, отвечай, сопляк, или ты влип по полной.
— Ну она сказала об этом, когда мы покинули квартиру мертвого наркодилера…
— Что сказала эта долбаная дрянь, отвечай!!! — Я подошла вплотную к Гевину и ласково сжала его тонкую шею рукой, впечатав его голову в дверь кабинки, с каждой секундой сдавливая все сильнее. — Я — все равно уже ходячая мишень. Жертвой больше, жертвой меньше. Плевать. Если не ответишь — я удавлю тебя, как новорожденного слепого котенка. Ничто во мне не дрогнет, Гевин. Не взывай к лучшим годам совместной жизни.
— Она сказала… — Гевин хрипел, задыхаясь в бессилии. Моя рука для любого противника становилась мертвой петлей в момент, когда я алчно, страстно желала кого-нибудь удавить. — Она воскликнула, что Гевин Дентри и Летиция Корелла — лучшая пара на земле, и поцеловала меня в щеку. Она любит тебя, Тици…
Святые угодники. Я больше не слушала околесицу, которую нес этот наивный придурок. Отшвырнув его на кафельный пол, я вышибла ногой дверцу туалета и побежала. Так казалось легче до поры до времени. И пока я бежала, в голове занозой, в которой притаился яд, пульсировала простая и понятная мысль: «Мне пиздец». Успокаивала только вторая, прилетевшая вдогонку: «Если мне пиздец, то пиздец и Гевину, и Патрис, и низкопробной дешевке по имени Кирсти Энн Макфи»…

@темы: Everybody loves Cleaver Greene 2018

13:02 

На границе Лимба и Второго Круга.

Лорелея Роксенбер
Ветром коснуться б румянца ланит, Уст целовать твоих пьяный фарфор, Море в груди моей буйной шумит, Волны уносят мой дух на Босфор.
Прорастают из мглистой пыли угли красные — Зла Цветы,
Оставляя тропинку пепла, по которой идет Печаль,
Надо мною сомкнулись тенью своды в Лимб, за которым ты,
Волны Стикса мне моют ноги, я на голос бреду в мистраль.

За пределы Второго Круга, хоть разбей руки в кровь — нет пути,
Путь лежит мимо душ безымянных. Волны Стикса скрутились в спираль.
Розы Скорби взвиваются выше, им уже удалось оплести
Золотые Ворота в небо, драгоценный Святой Грааль.

Вот тебе мой серебряный геллер. Стой, Харон! Мою плату прими!
Провези через Лимб, через Похоть, через Жадность, Обжорство и Гнев,
Проложи сквозь тела душ пропащих путь к тому, кто при жизни был мил,
За стеной его голос. Спасти дай от забвенья его разум мне.

А Харон поглядел безучастно и прокаркал мне хрипло в ответ:
Не возьму ни алтына. Ты знаешь, отчего скорбь влачит вверх твою.
В мираже разум ТЫ потеряла, в водах Стикса на тысячу лет,
Ну а он со своими родными отдыхает спокойно в Раю.
13.08.2017

@темы: Летопись Смутных Времен 2014

20:09 

Твой след

Лорелея Роксенбер
Ветром коснуться б румянца ланит, Уст целовать твоих пьяный фарфор, Море в груди моей буйной шумит, Волны уносят мой дух на Босфор.
Построен был наш темный рай
Кровавым вальсом на стекле;
Живи, любовь, не умирай,
Миллионы лет.

Во Тьму и в зной, через года
Ненастных стуж и в Свет,
Со мной останется всегда
Твой след.

И пусть прольется кровь с небес,
Пусть оросит уста,
В грехе, но помня о тебе,
Останусь я чиста.

Пускай под рев валторн гремит
Моя любовь,
Несокрушима, как гранит,
Вечна, как кровь.

18.06.2017

@темы: Летопись Смутных Времен 2014

12:38 

Моя Святая Вечность

Лорелея Роксенбер
Ветром коснуться б румянца ланит, Уст целовать твоих пьяный фарфор, Море в груди моей буйной шумит, Волны уносят мой дух на Босфор.
Отравлен разум лихорадкой,
В жару и судоржной борьбе
Мне душит горло болью сладкой,
Напоминая о тебе.

Все то — в унылом быте скучном,
Что я клялась себе забыть,
Но сны томлением бездушным
Рутины рвут привычной нить.

И снова, как в старинной сказке,
Являешь лик свой безупречный:
Сталь вороненая волос,
С горбинкой острый, тонкий нос;
Сквозит под золоченой маской
Обсидиан жестокой ласки —
Твой взгляд — моя Святая Вечность.

20.04.2017

@темы: Летопись Смутных Времен 2014

20:34 

Дыхание улиц больших городов

Лорелея Роксенбер
Ветром коснуться б румянца ланит, Уст целовать твоих пьяный фарфор, Море в груди моей буйной шумит, Волны уносят мой дух на Босфор.
Я – фотограф. Не в том смысле, что я этому обучена, посвятила этому жизнь и могу этим зарабатывать. Абсолютно ничего такого во мне нет. Я – не профессионал, никогда им не была, и, возможно, никогда не буду – даже не в силу природной лени, а просто потому что я не из тех, кто мог бы быть в тренде и сделать хобби своей работой и жизнью, своим вторым дыханием. Я – человек, которого профессиональные фотографы назовут жалким аматором, но и в то же время звук щелчка моего панасоника, когда фотоаппарат навеки запечатлевает нечто, что уже через минуту перестанет быть прежним (поменяется освещение по мере вступления вечера в свои права или же на крышу сядет птичка, размером с крохотный сливовый плод, или мимо пройдет и останется запечатленным на следующем снимке человек, которого не было на предыдущей фотографии – другие были, а вот его как раз таки и не было – ничего на второй фотокарточке уже не остается так, как было ровно секунду назад, потому что время убийственно быстро, каждый его миг, подобно летящей стреле, и именно поэтому для многих оно – друг, латает шрамы, для остальных же – смертельный враг, когда упускаешь жизнь по дурости, что утекает, как вода, сквозь пальцы) – самый упоительный для меня звук во Вселенной. Я – не профессионал, да, но любовь к запечатлению мига, что, как мы уже договорились с Вами, через единое мгновение перестает быть прежним, у меня в крови.
Последние пару месяцев я живу по строгой программе жизни, которую негласно назвала «сегодня лучше, чем вчера». Пусть на самую крохотную капельку, но это правда. Если позволить себе без особого напряжения сделать день сегодняшний на самую малость лучше вчерашнего, внезапно для самой себя обнаруживаешь улыбку на своем лице, как разглаживаются морщины на лбу, и, как-то уж совсем внезапно, ощущаешь, как душа помолодела. И, возможно, не на несколько лет, а на пару минут этой жизни – но я умею с ней договориться. Мне даже двух минут достаточно. Потому что завтра они превратятся в пять, а послезавтра – в десять, через год такими темпами дотянешь до пары месяцев. А если уж душа твоя на пару месяцев помолодела за год, то она так и норовит сесть на чемоданы и умотать в какой-нибудь Париж. Подумать только, что когда-то все это настолько не интересовало, а сейчас хоть в Замбию захудалую – все равно интерес. Правда, Вальдемар как всегда не доволен и абсолютно не рад этому. Но я привыкла к ворчанию этого старика. Формально-то ему уже больше полувека, он всегда будет недовольствовать. Что его слушать. Привыкнет. Сегодня он решил принять облик пирата. Он и так отдаленно на пирата-злодея смахивает – длинные темные волосы, собранные на затылке, серьга в левом ухе, а сейчас и вовсе затянулся блаженным дымом папиросы, загнав свое бестелесное тело в кожаные шмотки и смотрит в окно ленивым, задымленным поволокой взглядом, делая вид, что все земное для него проходяще, все насущное и реальное есть подверженное растлену, а волнует его только вечное.
– Вальдемар! – Восклицаю я. – У меня нет вечности на то, чтобы копить деньги на новый диван! Прекрати дымить. Мы так никуда не выберемся из этой дыры. За проезд надо платить!
– А я – безбилетник. – Язвит он.
Для него программа «сегодня лучше, чем вчера» смерти подобна. Боится, что случится, как в том анекдоте: «Я боюсь, что если в моей жизни появится человек, способный разобраться и выкинуть все дерьмо из нее, он ненароком выкинет и меня». Ну и сам дурак. Таких красивых, как с картинки, в мире больше нет. По крайней мере, для меня. А настолько родственных душ... Красоты в мире много, а такая душа одна. Какой бы она ни была проклятой. Да и кто говорит о проклятии? Сам Вальдемар? Нет ни смерти, ни обреченности. Во все Безысходное, во что мы верим, мы сами себя загнали. А если не хотим выбираться, тогда это уже наша проблема – наших сомнений и страхов. Пойди и посмотри на это Безысходное. Оно с индейским горловым кличем не кидается на нас, не связывает по рукам и ногам, не держит в плену. Это мы иногда выглядываем из-за угла с кислой миной и зовем его жалобным кличем: «Безысходное, умоляю, приди, возьми, поработи меня, княжь надо мной, мне просто так уныло, что я ничего не хочу, а так хоть причина будет сказать, что я – не лентяй. Это просто Безысходное схватило и не отпускает, понимаешь?» Ну и сами виноваты. Нечего звать было. Когда зовешь, грех не прийти. Кто по доброй воле откажется княжить, когда позвали? А Вальдемар звал. И дымил, как паровоз, по этой причине. Схватило, не отпускает, видишь? И руками разводит, дескать, что я мог поделать? Оно САМО! Нет уж, милый, не само.
Демонстративно скидываю его ноги в сапогах с дивана.
– Только не сегодня ты у меня киснуть будешь. Мы едем снимать, ясно тебе, морда бесовская?..
– Я уже понял. С тобой спорить бесполезно. – Его голос эхом прокатывается по квартире.
– Побольше энтузиазма. На дворе весна. Скоро май. А в этом месяце я люблю тебя больше, чем обычно. Ты мне нужен до мая, развалина. И потом. И всегда.
На короткое время наши лбы соприкасаются, и я крепко сжимаю индевелую, вспотевшую ладонь, чувствуя холод металла перстня с печаткой в форме дракона. Вся суть моего мироощущения током проходит через эту руку. Пусть думает, что я могу отпустить. Я не могу. И точка, точка, точка.
Первой нашей станцией прогулки с Вальдемаром стала «Краснопресненская». Держась за руки, мы вышли в весну. Я вдохнула воздух в легкие и услышала неизъяснимое. Мы все, прохожие, даже не замечая этого, дышали в унисон. Вдох-выдох. Вдох-выдох. Вдох-выдох. В этот миг ветер, прошуршавший над моей головой, с озорным свистом прошипел мне практически в ухо: «А все от того, что вы все – дыхание этого города. И ты – его часть». Прошипел и улетел, как и не было. А я успела задуматься. Я – часть дыхания города. Ритм стука каблуков обуви, унисон вдохов и выдохов. Я – часть дыхания города, а значит я живу и существую, значит, я – часть этой жизни, часть, которой не была до этого дня. А если ты – маленькая часть чего-то большого, значит, ты не можешь умереть полностью, без тебя просто рухнет баланс, три кита, на которых стоит Вселенная.
– Мы – часть дыхания этого города, Вел. Мы в городе, а город в нас. Все будет хорошо. Просто обязано быть.
«Пират» кивнул.
– Ну здравствуй. – Я подарила Собору Непорочного Зачатия Пресвятой Девы Марии поклон в знак уважения, а затем шагнула за ворота. Сразу же за которыми обнаружила желтые таблички с оповещением «Фото- и видеосъемка только с разрешения священнослужителей». Ну вот и как прикажете с этим справляться? Я топнула ногой чисто для проформы, смешно было бы думать, что до моего возмущения хоть кому-то есть дело.
– Второй день так, представляешь. – Уныло пожаловалась я, на что Вальдемар заметно оживился. И не узнаешь этого дряхлого полуразвалившегося старика, курившего и разбрасывавшего пепел по моему дивану пару часов назад. На губах победоносная улыбка, в кофейных глазах преломляются изумрудным лучи солнечного света. Воистину, князь, которым он когда-то был. Пятьсот лет назад.
– А что? Зайди в Собор! Получи разрешение!
– Шутишь?..
– Нет, серьезно. А если не получишь так, исповедуйся. После отпущения грехов обязательно получишь. Представляю, заходишь ты такая в исповедальню, и: «Простите, святой отец, ибо я согрешила». Пауза, пока он ждет деталей. «О-о-о, простите, святой отец, мне понравилось».
Сначала я попыталась фыркнуть, сохранив при этом серьезное лицо, но через пару минут гомерический смех все-таки взял надо мной верх. Действительно, это был бы верх комизма и неуместности. Я, да на исповедь. Может, я и часть дыхания этого города, но настолько экзальтированная часть, что люди это невооруженным взглядом замечают даже в совершенно невинных моих высказываниях. Повествуй я свою историю с Вальдемаром священнику, он бы и вовсе только посмеялся – дескать, перечитала книжек, пересмотрела фильмов. Святая инквизиция искоренена давно, и люди мыслят реалистично. Никого уже не уличают и не жгут на кострах за отношения с сыном Сатаны. Особенно с тем сыном, у которого нет физической оболочки. Поэтому смеялась-то я сейчас именно от того, что он считал, что за мной погонятся с факелами до первого столба, из-за того, что Вальдемар, такой великий и ужасный, есть в моей жизни. На деле, я бы просто не была воспринята всерьез. Но я не стала его расстраивать доносом и разжевыванием этой мысли. Было бы невыносимо такому, как он, узнать, что он для реалистов уже не зло, а иллюзия. А уж кто, как не он, боится утраты статуса Вселенского зла. Неблагодарное дело рушить чужие иллюзии – за это еще на моей памяти никто «спасибо» не говорил. И я в том числе.
Поэтому мы фотографировали, хоть и на фотоаппарат, но втайне. Запечатлеть было что. Величественность, красота, шпили, алый, наш любимый с Вальдемаром неповторимый запах Средневековья. Внутри этого Средневековья играл орган. Доносились звуки песнопений. На минуту огненно-красные стены рухнули перед моими глазами, оставив взору лишь музыкальный инструмент. Огромный, могущественный орган, протяжно стонущий о трагизме бытия. Он взглянул на меня своими грустными глазами, уставшего от жизни человека, неизмеримо утружденный необходимостью играть и играть день ото дня, а затем просто закрыл эти глаза, снова став обычным органом. Высокие стены величественного собора из красного кирпича тут же вернулись на свое законное место.
– Что это было? – Широко раскрыв от удивления рот, спросила я Вальдемара.
– Суть вещей. Ты сегодня многое увидишь. Только открывай глаза пошире. И не те, которыми видишь. Открывай глаза те, которыми чувствуешь. И смотри ими во все свое зрение. В каждом человеке и предмете есть свой огонь. И в дни, когда твоя душа ближе всего к открытию, ты видишь это пламя.
И достаточно было только открыть глаза этому зрению. Возле метро «Третьяковская» нам повстречался турист из Японии с глазами тигра. Эти глаза имели неповторимую светло-желтую с золотистыми переливами радужку и вертикальный зрачок. Вальдемар сказал, что мужчина – айтишник у себя на родине. Много времени проводит за компьютером, даже в ночное время, оттого нуждается больше, чем кто бы то ни было в кошачьем зрении. И так было практически с каждым прохожим – так, как не бывало для меня раньше...
На город опустился вечер, когда мы неспешно возвращались по аллее зажженных фонарей, отсняв на фотоаппарат дом-музей Коробковой, к метро, когда я услышала звуки скрипки у алой, как кровь, церкви Климента Папы Римского. Самозабвенно, отринув реальность и все окружающее, девушка с длинными русыми волосами, которые трепал неистовыми порывами безжалостный ветер, которому наскучило просто шептать и шипеть прохожим о том, что они – части дыхания этого города, один большой дыхательный орган, и он решил творить беспредел, играла на скрипке «Лунную Сонату», и это было так прекрасно, что я остановилась. Наклонившись к кофру из-под музыкального инструмента, я опустила в него сто рублей и посмотрела ей в лицо. Глаза закрыты. Ее не было здесь. Она вся была ритмом скрипки. Каждой нотой, каждым звучанием, каждым порывом. На мгновение вместо девушки мне привиделась маленькая серая птичка, которая поет, как хор прекрасных ангелов. Когда я закрыла глаза, а затем вновь их открыла, видение исчезло...
– О-о-о, жадная душа не пожалела ста рублей. – Вальдемар с кривой ухмылкой, всегда по-злодейски искажавшей его лицо, толкнул меня локтем в бок.
– Ну ты согласись, мон шер ами, «Лунная Соната» стоит платы, если не кровью, то уж деньгами точно. – Улыбнулась я, а затем задумчиво протянула. – Почему играющая представилась мне соловьем? Она же играет, а не поет.
– Видишь ли, милый друг моих дней. В том ведь весь и смысл. Она не поет, но все, что она играет, каждую ноту, каждый звук, она пропевает внутри себя своей дрожащей, как у любого творческого гения, душой. От начала и до конца. Так что скрипачи – те еще певцы, если ты не знала. А теперь, с твоего позволения, пойдем навестим какое-нибудь кафе, утоления голода ради.
– Искусство, искусство, красота, музыка, а тебе, как моему желудку, лишь бы пожрать. – Усмехнулась я. Будь по-твоему. Я уже вижу Кофе-Хауз у метро. Надеюсь, однажды ты все-таки оплатишь счет. А то пристроился питаться задарма.
– Что поделаешь. – Развел руками обаятельный гад. – Я же уже говорил тебе, что я – безбилетник. И немножко альфонс.
Я только закатила глаза и толкнула дверь кафе, в котором приглушенно играла музыка, зажженные и горевшие ровным желтым светом лампочки украшали окна, а приземистые маленькие гномы суетились, бегая между столами и обслуживая мужчину с когтистыми лапами волка, двух девушек в чадре с оленьими глазами и нас – двух фигур – в красном пальто и черном плаще, влетевших в Кофе-Хауз с мощным потоком яростного ветра, неистово хлопнувшего дверьми... А неплохо для двух, желающих произвести фуррор, частей дыхания этого города. Влетать в кафе с неистовством холодного и неприветливого мистраля, чтобы выпить чашечку теплого чая и согреть свои промерзшие души теплом весенней беседы, из мая которой мы с ним вышли...

07.04.2017

@темы: Не закрывай глаза или Кошмарные Сказки 2019

10:55 

Das Experiment

Лорелея Роксенбер
Ветром коснуться б румянца ланит, Уст целовать твоих пьяный фарфор, Море в груди моей буйной шумит, Волны уносят мой дух на Босфор.
… Я приперла ее к стенке. Сумасшедший пульс галопом мчался по ее отравленным венам, а взгляд был исполнен такой ненависти, что, пожалуй, никакое очищение от скверны не дало бы нужного результата. Моя девочка гнила душой. Очень жаль. Придется испробовать методики Мессира на этом трепещущем сознании. В конце концов, что я теряю?.. Может, уже к середине испытания экс Лора Уилсон захочет блевать от мысли о своем единственном. Если нет — просто сотру ей память, будто ничего и не было. Но, на самом деле, нет — вариант проигрышный. На мне-то это сработало на все сто. Взяв провинившуюся чувственным контактом со скверной за шкирку, я выволокла ее из нашей уютной комнатки. Для Корины моя пещера, хоть она и орала постоянно, что это тюрьма, была курортом, по сравнению с тем, какие мрачные секреты это место хранит в других своих отсеках, о коих моя подруга даже и не подозревает. Нажав на замаскированную под камень панель, я втолкнула ее в тусклое и мрачное помещение. Боги. Я вздрогнула. Даже стоять в этой камере пыток было для меня испытанием, вспоминая через какие круги ада Мессир меня здесь провел. Я сжала руки в кулаки, так что ногти впились в кожу, оставляя маленькие ранки. Крик. Он прорезал мое сознание, как тонкое и смертельно острое холодное оружие. Еще один. Вопль, что закладывал уши. Огонь. Меня полощет изнутри. Воздух внезапно заканчивается в легких, и я уже достаточно близка к панической атаке, которую не могу себе позволить в данный момент. Со мной здесь подружка вампира, которой надо прочистить мозги…
Голос Мессира режет по ушам. — Будь безжалостна, солдат. Сегодня я разрешаю тебе пропустить ее через адскую физическую боль. Сделай все необходимое, чтобы грешное сладострастие стало ненавистью. Иначе ты знаешь, что ждет тебя. И, может быть, даже Зела.
Огненная вспышка разрывается в мозгу, и я падаю на колени, ослепленная ей, лишенная ей всех чувств и ощущений.
— Мессир, нет, нет, куда Вы тащите меня… Мессир, пожалуйста, Мессир, проявите милосердие!.. Мессир, прекратите, я больше не выдержу! Неее-ееее-ееет!!! Нет, что угодно, Мессир, умоляю, только не снова пытки!!!
— Заткнись, животное. Ты здесь, чтобы служить и выполнять команды. — Бледная рука моего мучителя жестом дала знак своим приспешникам, которые силой усадили меня, брыкающуюся и вопящую, в кресло, заключив мои руки и ноги в металлические объятия подлокотников, а голову — в металлическую корону, всадив в мою вену иглу капельницы. Короной назывался стальной обруч, стискивавший мне виски. Один из приспешников Ксандера подкрутил какие-то винтики у этого пыточного инструмента, и, тотчас же, с десяток острых игл впились мне в затылок. Немыслимая по силе боль разорвала сознание, как время истончает старое тряпье. Кресло чуть опустилось назад, так что теперь я словно бы находилась в кинотеатре. Щелкнул проектор, и на экране появилась фотография достаточно омерзительного и отталкивающего внешне Ворона в профиль. Темные волосы, собранные в хвост, золотая серьга в ухе, холодный взгляд тирана, длинный и острый нос, мерзкая и самодовольная ухмылка того, кто получает от жизни все.
— Кто это, Дэна?! — Раздался обманчиво баюкающий голос Мессира прямо возле моего уха. — От твоего верного ответа зависит то, как скоро ты выйдешь отсюда пить кофе в соседнюю комнату и играть в нарды с моей девочкой.
— Король этого мира…
— Ответ неверный. — Ледяной голос скрежетнул в моем сознании, а затем Мессир подкрутил пару винтиков сзади «короны» и нажал на какой-то рычаг. Если я думала, что десяток игл пару минут назад — это больно, то я и примерно не представляла себе, что есть боль. Весь череп объяло огнем, прошило все нервные окончания в голове. Мой крик должны были слышать абсолютно все. Где же Корина… Она должна прийти и остановить это. Я же помогала ей, когда это было в моих силах. Когда я еще была Андреа. Она ведь спит сейчас в соседней комнате, почему она этого не слышит?..
— Потому что стены герметичные и не пропускают звук. — Пустым и безжизненным тоном ответил Мессир в моем сознании.
Пытка прекратилась. Я больше не ощущала игл в своей голове. Зато прекрасно ощущала мокрые волосы на затылке. Кровь… Я бессмертна. Они не могут меня убить. И это сейчас стало моим худшим кошмаром. Я буду регенерировать, а они — причинять мне боль вновь и вновь. И это не закончится, пока они не склонят меня к тому, чтобы я причинила ей боль. Самую сильную боль. Ребенку, который живет одной лишь любовью в этом мире. Дышит ей, наполняется ей, умирает за нее.
— Солдат Тефенсен, кого ты видишь на экране?.. — Мессир, не изменяя своему хладнокровному тону, снова повторяет свой вопрос.
— Мужа Лоры Уилсон.
Что-то случилось. Мессир потерял самообладание. Его голос лихорадочно дрожал, проклиная меня, в бессильной ярости. Новая вспышка боли перечеркнула все мои бледные представления о боли, испытываемой мной пару минут назад. На этот раз шипы выехали и из спинки кресла, впиваясь в спину. Спина, шея и голова. Как курица на гребаном вертеле, которую тыкают ножами, чтобы проверить, достаточно ли она спеклась. Слезы ручьями стекали по моим щекам. Любой смертный на моем месте уже умер бы от болевого шока. Как же дитя дракона завидовало этому несуществующему смертному. Иногда бессмертие и сила — адские проклятия.
— Он — не ее муж!!! Он не будет ее мужем!!! И не должен быть!!! Неужели так трудно произнести заветные слова?!! Или и ты клюнула на его черное обаяние, животное? — Сорвавшийся голос Мессира хрипел и мерзко дребезжал в бессильной ярости. — Если последний ответ не будет правильным, я оторву твою тупую башку от твоего тела, и мы посмотрим, как при всем бессмертии она будет прирастать, выкинутая в океан на съедение акулам. Но сначала ты посмотришь на то, как умрет твой добренький Зел. Кто на экране, животное? Кто???
Острые шипы ворвались в мою голову, шею и спину раз двадцать прежде чем меня вырвало кровью прямо на себя, потому что оковы не давали мне ни единой надежды на маневр наклона к полу, и я не подняла обожженный ненавистью взгляд на объект на дисплее. — На экране педофил, насильник и убийца. Вампир, заражающий девушек болезненной скверной одним лишь половым контактом. На экране тварь, убившая Дерана. На экране ублюдок, изнасиловавший мою подругу в двенадцать лет, на экране пытавшийся и меня, когда я была еще совсем ребенком…
— Последний вопрос и с тебя достаточно, милая Дэна. — Склонившись ко мне и почти нежно заправив мою золотую прядь волос, испачканную кровавой рвотой, мне за ухо, он улыбнулся, и в голубых глазах мелькнули веселые искорки. — Что ты с ним сделаешь?..
Не слушавшимся меня языком я тихо прошелестела. — Я не смогу снова причинить боль любви всей ее жизни. Я вытащила его из ада. Больше я так не поступлю с ней. Даже в отрыве от него сейчас ей дает силы жить то, что он в порядке. Она с ума сойдет…
— Ты просто недостаточно мотивирована. — Мессир улыбнулся и велел кому-то щелкать кадры на экране. Больше никакие иглы не пронзали мое тело. Я только смотрела. Монтаж ли этот снимок, можно было только догадываться. На одном из них кровосос поставил ногу на голову мертвого Зела. Зеленоватые и шелковистые волосы моего любимого разметались по земле, а на губах застыла мука кривым искажением. Затем был кадр, на котором он с все той же паскудной ухмылкой и мордой, вымазанной кровью, возвышался над телами Мариуса и Тауны дель Конте. Да, я оставила Андреа дель Конте позади. Она была мертва, но видеть смерть родителей, которых помню, как своих, видеть того, кто убил их, было просто невыносимо. В отличие от фото с Зелом, смерть моих бывших мамы и папы не была монтажом… Огонь полоскал легкие. По игле капельницы, что до сих пор не была использована, в мои вены вкачивали какую-то кислоту, что расплавляла все живое внутри меня. Снова смена кадра — как он убивал Дерана. Какой-то ублюдок даже снял видео, но не помог моему милому Волчику спастись. Тело Дерана было разорвано на куски. Я взвыла от невыносимой боли. Огонь внутри полоскал все органы и сворачивал мой мозг, словно листок тлеющей бумаги. Дрожа в эпилептической агонии, всеми импульсами своего обессиленного тела я хотела отвернуться и не смотреть, но наемный убийца и его жуткое оборудование, не позволяли мне этого сделать. Вырезанные деревни. Горы сотен, тысяч трупов. Везде он, торжествующий ублюдок. Женщины, дети, никто не пощажен. Обезглавленные, с пустыми глазницами, разорванными глотками, порваны на куски. Граф Дракула был аватаром Дьявола последних столетий на земле. И все же в нем что-то было. Не смотря на всю боль агонии, я гордо вскинула голову, не покоряясь. — Я знаю все это. Но и в нем есть свет. Она делает его лучше. А того, в ком есть капля света, еще можно спасти.
— А это видео на десерт было. — Рассмеялся Мессир. — Я знал, что ты начнешь лепетать ее словами о любви, животное. Наслаждайся просмотром.
Я не представляла после всех явленных мне мерзостей, что увижу нечто еще более отвратительное. Мессир отвернулся, стиснув зубы. Слишком был неравнодушен к худенькой фигурке девочки-подростка в розовом ситце на алтаре.
— Отпустите меня домой, к маме и папе. Пожалуйста, Мистер. Пожалуйста. Я устала, я замерзла, мне холодно, я хочу к родителям, Мистер. — Крошечные беззащитные кулачки тщетно молотили в воздухе, пока двенадцатилетняя девочка плакала от бессилия.
— Я буду твоим папочкой, моя крошка. Тебе незачем искать своих старых родителей. Я буду твоим всем. Целым вечным миром. — Его возбужденный голос дрожал, пока ублюдок лапал маленькую грудь двенадцатилетки через прозрачный ситец.
— Выключи!!! Не хочу это видеть. Я знаю, что он ее изнасиловал. Зачем смотреть на это?!! — Я извивалась, как бешеная, в кресле, пытаясь отвернуться или закрыть глаза, чему мешали металлические распорки, удерживавшие мои веки открытыми.
— Этот момент напоминает мне самому, почему я хочу лютой смерти для него, чтобы и в аду ему покоя не было. — Все еще дрожа голосом, произнес Мессир. — Он — не просто убийца, и садист, и насильник, и псих. Его извращениям нет конца.
— Кровь в твоем теле так пульсирует — так и просится освежить мое пересохшее горло. Но и хочу я тебя, моя маленькая бабочка, так, что нет сил больше ждать. — Почти ласково разведя ее колени и одним рывком лишив ее белья, он склонил свою оскаленную пасть к низу ее живота, попеременно пуская в работу над ее лоном пальцы, язык и острые, как ножи, клыки, наконец, намертво впившись, высасывая кровь из самого чувственного места под истошные вопли девочки.
— Свет? Любовь? Все еще так думаешь?.. — Омраченным голосом спросил Ксандер. Шприц с капельницей вытащили из моей вены, оковы тоже пали. Выпрямившись во весь рост, я уже не чувствовала боли. В сознании все затуманилось поволокой тьмы.
— Я раздавлю его череп голыми руками, Мессир. Он будет страдать. За все. — В данный момент в моем взгляде не было ничего живого. Только слепая ярость и желание убивать. Что бы ни делал со мной Мессир, чтобы перекроить мои мысли, и я это только сейчас осознала, было единственно верным, что со мной происходило за всю жизнь. Раздавленный череп Зела, обезглавленные мама и папа дель Конте, вырезанные деревни, разорванный на кусочки Деран и похабное надругательство над моей подругой — еще ребенком. Не имело больше никакого значения, какие розовые сопли развесит из-за него Корина. Убить его — единственное верное решение, принятое в этой сети миров и принятое мной…
Я выдохнула и медленно пришла в себя. Позже Мессир оставил мне совершенное орудие, чтобы я могла пытать сама. Пытать, но не убить.
Закрепив тело подруги в кресле, в котором некогда сидела сама, я опустила ее руки и ноги в резервуар с прохладной жидкостью.
— Боже. Да я же сейчас умру от страха. Ты решила меня помыть. — Корина снова испепелила меня взглядом, полным отвращения, закатив глаза.
— Смотри. Уже скучаешь по нему с того отвратительного свидания в осоке? — Я включила проектор, и на экране появилась самая первая фотография чудовища, под которую меня пытал Мессир, повторяя один и тот же вопрос, требуя сказать, кто это.
Она дернулась и замерла. Как в сеть попала, не в силах отвести взгляд от экрана, впиваясь взглядом в каждую деталь фотографии. Я обреченно вздохнула. От такого быстро не избавишься. У этой собачки Павлова нужный рефлекс появится нескоро.
Она с шумом выдохнула, а потом истерически взвизгнула от невыносимой боли.
Изображая улыбку на лице, которую мне не хотелось на себя надевать, но нужно было быть убедительной, чтобы она и не заподозрила, что у ее мучителя есть свой мучитель, я развела руками. — В том-то и штука. Эта жидкость — не вода, любовь моя. Она реагирует на изменение температуры тела, первичные признаки тахикардии, затрудненного дыхания. В общем, когда испытуемый входит в фазу эксперимента и проявляет чувственные эмоции, из обычной дистилированной воды жидкость превращается в опаснейший яд, который не воздействует физически — ну это чтобы испытуемый не умер во время эксперимента, но он действует на всю ЦНС. Тебе кажется, что тела касается кислота и разъедает в тебе дыры. А чтобы прекратить это, ты должна взирать на объект спокойно. Негатив и презрение, что собьют состояние влюбленности, превратят химически опасный состав обратно в воду. Значит, чтобы прекратить эту пытку, ты должна его воз-не-на-ви-деть. И пусть тебе в этом помогут картины.
Я листала перед ней те самые фотографии, что показывал мне Мессир, а ее тело подскакивало на кресле в агонии от немыслимых ожогов, которые ощущала ее нервная система, но не тело. Но ни на одно из жутких зверств она не взирала ни с негативом, ни с ужасом. Каждый раз возвращаясь к первой фотографии, я орала ей в ухо, как Мессир днями ранее, сказать кто на фото, и она каждый раз отвечала одно и то же. Неизменно. Что он — любовь всей ее жизни. Я закусила губу. Я сдалась и согласилась с Мессиром за три попытки. Этих фото, видео и безумной боли хватило, чтобы все, чего я внезапно больше всего на свете захотела — это его смерти. Даже от вида разорванного на клочки Дерана она не вздрогнула, только извивалась из-за химического состава в воде, воздействующего на Центральную Нервную Систему, со словами: «Мне все равно, что он сделал. Он — мой, а я — его. И будь все остальное проклято». Скверна расползлась далеко. Я даже не представляла, что настолько. Она сама всегда сетовала на то изнасилование, даже когда я еще была Андреа. А сейчас с видом раболепной сучки в корчах заявила, что все, что было на том видео, помогло ей раскрыть свой чувственный потенциал ради ее Хозяина… Когда я, раздосадованная и озлобленная, вытаскивала ее руки и ноги из химического состава, с пеной на губах она смеялась моему проигрышу и торжеству истинной любви. Я не смогла склонить ее даже равнодушно смотреть на него, не то, что ненавидеть. Не взирая на боль, что сломала меня перед Мессиром, меня: всесильную, бессмертную и почти не чувствующую боли, она, простой человек, все стерпела. Воистину эти чувства были отражением ада. Она не могла их отпустить, даже чуть не обратившись в пепел. Пытки бесполезны. Осталась метка Хранителя в качестве запасного варианта. Стерев ее память об этом моменте и улыбку с ликующего лица, желающего бесконечного повторения последней видеозаписи в реальности, я отпустила ее на магическую тренировку, совсем не изящно матерясь. Он влез к ней не только между ног, но и в мозг, и в сердце, и в душу, и под кожу. И с этой одержимостью, как я чувствовала, придется поплясать еще не раз и мне, и Хранителям Баланса Измерений, и самому Мессиру…


12.02.2017

10:58 

Из пламени анархии

Лорелея Роксенбер
Ветром коснуться б румянца ланит, Уст целовать твоих пьяный фарфор, Море в груди моей буйной шумит, Волны уносят мой дух на Босфор.
#AU #L #V

— Шурх... — Так шуршит черная тугая лента, стягивающая запястье. — Шурх...
Этот звук, как древняя молитва, которую привыкаешь читать перед сном бесконечное количество раз. Этот ритуал, как служение Всевышнему, как приговор самой себе. Неумолимое «шурх», улетающее в высоту мрачных и готических сводов. Любуюсь на дело своих рук. Ну и кто сегодня бабочка? Распятый на игле мотылек?.. Делала бы это вечно. Шурх...
В темноте помещения, где практически сто тридцать лет спустя мне доводится находиться, вода все также нервно и размеренно по капле падает с потолка. Розовый цвет моего почти что невесомого платья отражается в полумраке такими же розовыми вспышками. Почему бы и не повторить тот момент? Только хищник — теперь жертва. А жертва стала хищником, воскрешенным из пламени анархии.
Волевая линия подбородка. Шурх. Я затягиваю крепко свои путы. Я, словно паук, что плетет паутину. С каждым уверенным движением она все крепче. Беззащитная шея. Сколько этих шей Он обескровил, сколько жизней оборвал, над сколькими надругался, а сам дышит незащищенностью. Маниаче, маниаче. Я смеюсь в лицо Его власти сегодня. Потому что этот вид одержимости не предполагает свободы для избранного хищницы, воскрешенной из пламени анархии. Выступающий кадык. Нервное сглатывание. Полуприкасаюсь к нему переносицей и снова возношусь к линии подбородка без отрыва, с фанатичным огнем в позвоночнике, выжигающим незримый узор на ребрах. Как можно быть таким... Чтобы хотелось сдаться на Его волю и пропасть. Каждый миллиметр Его тела лихорадочно притягивает и сводит с ума. Ты не будешь ничьим другим. Я не стану тобой делиться. Ты лишил меня всего, что мне было дорого, на этом самом алтаре более ста тридцати лет назад. А я сегодня возвращаю долг.
— Ты кусаешь нижнюю губу. — Со злорадным смехом замечает Он, пока в Его пронзительных черных глазах пляшут демоны всей моей жизни. — Совсем не в силах держать себя в руках?.. Огненное марево застилает рассудок? Что ты будешь делать с этим?.. Не только я, а все вокруг замечают, насколько ты сдвинута.
— Я бы не стала противоречить связавшему по рукам и ногам. — Мрачно усмехаюсь я, проводя лезвием кинжала вдоль своего высунутого языка. — Я буду творить анархию.
Одно неуловимое движение — облизать пересохшие губы, и вот уже весь мой рот — застывшая кровавая маска. Я чувствую приторный вкус металла на губах. Сталь закаляется огнем. Металл желает огня и схватки. А я желаю этого мрачного маньяка без остатка. Наклоняюсь, впиваясь в его рот алчным поцелуем, сводя ноги на Его бедрах. Вкус моей крови на Его губах и на языке рождает приторно-тошное вожделение и в Нем самом. Предсказуемо, но мне нет дела до деталей. Позвоночник выгибается от боли и упоенного счастья. Вернувшись сюда столько лет спустя, я связываю Его и владею Им на том алтаре, где Он впервые аморально завладел мной, даже платье не меняю с того дня. Еще один приторный до тошноты обоюдный чувственный порог — это наша ценой в тринадцать реальных лет испорченная история о любви. В которой я, в чаде и копоти догорающих костров любви всего мира, горю желанием владеть каждым миллиметром Его тела и прикасаться, когда захочу. И этот голод неутолим. Мне никогда не будет достаточно этой черной фигуры в плаще, черных прямых волос, забранных в заколку, кривой усмешки. И черных сапог, оных я желаю лобызать коленопреклоненно. Мое внутреннее чудовище изнывает от огня, ударяющего попеременно по всем органам чувств, и я восхожу к высшей степени фантазма — фантасмагорического безумия, порожденного конвульсией разверзнутой души...

***

— Срочно вернись в себя. Это недопустимо. — Алтарь исчезает, свет загорается и снова меркнет, а проектор небольшого паба отражает на полотне, прикрепленном к стене, Его образ. Комок в моем горле душит и мешает сглотнуть, позвоночник горит огнем, а противовоспалительная таблетка «Аспирина» уже упала в чай и шипит, словно сера в реакции с перекисью водорода. Мягкий и бархатный голос в голове баюкает своим серебристым баритоном. Я знаю только, что хочу вечно целовать Его колени, а Он тихо шепчет на ухо о том, какая это боль — вожделеть сокровенного, предлагает представить свои тяжелые руки, блуждающим огоньком ползающие по моему телу, камнем ложащиеся на груди, доводящие до экстаза поддразниванием пальцами с внутренней стороны бедер. Это уже не возбуждение. Это воспаленный припадок эпилепсии. Дышать трудно, в солнечном сплетении появляется невыносимая тяжесть, и, кажется, что если удастся сделать вдох — умрешь на месте. От счастья. Или от ужаса при мысли о том, что со мной сделали эти тринадцать лет поклонения. И что сделает будущая жизнь. Но я не желаю, чтобы голос исчез. Он терзает мой рассудок своими не в меру грязными намеками, а я до конвульсии всего тела их впитываю. Только не молчи. Не прекращай свое наркотическое на меня воздействие. Я, как мне кажется, однажды умру, если проживу день без передозировки тебя, без интоксикации тобой. Аморе... Владислав...
Уютное место. Почаще б здесь кинопоказы. Я даже гордилась тем, что произошло. Мир забыл Его. Имя Его не произносится много лет. Раньше в Его образ энергию вкладывали тысячи людей, а сейчас сериалами, низкопробными фильмами о клыкастых красавчиках полнится телевидение и интернет. Иногда Он говорит мне, что чувствует, что больше нигде и ни для кого не существует. И тогда я отвечаю, прислонившись к Его лбу своим: «Кроме меня. Для меня ты никогда не исчезнешь». Он — мое отражение. Мужская половина меня. Выдернутый клочок подсознания из структуры сознания. Но сегодня Он снова жив. Снова, для семи человек. И я сделала все для того, чтобы это произошло. Для меня этот образ снова на полотне киноэкрана — такой непостижимый, но такой родной за все эти годы — словно возвращает меня в глубины тринадцатилетней давности. Словно бы забытую сказку еще можно реанимировать. В моей душе так и происходит. Зал, люди, полотно, непостижимый контакт глаза в глаза. Но все, что меня окружает, перестает существовать. Иррадиирует нервной болью во всех суставах между темнотой помещения и светом от проектора только образ Его, а имя словно полощет лезвием по запястьям, оставляя после себя вспоротые вены, истекающие кровью. Владислав, Владислав, Владислав... Не могу без тебя существовать. Никогда не могла и не умела... И не стала. Проще нарисовать тебя и оживить своим полумертвым сознанием, чем жить в несправедливом мире, в котором нет тебя и твоей жестокости. Мир без нее слишком жесток. Слишком быстро забыл тебя, а я не могу...
Двумя часами ранее я плутала по улице Новой Слободы в поисках паба, в котором пройдет кинопоказ. Перепутала номера и корпуса домов, несколько раз возвращалась назад, в исходную точку поиска, нервно теребя перчатку. Я добилась, чтобы в Его день рождения чествовали Его, а не другого. Получилось... У меня нет веры в собственные силы ни на грамм, но каким-то чудом все сложилось удачно. Контраст пламени, вибрирующего в моем позвоночнике, и снега, хлопьями засыпающего тротуар и остужающего разгоряченное чело, был невыносим настолько, что даже сосредоточиться на поиске было трудно. Одна мысль о воскрешении дурманила, словно яд. Болезненная ясность сознания звенела и рассыпалась при соприкосновении с воздухом. Отыскав паб, чтобы избавиться от нее, я заказала зеленый чай с вишней, меланхолически поглядывая на полотно, падавшее со стены вниз уже дважды.
В лучших традициях Макса Фрая, чтением которого я так сильно увлеклась последние месяцы, волонтер кинопоказа с юмором рассказала о призраке по имени Василиса, которая обитает в стенах этого паба и, порой, пошаливает, как сейчас. Я поддержала идею с темой призрака, пока полотно возвращалось на место — с предостережением быть аккуратней и не ударить Ваську по пальчику. Знаю, что многие бы просто посмеялись над этим. Но я верю в свой мир, что для всех остальных иллюзорен, и призрак паба в картину моего мира вполне укладывается. Не уложились бы некоторые материальные ценности и злонамерения, а призрак — вполне себе ничего. Не хуже, черт возьми, пингвина и единорога, которые у того же Макса, свободно прогуливались по улице. Небольшая анархия для воскрешенной из пламени этой самой анархии — нормальное явление.
Василиса немного побунтовала, раздраженная моим изменением планов самих волонтеров, да и успокоилась, после запуска фильма в другом плеере начался показ ленты с одной звуковой дорожкой. И это была мечта. Нереальная, но исполнившаяся, невозможная, но настоящая. Воскресить двадцать второе мая, воскресить свое божество для мира, снова плакать в конце — на моменте смерти цыганской принцессы. И фотографироваться после на фоне экрана. Смотреть в эти глаза на полотне, не испытывая страха, даже при большом желании его изобразить. Баюкала воспаленное сознание в голове песнь про Девушку и Графа в бесконечной вечности Лоры и Владислава...
Меня приглашали еще, да и я была не против. Сумерки окончательно опустились на город, когда я выходила с лестницы на улицу. Там у дверей, немного поодаль, стоял высокий мужчина в темном пальто с воротником-стойкой, длинными черными волосами, сцепленными заколкой в тугой хвост, прямым носом с небольшой горбинкой, с веселой усмешкой, кроющейся в пронзительных глазах. Подойдя ближе и взяв его за руку, я улыбнулась, опуская глаза.
— Каково это было? Воскресить меня снова, чтобы я не умер никогда?..
И я ответила всего лишь одно короткое слово, прежде чем две тени — одна в сером, другая в черном пальто, в обнимку скрылись за качелями детской площадки, оставляя позади себя черную входную в паб дверь. — Прекрасно...

24.01.2017

@темы: Не закрывай глаза или Кошмарные Сказки 2019

15:23 

Босфор.

Лорелея Роксенбер
Ветром коснуться б румянца ланит, Уст целовать твоих пьяный фарфор, Море в груди моей буйной шумит, Волны уносят мой дух на Босфор.
На берегу безымянной реки,
Там, где в воде отражение звезд,
В небе из писем растут цветники, —
Тех, что творило созвездие грез.

Там в бесконечную сиреневу
По златотканной повязке из снов
Тихо плывет моя песня ему,
Крепко сплетая мечты и любовь...

Ветром коснуться б румянца ланит,
Уст целовать твоих пьяный фарфор,
Море в груди моей буйной шумит,
Волны уносят мой дух на Босфор.

Свет мой безмолвный, мой сон, мой Стамбул —
Там свежий ветер бьет в грудь на разрыв,
Если хоть раз ты свободы хлебнул,
Век не забудешь пьянящий мотив.

Станет понятной вся суть бытия,
Будет предельно простым каждый миг,
Этот волшебный мотив — "Ты и Я",
И я дышу, пока он не затих.
13.12.2016

@темы: Летопись Смутных Времен 2014

12:15 

На берегу безымянной реки

Лорелея Роксенбер
Ветром коснуться б румянца ланит, Уст целовать твоих пьяный фарфор, Море в груди моей буйной шумит, Волны уносят мой дух на Босфор.
Если посреди ночи во сне оказаться на берегу безымянной реки, где небо сиреневого цвета, не покрытое ни единым облачком, отражающее в воде мириады созвездий, и поднять голову вверх, можно увидеть в самом центре небесного полотна Капеллу — шестую по яркости звезду. Ее абсолютная величина равна -0,5, а расстояние от Земли — сорок одному световому году. Я прихожу сюда каждую ночь. Я сижу на берегу безымянной реки и, молча, смотрю на Капеллу через световые года, на расстоянии которых мы с ней находимся. Сорок один световой год от Рисы до Чари. А Чари — второе имя, данное мной Капелле.
В воде отражается сиреневая небесная гладь, а когда мне надоедает неподвижно смотреть на нее, я вырываю из блокнота листок и сажусь писать письмо Чари. Обычно это набор слов, связанных между собой падежами и склонениями, но никак не смыслом. Да и в общем-то какой в этом может быть смысл — в том, чтобы писать письма Капелле? Никакого, но я делаю это вновь и вновь, чтобы в посткриптуме приписать свое неизбежное "I love You, goodbye". И каждый раз, открывая глаза, чтобы посмотреть на мир, мой темный рай восстает перед моим взором четче, чем был во сне. Я не могу долго смотреть на Капеллу. Ее свет причиняет мне боль. Но она одна влечет меня через световые года и расстояния. Капелла — шестая звезда по яркости на небосводе. Но для меня она всегда будет первой. Слишком много звезд, которых я не замечаю. Кто-то сказал мне однажды, что у души много граней и оттенков. Но для меня роднее всего мой сиреневый. На берегу безымянной реки, где можно часами сидеть безмолвно, глядя на Капеллу и писать письма Чари, а потом складывать из них самолетики и закидывать в самое небо, надеясь, что Возничий их поймает. Мой звездный друг. Ты всегда там. Ты всегда со мной. Когда мне весело, когда мне грустно и одиноко, когда мне страшно и неизбывно, ты всегда со мной. Я была не права, говоря, что когда-нибудь, сделав этот выбор, мне будет очень одиноко. Я никогда не состарюсь, я никогда не умру, я никогда не буду одинока, покуда смогу сидеть на берегу безымянной реки и растворяться в сиреневых мириадах световых лет по пути к Капелле по имени Чари.
Когда-то меня звали иначе. Я была совсем маленькой, верила в сказки и волшебство. Да и что греха таить? До сих пор верю. Мы с Лией подолгу сидели на чердаке нашей школы магии и рисовали цветными фломастерами книги волшебства, записывали заклинания и практиковали их. Порой, даже было немного страшно, но вера в эту нереальную сказку подпитывала нас, пока мы росли. А когда выросли — мы уже создавали свои миры, в которых могли быть кем угодно. Как это водится в фэнтези — летать на драконах, носить корону и выходить замуж за прекрасных чудовищ. Сейчас мы, наверное, стали слишком взрослыми для подобных глупостей, поэтому наши увлечения перетекли в иную форму — теперь мы создаем волшебные миры на страницах наших книг, а не в нашем воображении. Но даже двенадцать лет спустя, в свои двадцать шесть, в отсвете звезды Капеллы в воде я вижу отражения наших с Лией миров. И нет сил, порой, сказать этому отражению, как сильно по нему скучаешь. Как сильно скучаешь по тому, что мышление взрослого человека не позволяет придумать сказочную историю и поверить в ее реальность, как раньше. Остается лишь память, которую не подменить, не вычистить, не избавить от того, что ее наполняло раньше, но и не вернуться к ней уже никогда.
Я вырываю новый листок из блокнота и достаю ручку, стопой касаясь сиреневой волны, в которой плещется отражение звездного неба.
«Милый Чари. Я даже не знаю, долетают ли самолетики, запущенные в небо, и читаешь ли ты мои письма. Прошел еще один день. Он не был ни плох, ни хорош. Я чувствую себя уютно только здесь — во сне, на берегу безымянной реки, где в сиреневом отражении воды поблескивает свечение Капеллы. Спустись ко мне с неба. Поговори со мной. Мне нужно тебе сказать кое-что. На самом деле, так много, но хватит и пары минут. Мне нужно просто знать, что ты существуешь. Что я тебя не придумала. Больше я не знаю, что написать, да и, право, ты и без меня все знаешь. Я отрицаю науку. Я верю в магию. Я отрицаю магию. Я верю в вечную любовь. Да. Вот то, во что я верю. Навеки твоя Риса. I love You, goodbye. TTMAB.»
Романтикам не нужно расшифровывать TTMAB. Они знают.
И еще несколько ночей на берегу безымянной реки. Больше я ничего не писала. Смотрела в небо и бренчала, как в детстве, на старой дедушкиной гитаре. Жаль, кстати, что нам не довелось быть с ним семьей. Воспоминания о старом дедушкином патефоне, на котором он включал мне древнюю, как мир, пластинку, игра на гитаре — однажды я даже струну порвала, вот как старалась, и звонок в милицию по неосторожности. Уходящие в звездное небо навек, оставляют после себя вот такие вот воспоминания. Случайный взгляд, пластинка в патефоне, порванная струна гитары и старый телефон, пару фотографий в альбоме, и больше ничего. Только Мысль и Память.
А что касается Чари, я вроде бы и не страдаю отсутствием воображения, но все дело в том, что когда сказано все, что можно было, больше сказать уже нечего, вот поэтому я и молчу. Молчу и жду. Пальцы бегают по струнам, аккорд за аккордом…

«Каждый раз, как я закрываю глаза, я словно оказываюсь в темном раю. Никто не сравнится с тобой, а я боюсь, что ты не будешь ждать меня по ту сторону… Все мои друзья спрашивают меня, почему я по-прежнему держусь? Я говорю, что когда находишь настоящую любовь, она живет в тебе и вот почему я здесь. Я здесь… И нет лекарства, чтобы забыть…»

Ну вот… Я с досадой морщусь. Еще одна струна порвана. Прямо как в детстве. Просто, рассекая сиреневые волны безымянной реки, ко мне идет Чари в темном пальто. Его светлые волосы шевелятся под дуновением ветра, а обычно стального серого оттенка глаза сегодня ярко-голубые. Как обращаются к нематериальным Богам? Как обращаются к звездам? Называть его Капеллой или Чари или как-то еще? Он уже будто читает мои мысли и, кратко улыбнувшись той самой улыбкой, от которой душа начинает петь, а вокруг распускаются орхидеи, говорит: «Называй меня Тот, Кто Шагает по Сиреневым Волнам». Отложив гитару, я начинаю потихоньку смеяться. Потом мой смех становится еще более звучным.
— Неужели слишком длинная фраза?..
— Ну, если измерять ее линейкой световых лет, то она, пожалуй, в-о-о-о-т такая. Я не шучу. Серьезно. — Раскинув руки на полную ширину, я снова смеюсь в полный голос. Но не наигранно, как обычно бывает при посторонних людях. Искренне.
— Ну если все, действительно, как ты говоришь, тогда Чари будет достаточно. А ты-то боялась говорить с Капеллой. По-моему, как раз именно сейчас ты такая, как есть, не взирая на страх и сомнения. Без маски.
— Возможно, в присутствии шестой по яркости звезды на небесном полотне, мне и не нужны маски. Я не хочу прятать лицо в тень, когда твой свет освещает меня, Чари.
— Этот рай слишком темный. — Он подходит ближе и берет меня за руку. Я встаю в полный рост и замираю в его глазах, чувствуя, как сердцебиение разбивает грудную клетку на сотни сияющих астр. Голубой напоминает небо. Небо, которого не хватает. Но которое есть на берегу безымянной реки сиреневого цвета, потому что она отражает звездное полотно, на котором светит ровным светом Капелла — шестая по яркости звезда. Волны безымянной реки, как бы играя, взмывают столбами ввысь. Сюрреалистические сиреневые волны. Откуда-то из недр безымянной реки раздается глубокий и прекрасный звучный голос.

«Каждый раз, как я закрываю глаза, я словно оказываюсь в темном раю. Никто не сравнится с тобой, а я боюсь, что ты не будешь ждать меня по ту сторону…»

Сиреневые звезды метеоритными дождями сыплются на землю, посланные созвездием Возничего, пока Чари ведет меня в медленном вальсе. Старая, как сон, сказка бытия. Нет ничего лучше в этом и мириадах других миров, разделенных световыми годами, куда не доехать, не доплыть, не долететь, не доскакать, — никак не попасть, кроме как во сне; чем танцевать с ним. Вот какой он — темный рай, если закрыть глаза и долго их не открывать. Сейчас я должна сказать то, ради чего я его позвала. Использовать те самые пару минут, которых вполне бы хватило для разговора.
— Я на этом берегу провожу много времени. И все это время здесь светит Капелла. Ты. — Оборот вокруг себя, и мое шелковое серебристое платье летит по воздуху, словно по закону невесомости, между падающих звезд, чей космос так близок, чья бездна видна невооруженным взглядом без телескопа. — Но вчера я заметила кое-что еще. В созвездии Возничего в этом же самом месте, на берегу безымянной реки, вчера зажглась еще одна звезда. Совсем маленькая… — Уже склонившись, совсем на ухо шепчу. — Я не могу быть вечно злой и вечно эгоцентричной. Вечно притязать. Я хочу, чтобы ты навеки остался моей безмолвной звездой, дарящей свет и надежду, а не боль, даже если ты и не для меня. Поэтом я начну очищение от эгоизма с малого. Я поздравляю тебя с воспламенением новой звезды на небосклоне, с зарождением новой жизни этой Вселенной. Я желаю, чтобы эта жизнь подарила тебе счастье, которое ты заслуживаешь. И даже если сейчас ты уйдешь навсегда, и, едва я открою глаза, темный рай исчезнет, знай, что я хотела сказать лишь это. Я больше не хотела говорить о себе, чтобы ты понял, что ты для меня важнее меня самой.
Он коротко кивнул и улыбнулся. — Спасибо за понимание, Риса. Новую звезду назовут Аль Анз. И если тебе когда-нибудь станет грустно, если когда-нибудь погасну и я, Аль Анз будет освещать твой путь за меня.
Благодарно кивнув, я тихо прошептала. — О большем я и не просила.
Закрыв глаза, на берегу безымянной реки, где волны такие же сиреневые, как бездна неба над ними, где светят ровным светом надо мной Капелла и Аль Анз вдвоем — отец и его дитя — я вижу темный рай, который исчезнет, стоит мне только проснуться. Но пока что я не собираюсь просыпаться. Я навсегда останусь здесь. На берегу безымянной реки…



8.12.2016

@темы: Не закрывай глаза или Кошмарные Сказки 2019

01:46 

Под светом безмолвным Стамбула

Лорелея Роксенбер
Ветром коснуться б румянца ланит, Уст целовать твоих пьяный фарфор, Море в груди моей буйной шумит, Волны уносят мой дух на Босфор.
В который раз я подходила к высоким воротам с дверью в форме арки. Через пустые глазницы массивного входа была видна дорога в рай. Я шагнула под своды к двум офицерам в темно-синей форме и поставила свою подпись в их тетради-журнале размером с лист бумаги формата а4. Не впервые. Эта процедура мне была слишком хорошо знакома. Я была здесь уже раньше. Когда-то, когда была зима, заставлявшая одеться тепло, и вот тогда я сокрушалась, что нет с собой фотоаппарата, а снег лежал на дорожках из разноцветных камней и венчал верхушки сказочных домов с ажурными хитросплетениями узоров на них. Я здесь уже была. Была и снова пришла. Возможно, вернусь еще неоднократно. За моей спиной захлопнулись дубовые ворота с узорами напросвет, оставив и офицеров, и хмурый осенний вечер позади меня. Я огляделась. Ступая по дорожке из разноцветных камней, переступая с красного на синий, с синего на зеленый, я медленно шла мимо цветов, оплетающих своими телами ограды. Розовые и красные, безумное буйство разноцветных шапок. Вдали виднелись голубые с золотом минареты мечети Стамбула… Почему Стамбула?.. Я была уверена в том, что это Стамбул. В голове даже не было иной мысли и иного предположения. Разве, если вокруг так красиво, может это быть не Стамбул?.. Город на море. На Мраморном море… А вокруг высокие дома — точно из сказки, все в ажурных хитросплетениях узоров. С неба льется вниз тихий, неразбавленный свет. Молчаливый свет. И в этой тишине ни единый звук не нарушает воцарившееся молчание. Ни людей, ни животных — здесь никого нет. Я одна. Или нет. Солнечный зайчик отразился от опутанной вьюном стены, подле которой стояла деревянная лавка с резными подлокотниками, где сидел мужчина лет пятидесяти на вид, со светлыми, уже тронутыми сединой волосами, в темных очках, в сером брючном костюме и серой рубашке. Я, молча, подошла и встала рядом, не издав ни звука, опустив голову вниз.
— Ты снова вернулась в Стамбул? — Спросил он, не поворачиваясь и не сводя взгляда с цветов розового шиповника, опутавших, словно сорная трава, парапет балкона, за которым внизу располагалась насыщенного яркого зеленого цвета долина.
— К лучшему, что это не Тибет. — Как-то неудачно пошутилось мне, ведь на ассоциации со Стамбулом в памяти почему-то всегда всплывал Тибет, и в воздухе снова повисло молчание. Которое я вскоре и нарушила. — Только так и видимся… А ведь знаешь, я была уже в шаге. Я не смогла. Я знаю, что тебе все равно, но почему-то, не смотря на это, хочу сказать «прости». На самом-то деле, стыдно мне не перед тобой, а перед собой. Пережитки и шрамы прошлого дают о себе знать. Ведь было время, когда я не считала, что имею право говорить, что люблю тебя, пока ничего не сделала, чтобы доказать это поступком. И сейчас это больше всего терзает. Я ничего не могу сделать для тебя понимаешь. Я никак не могу доказать свои чувства. Я ведь настолько немощна, что не могу сделать ничего ДЛЯ СЕБЯ, ЧТОБЫ УВИДЕТЬ ТЕБЯ. Так что я тогда могла бы ДЛЯ ТЕБЯ сделать?.. Прости меня. Я теперь даже во сне переживаю клеймо своей неудачи. Я не могу даже тебе в лицо сказать, насколько ты неповторимый и замечательный. Насколько ты повернул вспять реки моей жизни. Мне слов описать не хватит, что я чувствую. Но судьба против даже такого пустяка. Мне жаль, мне жаль, что мы не увидимся?.. Слышишь?.. Я знаю, что даже если бы услышал, тебе нет дела, а мне жаль. Я вышла в океан по броду. Уверенная в том, что его волны меня не поглотят, и я в безопасности. А в самом центре океана я потеряла этот брод, и дно ушло из-под ног. Теперь день за днем мне кажется, что я тону. Океан — могучая стихия. Я играла с этой стихией, думая, что она будет ко мне благосклонна и не потопит меня. Но я была не права. Ты — океан, понимаешь, а я — утонувшая. Делаю вид из последних сил, что ничего не произошло, а в легких уже вода… Что-то внутри меня панически захлебывается… Я потеряла себя без тебя, а в итоге даже увидеть тебя не могу.
— И каково это? Как оно могло бы быть?.. — Спросил он, не оборачиваясь, позволяя видеть лишь его горделивый профиль в темных очках.
— Воздушная компания «Аэрофлота» доставила бы меня в Нью-Йорк. В моей гостинице на Бродвее двадцать два этажа, и лифта ждать пришлось бы очень долго, потому что в «Эдисоне» всегда проживает много людей. Номера там не слишком удобные, а за интернет дополнительная плата, и там очень шумно, но знаешь, это ничего, пять дней пожить там было вполне можно, уходя в свободное время отдохнуть в Таймс Сквер. До театра «Бэрримор» от моей гостиницы всего ничего — рукой подать. Я бы пришла туда, на 47ую западную улицу, дважды. Двадцать второго и двадцать четвертого февраля две тысячи семнадцатого года. В половину восьмого вечера. В платье и с цветами. Я бы купила розы. Красные. В первый день я сидела бы на третьем ряду, во второй — на пятом. Я бы отдала по подарку и по букету в конце каждого дня, и если бы вышло, мы бы сфотографировались. Я бы сказала тебе спасибо за все, вырвав себя по кускам в этот момент, но, конечно, ты бы этого не увидел. Я бы хотела обнять тебя, но, ты же понимаешь, что не стала бы этого делать. У людей так не заведено — женатым на шею бросаться. Мне больно от того, что я слишком хорошо все это видела своим чертовым воображением писателя, хоть ни на что и не надеялась. Мне больно от того, что пройдя весь гнусный путь волокиты с документами, от меня отмахнулись в Посольстве Соединенных Штатов Америки, как от назойливой мухи, вручив зеленую бумажку с кодом 214b. Кому я нужна с моими глупыми мечтами? Никому… Даже тебе… Знал бы ты, как пусто, одиноко и безнадежно. Я говорю с тобой во сне, потому что если перестану — сойду с ума. Мне нужно что-то, за что можно держаться, что-то, к чему нужно стремиться, иначе я вяну. А сейчас мне больше не к чему стремиться. Надежды нет. Половину недели я просыпаюсь и открываю глаза, затянутые черной пеленой, а в груди гулким эхом отдается осознание того, что надежды нет. Я ее поймала, точнее, она уже была в моих руках. Почти… И снова потеряла. И снова ничего нет. Знал бы ты как каждый поход, каждое действие на пути к делу заставляло меня летать. Знаешь, словно крылья за спиной вырастали. А сейчас мне, как падшей, обрубили эти крылья, и я на земле. Не за что держаться. Не к чему идти. Все мертво. Ожидание снова растянулось на годы, когда я уже была почти в нескольких месяцах. Прости, что пишу письма о чувствах, а даже приехать не в состоянии. Прости, что верить моим словам нет причин. И прости, что пришла сюда в столь мрачных обстоятельствах, ведь это было светлым местом моей души. А сейчас в ней нет этого безмолвного луча, освещающего рай. Больше нет…
— Садись. — Тоном, не подразумевающим возражений, произнес он это единственное слово, пока я все-таки села и оперлась головой о его плечо. — Ты, как акула. Если остановишься — пойдешь ко дну и умрешь. Не останавливайся. Еще будут шансы. Не впадай в отчаяние и живи моментом. Например, Стамбулом. Здесь красиво.
Не переставая загадочным взглядом мерять мечеть с голубыми минаретами вдали, живые зеленые изгороди с розовыми цветами шиповника, прекрасные здания, увенчанные ажурными узорами, дорожки из разноцветных камней и безмолвный немигающий свет, потоками льющийся с голубого неба, он тихо добавил. — Проиграна битва, а не война. Опустишь плечи — и до войны дело не дойдет. Иди вперед, и когда-нибудь удача улыбнется. Упорным она всегда улыбается. Это был лишь первый провал на пути. А ты ведь знаешь, что, порой, в жизни встречаются дороги такой длины, что пешком не пройдешь. И это одна из них. Твоя попытка — это нулевой километр. Есть вариант — попробовать добраться до первого…
— Никто, кроме тебя, не может так разбить мою душу вдребезги. — Пригревшись на его плече, я закрыла глаза, приготовившись задремать, вдыхая воздух иллюзорного Стамбула. — И никто, кроме тебя, не может стать панацеей от тебя. Под этим светом безмолвным Стамбула…


30.10.2016

@темы: Не закрывай глаза или Кошмарные Сказки 2019

16:32 

По законам реальности

Лорелея Роксенбер
Ветром коснуться б румянца ланит, Уст целовать твоих пьяный фарфор, Море в груди моей буйной шумит, Волны уносят мой дух на Босфор.
Готовилась выходить на улицу, прямиком в октябрь с головой. Нырнуть в пожелтевшую, нахмурившуюся осень, вдохнуть ее в легкие так, чтобы места уже не оставалось. Была на то причина. Причина покидать четыре стены, роднее которых снаружи можно было даже не пытаться что-либо отыскать. Анья сегодня приезжает. А виделись редко с ней. Урывками, пару раз летом, недостаточно, чтобы почувствовать, что есть живая душа, сидит перед тобой лицом к лицу и готова говорить, о чем угодно с тобой: начиная длинными повестями об истории и политике СССР, заканчивая размышлениями о том, как в черную ночь, когда не видно ни зги на расстоянии вытянутой руки, светят холодным серебряным свечением звезды своими непокрытыми чадрой головами. Странные с ней отношения складывались. Так, в принципе, даже обычные люди не дружат – исчезая из жизни друг друга на годы, снова появляясь, не давая никакой гарантии, что больше никогда не испарится, будто бы галлюцинация больного мозга, а не человек, но с Аньей было так. И это могло злить, раздражать, доводить до приступа бешенства, но вот она сойдет с поезда: грустная ли, веселая, задумчивая ли, мечтательная, с волосами, с детства привыкшими лежать собранными в косе, и как-то резко про обиды забываешь. Не зря говорят, что обижаться по телефону легче. В жизни труднее. Еще труднее, когда знаешь ее с восьми лет, а сейчас двадцать шестой уже пошел. Анья такая константа. Исчезает, появляется, но только глядя на нее замечаешь, что время на месте не стоит. На себе-то этого никогда и ни за что не почувствуешь. Вот вроде она я – была, есть, буду, и ничего не меняется, а Анья вон носилась по полям вместе с ней, потом в школу пошла, университет закончила, в город из деревни переехала, работает. Не стоит жизнь на месте. Не стоит. Даже если сама ненавидишь алчной ненавистью отрывать листы календаря. Глупое такое убеждение – если не двигать бегунок на квартальнике, то и время можно остановить, а двигать назад – и вовсе вспять повернуть. Анья же живое доказательство того, что все течет, все изменяется. Даже если не хочешь.
А помимо Аньи был тот, из-за кого перестала отрывать листы календаря и дни считать. Был или не был, сложно сказать. Скорее второе – не был. Так вот «не был» в жизни ее тот, кто должен был быть. Должен, конечно, весьма условное слово. Должен он был только своей жене и сыновьям, а ей абсолютно ничего не задолжал. Но это если только законы реальности рассматривать. А кто эти законы придумал? Какой-нибудь матерый реалист, узкое мышление которого начинается и заканчивается общепринятой идеей «дом-работа», который и на минуту не допустит, что в мире существует, что-то, не поддающееся объяснениям и пониманию. Почему не допустит? А потому что страшно. Одна осечка, и карточный домик глупой веры в то, что все в жизни стабильно и хорошо, если ты каждый день с утра выходишь из дома, переходишь через дорогу, садишься в автобус, который мчит тебя в картонную коробку твоего офиса, вечером совершаешь все то же самое, только в обратном порядке, а в выходные и носу из дома не суешь, и так делаешь изо дня в день, из года в год, чтобы было херовато, но все ж таки стабильно, снесет ко всем чертям, как замок из песка на берегу океана. Потому и не допустит. А со стороны смешно. Он даже и не представляет, насколько. Потому что ей-то точно известно, что за закрытыми веками есть замок, в котором живут король и королева. Королева учится махать мечом и скакать на единороге, а король над ней издевается. Не морально, и на том спасибо. Так вот по законам фантасмагории тот, кто «не был» был должен и еще как. А должен, потому что она одолела меня своим нытьем. Вроде у нее и все нормально, и в порядке, как и было этим утром, а потом посыпались у того, кто «не был», презентации по всему его родному городу – целый тур. Книжку он написал для детишек. И вот все утро она зарывалась в фотографии с разных презентаций с носом. Сначала она восхищалась всем этим до блеска звезд из глаз с привкусом безуминки, коий рождал один взгляд в серо-голубую сталь его глаз, одна возможность увидеть его улыбку, сделавшую ее душепродажницей, (да что там душе-, если бы тот, кто «не был», дал ей шанс прожить с ним один счастливый день, в котором все бы было идеально – без ссор, неприятностей, любой подставы в форме негативной ситуации, если бы он, или кто-то свыше дал ей шанс такого дня в его присутствии – просто, как лунатику, побродить рядом под боком – она охотно умерла бы на следующий утром, ведь ей было совсем не жаль свою жизнь, ибо она в ней что? Отработанный материал. Ни жизни в ней не теплилось, ни любви иной, ни радости. Кое-что и сбоку бантик. Как говорила ей сестра ее по духу, она и была этим бантиком сбоку), потом, глядя на посетителей презентации, теплые беседы, персональные автографы на книгах и фотографии, пусть даже с половинчатыми обнимашками – тот, кто «не был» не теплился радушием и не источал свой свет на далеких от него – она внезапно вышла из себя. Искала информацию и компромат на одаренных секундой его сияния, мысленно обзывала их «девками не слишком тяжелого поведения», бесилась на свои четыре стены, на себя, свою жизнь и на тех людей, что идут по улице, когда она выглядывала из окна (ну так, на всякий случай, профилактики ради), а когда закончила, разнылась, как зеленая сопля. Скреблась внутри наподобие кошки с острыми когтями и пускала слезы она долго. Для меня долго. Минут за сорок, знаете, можно изо всех сил опухнуть лицом! А вот когда пришла в себя, извинялась. Не простила, послала к чертям ее извинения. Вслух сказала ей, как она меня выбешивает. Тупая бабенка неполноценная, экий Шерлок Холмс нашелся под кодовым именем #хочувсезнать. Запустить реактивную цепочку – смотрю на него – хорошо – плохо – снова хорошо – на душе кошки скребутся – и снова допамин повергает в эйфорию, после которой придется много плакать, а помимо этого «ну что за прошмандовка рядом», «руки убрала», «убить мало – повезло лишь тем, что родилась там, а она здесь (не верьте в поговорку «кто где родился, тот там и пригодился» – бред это все, по сути, никто никому нигде не нужен вообще)», а потом жаловаться мне, дескать «не виноватая я, оно само все как-то, да и вообще вини того, кто «не был». Ну уж нет, милочка. Это не извинения, а самый настоящий отмаз. Никто в этом, кроме тебя не виноват. Списываешь на необходимость вести официальный паблик знаменитости, постоянно поддерживать его живым и активным, ибо – единственный ресурс в интернете, а заходишь туда только за дозой своей наркомании, чтобы потешить свое занозившееся на всех, кроме того, кто «не был», мироощущение. Меня-то не обманешь. Я тебя с детства, как облупленную знаю – как никто другой...
Самое забавное в этом то, что она верила, что не виновата ни в чем передо мной, но сегодня обматерила ее, как портовый грузчик. Сопли распускает она, а глаза опухшие с начинающим казаться каменным от тяжести лицом, и, как итог, мигрень, у меня! Нормальное ли дело? Хорошо пристроилась, ничего не скажешь. Сорок минут жизни в трубу. Время остановило свой ход, а в этот же самый момент Анья уже давно сидела в поезде и грезила о том, как посетит презентацию своего любимого автора. Родом из Баку.
Еще летом Анья предложила вместе сходить на презентацию Эльчина Сафарли в октябре. Откликнулась положительно. Литературу люблю, рядом живая душа даже на день никогда не помешает, в общем, никаких минусов. Представляла, как вскочу с утра, буду долго рыться в горах шмоток, сделаю невероятной красоты прическу, и свежая, как майский день, поеду на мероприятие. Пока воображение рисовало изысканной красоты живописную картинку будущего, она смеялась, надрывая живот. Не зря смеялась. Замалевать на скорую руку опухшие глаза, собрать волосы в тугой хвост и мчать в сторону Ярославского вокзала на всех парах – вот и все, на что время осталось. Хорошо хоть так. Ехать в этот день в Дом Книги на Арбате, чтобы посидеть в зале, глядя на автора, который для тебя ровным счетом ничего не значит, который не построил в тебе тебя, разгуливать по змеистым тропинкам между стеллажей книг, вспоминая месяцы одной из самых неудачных работ в жизни, и что еще хуже, утренние фотографии того, кто «не был», из книжных магазинов, стало недюжинным испытанием. До такой степени, что даже видеть книжные полки, оказалось выше уровня допустимого. Он на презентацию, как автор, к другим читателям. Я на презентацию, как читатель, к другому автору... В один и тот же день. Ехать туда, проводя бесконечное количество ассоциаций и параллелей и адресовать тому, кто никогда «не был» и не «обязан был быть»: «А ведь знаешь. Это мог бы быть один и тот же магазин. Тот же день, то же время, те же книги. Это ощущение сопричастности было настолько сильным, что, казалось, сломай стену за каким-нибудь громоздким стеллажом, и окажешься в другом месте – в том самом, там где ты. Но по законам кем-то наскоро и небрежно придуманной реальности, знаешь что?.. Так не случилось». А ведь не может быть так несправедливо. Не должно. Боги Земли и Подземных Миров, не должно. Погрязла в этих копаниях, не понимая одного – почему места сказке в этой жизни не отведено? И почему о надежде на исход Золушки лучше молчать, не привлекая внимание психиатров и психотерапевтов? Почему мир настолько затрухлел и осыпался, что об этом лучше молчать, чувствовать себя пристыженно и уязвленно? Почему в наше время пойти в ночные бабочки и торговать своим телом по полтиннику раз на дню – норма вещей, а не желать продавать себя без чувств, которые обмотались комком лески вокруг того, кто «не был» и связались в неразматываемый жгут, и лишь только по причине того, что он не отсюда и не из ее круга – это «фригидность», «шизофрения», «глупость», «стыдись», «молчи», «да как ты посмела вообще». Ярлычков этих на нее навешали, будь здоров. Иногда мне ее даже жалко за это и ругаюсь за опухшую физиономию тихо, вполголоса. Пусть лучше рыдает, чем пускается во все тяжкие. Обидно такую душу проебать. Которая ради любви от жизни готова отказаться. Ошалевшая, безумная, но с принципами, которые пусть дуростью и величали, но все равно, в глубине души, понимали, что это ментальная сила. Единственная ей доступная...
Пахнуло в лицо сыростью, и промозглый октябрь неприветливо обдал холодными потоками воздуха, не щадя путника ни на грамм. Переходила через ж/д пути, пролистала калейдоскоп пересадок с автобусов на метро и в самом метро несколько, не помнила, как добралась до Ярославского вокзала. В отупевшем после самого натурального психоза мозгу билась птицей о прутья клетки одна мысль. Что если сегодня сломать одну из стен за громоздким стеллажом на презентации Сафарли, век хождений по лезвиям закончится. За этой стеной окажется тот, кто «не был». Он улыбнется той самой светлой улыбкой, от которой (повезло, что не видят окружающие) под рукавами блузки мурашки, и сладостно давит череп. Она купит книгу, займет свое место, отсидит положенные сорок минут, пока он будет рассказывать об источниках своего вдохновения, в немом молчании, не задаст ни одного вопроса, лишь изредка вытирая сбежавшую по щеке слезу, а затем подойдет к его столику и попросит подписать его книгу «для Ларисы». Дрогнет всем телом, наблюдая, как он, склоненный над своим детищем, внимательно и старательно будет выводить букву за буквой непонятного имени на языке тарабарщины. Его брови будут сведены, взгляд – сосредоточен, а рука с ручкой пройдется по бумаге, запечатлев всего лишь несколько слов. На всю дальнейшую жизнь. Потому что он никогда не станет тем, кто был в ее жизни. Он навсегда останется тем, кто «не был», он навсегда останется горьким сожалением о том, что не был, он навсегда останется духовным наставником, даже если слова не напишет и вслух не произнесет, он навсегда останется мужем и отцом, которыми не мог стать по законам реальности, он навсегда останется тем... Впрочем, кем – он этого не узнает. Затем он поднимет свой взгляд, а она спросит, давя застрявший комок в горле. – Можно с Вами..?
– Что?..
– Можно с Вами – прятаться от дождя под крышей подъезда, замерзая и хохоча от холода, касаясь ледяными пальцами Вашего продрогшего чела, еще больше замерзая, и оттого еще сильнее смеясь? Можно с Вами – найти мандарины на Новый Год под елкой и поедать их в огромном количестве, сидя на полу, завернутыми в плед, пока камин потихоньку тренькает свою песню пламени под Нарнийскую колыбельную? Можно с Вами – воспитывать Вашего ребенка, чьи волосы будут золотыми, как пшеница на рассвете под лучами восходящего солнца, а глаза – такого же цвета серо-голубой стали, как у Вас?.. Потому что это единственный случай, когда она могла бы пойти против своего убеждения – не заводить детей никогда, если только не появилась бы возможность продолжить Ваш род и выносить в себе Вашу плоть от плоти и кровь от крови. Можно с Вами – забыться в Вас, как в безумии, просто запустить руку в Ваши волосы, пропустить Вас, как ток по венам – двести двадцать для пульса, который становится все тише, потому что крики S.O.S. с годами все безмолвнее – пусть и не замолкают совсем, но сдаются под диктовку обескровленного морально общества; выпить Вас, как ликер – невозможно сладкий и обжигающий нутро. Можно с Вами – ночевать под открытым небом, где-нибудь, где так хорошо видно звезды, что можно плакать от счастья, просто потому что у нее есть глаза, и она может это видеть. Можно с Вами – вместе рассказать всю историю этой жизни, которая только с Вами может иметь смысл после всех этих лет хатикоподобной верности Вам, когда, ведь на каждом вокзале, в каждом лице ожидая увидеть, наконец, что Вы приехали, в тот момент, когда Вы не приехали, а совсем наоборот, она теряла изначально ложную надежду, порожденную шизофренической мечтой, год за годом. Можно с Вами – стать безмолвным, везде и всюду присутствующим, словно тень, что скитается по пятам, свидетелем каждой Вашей книги, каждой Вашей, пусть и не всегда для Вас удачной картины, потому что все это дорого до онемения каждого отростка нервной системы?.. Она бы не позволила плохо о Вас говорить – никогда и никому. Просто можно ли с Вами – дышать в одном помещении одним воздухом? Вы даже не представляете, насколько этого уже много...
– Можно с Вами сфотографироваться? – Это единственное, что она сможет сказать из того, что могла бы, но не скажет. И, возможно, тот, кто «не был», даже согласится сделать фото на память. Одно фото на всю будущую одинокую жизнь впереди. Одно фото...
Анья одета в белое пальто, волосы ее заплетены во французскую косу, возлежащую поверх бирюзового шарфика. Она улыбается, задумчиво глядя на вычурную архитектуру Ярославского вокзала, гуляя с ней под руку. Недавно пережив тяжелое и гнусное расставание с человеком, которого считала близким, песочные часы моей жизни шаг за шагом учатся жить дальше. И она научится. А вот я не умею.
На станции метро «Арбатская» они проводят около часа в кафе «Шоколадница», а затем выдвигаются в Дом Книги. Поднявшись на второй этаж, в литературное кафе, они покупают новую книгу Сафарли – «Расскажи мне о море» и занимают места в книжной зале. Из колонок противный дребезжащий голос, совершив ошибку в дате на целый месяц (на радость ей – быть может, еще есть возможность повернуть время вспять), говорит, что это книга о том, что порою надо объездить полмира, чтобы осознать: все важное и ценное ждет тебя дома. Может, Финника и ждет. Ее никто не ждет. Ее просто-напросто некому ждать и некому любить, да она и не ищет чувств. Лица в толпе с каждым годом все больше расплываются, превращаясь в одно общее, словно она страдает прозопагнозией, и лишь его лицо выделяется из общей массы.
Проходя мимо рядов книжных полок, прикрывая глаза, она касалась книг руками. Как тактильный контакт со старым и лучшим другом. Твердый и мягкий переплет, глянец или матовая бумага, с ламинацией и без нее. Так просто заблудиться в лабиринте книжных джунглей. В отделе литературы на иностранном языке она даже сфотографировалась. Забавно вышло. Не нужно закрывать глаза, чтобы почувствовать себя не в Московском Доме Книги, когда за спиной обложки с названиями на английском. Зачем и стену ломать, когда ты уже «здесь», на месте, и миссия твоей жизни почти выполнена.
Эльчин много говорил о море, о себе, о востоке и Стамбуле. Отвечал на вопросы поклонниц. Одна даже чуть не расплакалась. Она же ехидно подметила, что «чуть» – не предел, и сама бы уже рыдала в полный голос, когда микрофон внезапно дал сбой и забарахлил. На долю секунды весь Дом Книги погрузился во тьму, а когда лампочки снова загорелись, оказалось, что книжный магазин деформировали, словно мягкий пластилин в уставших пальцах. Библиотека начальной школы на Билгола Плато. Четко знала об этом, когда увидела того, кто «не был» на том самом месте, где сорок секунд назад сидел уроженец Баку. Крепко сминая в ладонях, вспотевших от нервов, книгу в интегральном переплете, в голубой обложке, с красными буквами названия на обложке, выстроилась в длинную колонну ожидавших автографа. Когда подошла и попросила подписать историю об Арти, дрогнув всем телом, наблюдала, как он, склоненный над своим детищем, внимательно и старательно выводил букву за буквой непонятного ему имени на языке тарабарщины. Его брови – сведены, взгляд – сосредоточен, а рука с ручкой ведет по бумаге, запечатлевая всего лишь несколько слов. На всю дальнейшую жизнь. Потому что он никогда не станет тем, кто был в ее жизни. Он навсегда останется тем, кто «не был», он навсегда останется тем... Впрочем, кем – он этого не узнает. Затем он поднимает свой взгляд, а в нем искрятся лучики солнца – единственный источник света посреди бархатной ночи, царящей на улице.
Давя застрявший комок в горле, спросила. – Можно с Вами...
Выдержав паузу, добавила. – Сфотографироваться?..

13.10.2016

@темы: Не закрывай глаза или Кошмарные Сказки 2019

03:00 

Шанс на счастье

Лорелея Роксенбер
Ветром коснуться б румянца ланит, Уст целовать твоих пьяный фарфор, Море в груди моей буйной шумит, Волны уносят мой дух на Босфор.
Подарочный рассказ к дню рождения Ксюши

Лора Уилсон-Дракула


После всех сотворенных Хранителями Баланса Измерений злодеяний в адрес меня и моего мужа, и после того, как мы с Каем оставили от их центрального офиса в моем мире кровавую баню, некогда сиявшую белизной стен, а ныне — от потолка до пола залитую кровью и не разбери чьими внутренними органами, спасся лишь он один. Ксандер. Их предводитель и глава. Тот, из-за которого и свершилось помешательство в голове Дэнеллы Тефенсен, побуждавшее ее неистовой силой портить нам жизнь. Где сейчас скрывался этот ублюдок я не имела ни малейшего представления, лишь изредка мысленно точила ножи, представляя, как и под каким углом они войдут в тело больного психопата, возомнившего себя моей судьбой, сколько бы все вокруг ему ни твердили, что между мной и Идой Вавилонской нет ничего общего. Да и разве могло быть что-то кроме внешнего сходства? Я всегда знала, чего и кого хотела. Мне не было надобности играть на чувствах других мужчин, внутри себя лелея свою любовь к Владиславу. Если люди меня раздражали — я отрывала им головы, но и в мыслях не было заниматься душевным садизмом. Видимо, это не мое. Нет во мне струнки изверга…
Раздражающие мысли о Ксандере, Иде, ее любовнике и связи их истории с моей крутились в моей голове всю дорогу по пути от беседки, увитой алыми розами, к родному замку. Внезапно, практически уже возле порога, в руке моей завибрировал мобильник — чудеса адаптированного Средневековья. По правде говоря, телефонами было неплохо обзавестись еще тогда, в кошмарную эпоху Дэны, чтобы всегда быть на связи и не психовать каждый раз, как Владислав решит прогуляться по окрестностям, представляя сколькими способами его уже убили. Но замшелому королевству поставить магические вышки для того, чтобы мобильная связь стала реальностью, оказалось под силу только сейчас, сто двадцать три года спустя от начала моего проживания здесь, благодаря мне и коллегии магов, с которой я тесно общалась последнее время. Да и опять же, не то, чтобы это раньше было невозможно сделать, просто Хранители Баланса Измерений хотели, чтобы все мы были слепы, имели ограниченные представления о мирах и самих себе, и, чем больше были дезинформированы, тем лучше. Что там у нас… SMS-сообщение от неизвестного абонента.
«Лора, не смотря на все наши разногласия и трудные отношения, нам нужно встретиться и поговорить. На кону жизни нескольких миров, включая этот и твой собственный. К».
— Твою мать. — Выматерилась я. — Трудные отношения — это когда ты используешь марионетку, играя ее разумом, чтобы она пытала моего мужа, просто потому что он похож на любовь всей жизни твоей несостоявшейся возлюбленной, или когда ты убиваешь его руками этой подневольной, или когда я, стоя перед тобой, в подвенечном платье с окровавленными руками, клянусь вырвать тебе сердце за пару секунд до того, как ты подло телепортируешься? Это у меня-то с Ксандером трудные отношения? Что за бредовый термин?.. У нас их вообще нет, и не может быть…
Судя по тому, что он не боится даже думать о том, чтобы писать мне, он, действительно, взволнован. Но что могло так напугать создателя нашей сети миров, чтобы он обратился к той, которая поклялась разорвать его голыми руками?.. Мои миры в опасности? Да они каждый раз в опасности, когда я предаюсь меланхолии, или когда у меня поднимается температура. Неужели, в этом есть нечто большее?.. Нечто более угрожающее их благоденствию?..
— Где встретимся? — Отправила я сухой ответ.
— В разгромленном Вами с Каем штабе Хранителей. Через час. Приходи одна. Рожу твоего супружника я не стану терпеть.
— Даже если бы я взяла его с собой, тебе бы не пришлось его терпеть. Я бы выцарапала тебе глазные яблоки, и ты бы блаженно пребывал во Тьме, не имея ни малейшей возможности лицезреть его идеальные черты. — В конце предложения, чтобы не выглядело так угрожающе, Лора Уилсон с присущим ей чувством юмора добавила смайлик, и, открыв портал, шагнула в разверстое в воздухе окно из синеватого свечения.

***

Запах был пугающе ужасным. В смысле, после нашей кровавой бойни в штабе Хранителей Баланса Измерений моего мира никто не появлялся, и, разумеется, не проводил генеральную уборку, и вонь гниения от размазанных по стенам внутренностей ранила все мои обостренные органы чувств. В таком состоянии мне пришлось провести здесь ближайшие сорок пять минут, пока прямо посреди комнаты в коричневых и алых оттенках не возник золотой, мерцающий квадрат, из которого через несколько мгновений вышагнул моральный урод в сером в черную полоску костюме при белой рубашке и синем галстуке, с щетиной, не бритой дня три, и зализанными на один бок каштановыми волосами. Кинув на меня томный с поволокой взгляд, шатен и, по совместительству, создатель сети моих родных, каковыми я их стала считать за последнее время, миров, слегка склонил голову.
— Здравствуй, Лора. Мое почтение.
— Почтение? — Я прыснула. Голос мой то ли от нервов, то ли еще по каким причинам скрежетал и шипел. — Нет в тебе ни капли уважения ни к окружающим, ни даже к самому себе. До сих пор, как собачка, с этим верным хатикоподобным голубоглазым взглядом носишься за мной, потому что я похожа на твою шлюху, умершую тысячи лет назад, хоть я и обещала все твои внутренности пересчитать по алфавиту, едва только доберусь до тебя, говнюк. Выкладывай, что хотел, иначе один щелчок моих пальцев дополнит картину потеков на стене твоими внутренностями в самой изящной и художественной манере.
Ксандер дернулся, окинув меня затравленным взглядом, пока я тихо и удовлетворенно хмыкнула, мысленно злорадствуя на тему того, что это только начало, а вскоре я и в зеркале буду ему мерещиться с ножом за спиной в каждом сне, но все-таки приступил к повествованию. — Слыхала когда-нибудь о мире Н-Р-267-637?
— Нет. И вообще кому в голову может прийти идея называть миры бессмысленной комбинацией букв и цифр?.. Наши испокон веков делились на магические и миры без магии типа моего родного. А это… Будто бы все мы внесены в реестр. — Я даже рассмеялась. О нумерации миров я слышала впервые, да и особо трепотне Ксандера не верила. У безумца крыша от рождения не на месте.
— А вот это ты зря. Если великая Лора Уилсон-Дракула чего-то не знает, это совсем не значит, что этого не существует. Я, как создатель сети, которую ты негласно считаешь твоей, знаю, что за пределами наших миров есть и другие сети, и их бесконечное количество. Все наши миры — пыль от истинного Р-1.
— Единственный истинный мир, в который я верю — это тот, в котором я родилась и жила, покуда не свалила оттуда. Так что не так с этим твоим Н-Р-… как его там?..
— Десять лет назад одна девушка, практически твоя ровесница, воззвала к великой и мрачной древней силе — силе Хаоса, чтобы уничтожить это измерение. Поплатилась за это она большой ценой — своей жизнью.
— Уничтожить измерение? — Я аж присвистнула. — Да она отчаянная. Мне, конечно, порой тоже хочется разнести мир на мелкие щепки, но так, чтобы составить продуманный план для уничтожения… Она либо гений, либо безумная.
— Не торопись ставить штампы на людях и вешать диагнозы. — Сурово отрезал Ксандер. — Элени потеряла человека, который был для нее всем. И ее сознание пошатнулось.
— А вот это я уже больше понимаю. Соболезную ее утрате. Надеюсь, ее любимый хотя бы умер с честью и достойно, а не так, как умирал мой. По приказу какого-то мудака. — Я вложила всю силу удара в пинок носком туфли, пришедшийся Ксандеру на колено, и пока он охал и стонал, резко осадила его. — Короче, Склифосовский.
— Господи, какая же ты сука. — Выругался Ксандер. — С тобой просто невозможно. Ладно. Элени, к счастью, к сожалению ли, не удалось довести дело до конца. Она была убита. Но Хаос был уже растревожен. Он вернул к жизни своего Хранителя, пролежавшего в заточении последние две тысячи лет. Хранитель Хаоса был ужасным человеком. Изначально он исполнял свои обязанности, как должно, а затем пошел по кривой дорожке. Пошел против своих родных братьев, Хранителей Тьмы и Света, и стал уничтожать миры, поглощая их энергию, и с каждым погибшим миром становясь все сильнее. Сейчас он пытается довести до конца дело Элени и поглотить Н-Р-267-637. Наши с тобой миры очень шаткие и полуразрушенные. Из-за того, что я создал эту сеть своей скорбью от предательства Иды, а ты, вкладывая в этот свою душу, одновременно питала его болью лишения мужа, в общем реестре миров наши — яркий показатель дисбаланса. Миры же, которые сильно фонят, притягивают к себе слишком много внимания из-за того, что они — слишком легкая добыча. Неизвестно, как захочет действовать Константин Беспощадный, разрушив Н-Р-267-637. И долго ли тебе еще ночевать в своем замке, а не в межгалактической бездне после уничтожения твоего мира. Как знать, может, ты не так и всесильна, как говоришь об этом, и вместе с нашим миром погибнешь и ты. И что еще более страшно для тебя — твой супруг точно не спасется. Нам надо урегулировать проблему с Константином Беспощадным. Элени даже при помощи Светлого и Темного Александров одна не справится.
— Элени? — Я приподняла правую бровь. — Ты же говорил, что она умерла.
— Так и было. — Кивнул Ксандер. — Константин же ее и воскресил. Она — его дочь. Дитя Хаоса.
— Постой. Элени будет сражаться с родным отцом, чтобы помешать ему уничтожить мир, который она сама пыталась стереть с лица Земли? Тебе не кажется, что это звучит немного, как бы тебе это сказать… Быть может, твой скудный умишко не в состоянии обработать и досвязать в одно целое все слухи, догадки и обрывки истинной информации?
— Все сложнее, чем кажется. — Он замялся. — Они испытывают некоторые трудности в семейных отношениях. Но ведь, по сути, в какой семье нет проблем, согласись?..
— Ну да, а перед чашечкой кофе за ланчем, решая очередную проблему пап и дочек, выполняют ежедневный план по поглощению умерших миров. Один мир в сутки. Брр, семейка Аддамс отдыхает. — Я даже вздрогнула, на минуту представив подобную картину. — Ладно, штурман, когда мы отправляемся в Н-Р-267-637?
— Как представитель нашего мира отправишься только ты. Я останусь здесь контролировать ситуацию. — Ксандер надел мне на руку и накрепко застегнул браслет для связи с ним, что-то тихо прошептал, и мановением руки в воздухе открыл портал.
Я коротко что-то буркнула на тему трусов и «все приходится делать самой» и шагнула в глубину золотого свечения.

***

Высоко на крепостной стене замка, в нескольких метрах от которого я оказалась, перешагнув порог портала, сидели трое: женщина постарше и девушка помоложе, практически идентичные на внешность, и молодой человек, когда на стену поднялся четвертый. Из браслета раздался предупредительный тихий кашель. — Я вижу тебя. И вижу стену. Будь осторожна. Это Константин.
Так вот он какой. Создание вселенского зла. Темные волосы, рост чуть выше среднего, одежда самая что ни на есть обычная. Но внешний вид Константина Беспощадного не позволял обмануться настолько, чтобы отбросить мысли о его истинной природе. Я ощущала нечто сильное вокруг него, вьющееся беспокойными потоками. Похоже, что это сила Хаоса. Тем временем, завтрак приобрел фееричный размах, когда злодей легким жестом поднял одну из двойняшек в воздух — ту, что постарше, и оставил ее висеть над обрывом.
— Выбирай. — Сквозь зубы процедил Константин. — Или ты завершаешь процесс ценой его души, либо теряешь вновь обретенную мать.
Дальше события развивались непомерно быстро. Девушка покаялась перед матерью в том, что не может выбрать ее, молодой человек взял Властелина Хаоса под прицел, а тот создал темное облако и испарился вместе с оппонентом, после чего вышеупомянутая, взвыв от ярости и спустив, как оказалось, свою мать на стену, с минуту постояла просто так, а затем кинулась с высоты в обрыв и… Исчезла. Так вот как у них тут телепортируются…
Минут с пятнадцать ничего не происходило снаружи, а затем мимо меня промчался вихрь Хаоса, окинув меня пустым и прожигающим взглядом ввалившихся внутрь глазниц, источавших мрачную энергию. Хаотические и смертоносные клубы ринулись в мою сторону, окутывая мое тело, пока Константин Беспощадный исчезал вдали. С шипением они вливались в мои уши, ласково баюкая заунывным голосом, напевавшим откуда-то, будто бы со дна моря: «Ничего нет, и ничего не было». А потом все просто исчезло. Хаос рассеялся, я тряхнула головой, в попытке выбросить из нее голос не слишком-то талантливого оперного певца, и, не имея никакого четкого плана, как сражаться с Константином, решила выжидать, не показываясь на глаза обитателям замка. У них и без меня слишком много проблем, учитывая, как прошел сегодняшний незадавшийся завтрак, а я не мнила из себя настолько много, чтобы зайти в чужой замок, одарить всех своим сиятельным присутствием, заявив о том, что я — панацея от всех их бед.
По сей день мысль о том, что я находилась в непосредственной близости от Хранителя Хаоса и даже испытала на себе, что такое Хаос, повергает меня в дрожь… Интуитивно я чувствовала, что-то, что я выжила и не пострадала, после опутывавших меня темных клубов и печальных голосов, было чистым везением. Ведь, насколько Ксандер меня оповещал, Хаос — смертоносная сила, именно поэтому Константина Беспощадного боялись абсолютно все. Связавшись со своим миром и спросив у чудом выжившего создателя нашей сети, что мне делать, я получила распоряжение добиться аудиенции у Хранителей Света и Тьмы в Н-Р-267-637. Ни на минуту не представляя, как это сделать, вскоре я получила крохотный шанс… И он пришел ко мне в руки самым незатейливым образом. Я встретила свою тезку по имени Лариса Донецкая, посетившую похороны матери Элени, все-таки убиенной Константином, собственным же мужем. Не скинул в пропасть, так иначе уничтожил… В этом создании, как все и говорили, воистину не было абсолютно ничего человеческого.

***

Эта девушка мне сразу понравилась. Длинные темные волосы, нарушавшие все законы гравитации, темно-голубые глаза, в которых залегла глубокая боль. По ее энергетике легко было догадаться, что она — ведьма. Лариса вся была пропитана силой скорби, отражавшейся во всей ее фигуре, когда я увидела ее. Ненароком я было уж подумала, что ей небезразлична покойная, но потом осознала, что дело тут в чем-то ином, более личном. Наверняка, ей пришлось пережить тяжелый удар судьбы. Я сама из тех, раненых судьбой, и сестер по духу ощущаю на клеточном уровне. Такой была Элени, к которой я до сих пор не посмела приблизиться, такой была и Лариса. Уже не смогу припомнить, о чем мы заговорили, но она сказала, что поддерживает связь с Темным Владыкой Александром после выполнения одного его важного поручения, и я попросила ее организовать мне у него прием, потому что у меня есть важная для него информация. Я не особо надеялась, что создатели миров снизойдут до какой-то королевы даже не их сети, но меня вниманием все-таки удостоили. Мне было не за что уцепиться, но одна зацепка все ж таки была…
Имела Лариса Донецкая некое устройство, позволявшее ей беспрепятственно ходить по разным измерениям и временам, и потому в Магоград — столицу волшебных миров, мы с ней переместились в считанные минуты. На данный момент Светлый Александр отсуствовал, и меня встретил его Темный брат.
Кабинет Хранителей Света и Тьмы весьма четко отображал баланс двуединства светлой и темной материй, будучи разделенным пополам на черное и белое. Даже единый стол был поделен на два рабочих места алебастрового и обсидианового цветов. Владыка оказался весьма представительной персоной с темными волосами с проседью и темными внимательными глазами. Доставив меня на переговоры, Лариса Донецкая вышла по его просьбе, и я осталась один на один с человеком, нескольких тысячелетий отроду. Несколько минут он внимательно изучал меня, а потом заговорил. Голос у него оказался очень приятным в своем звучании.
— Добро пожаловать, леди Лора. Я всегда чувствую прибытие некой силы, задействованной в творении измерений. Ты не наших миров, королева, так что ты тут делаешь?..
— До меня дошла прискорбная весть о том, что Константин Беспощадный может стать серьезной угрозой не только для Вас, но и для моего мира, и поэтому я здесь. Я собираюсь остановить его. — Коротко, и, возможно, весьма самонадеянно в присутствии лица, живущего в несколько раз дольше, но при этом так и не справившегося со своим братом, выпалила я.
Словно прочитав мои мысли, Александр Темный улыбнулся. — И что же в тебе такого, чего нет в любом из нас, хотя бы даже во мне? Ты хоть имеешь представление о том, насколько мой брат силен сам по себе, и сколько он уничтожил миров, забрав и их силу?
— Не имею. — Абсолютно честно ответила я. — Но имею опыт свержения узурпаторов. Валерий-завоеватель и голова, покатившаяся в кусты. Отрезало хирургически.
Невинно улыбнувшись, я продолжила. — Я все равно могла бы быть Вашим ценным помощником, помочь Вам и Элени. Вас заинтересует, если я скажу, что я… Эээмм… У меня иммунитет к Хаосу. Прикасаясь ко мне, Хаос не причиняет мне ни физических повреждений, ни какого-либо иного ущерба.
Вот в этот момент, кажется, я его по-настоящему заинтересовала.
— Удивительно. — Владыка приподнял бровь, вглядываясь в глубину моих глаз с минуту. — Ты — ведь даже не его дитя. Откуда у тебя иммунитет к Хаосу?..
Я только коротко махнула рукой. — Вся моя жизнь — сплошной бардок, а душой правил хаос с незапамятных времен. После стольких потерь любимого человека я, как мне кажется, вообще перестала быть восприимчивой к какому бы то ни было виду боли. Либо это чистое везение, либо моя индивидуальная особенность, но Вы же согласитесь, что это преимущество?..
Темный Владыка еще с минуту помолчал, прежде чем начать речь. — В этом есть свое рациональное зерно. Ты могла бы стать нашим щитом. Ты бы взяла удар на себя, а мы бы ждали, пока он истощит силы, чтобы заточить его снова, но нам нужен один артефакт. Кулон матери Элени. Екатерина — единственный человек, которого он любил, пока не пошел по наклонной. Только ее свет, ее энергия, сила ее любви к нему могли бы поглотить Хаос, которым он пропитан изнутри. Кулон не убьет его, но может погрузить в сон на многие тысячелетия вперед, забрав в себя все зло, переполняющее его. Идеальный план. Так все и было в прошлый раз, когда мы погребли его тело на дне океана. Но сейчас это не сработает.
Владыка Александр грустно улыбнулся. — Вобрав в себя силы Константина, тем самым погрузив его в анабиотический сон, кулон Екатерины стал слишком опасен тем, что мог попасть не в те руки. Ты уже наслышана о том, что бывает, когда Хаосом владеет жадный до всевластия человек. В тот раз мы уничтожили украшение, просто раскрошили на песчинки. А теперь сама Екатерина мертва. От нее ничего не осталось. Мы проиграли, леди Дракула. Мы проиграли.
— Не проиграли. — Я отрицательно покачала головой. — Я отправлюсь в прошлое и принесу Вам кулон Екатерины. Чистый и полный света, еще не впитавший Хаос. Назовите год и дату, меня отправит туда создатель моей сети миров.
Хранитель Тьмы снова одарил меня пронзительным взглядом и тихо сказал. — Если все получится, то мы должны сделать это завтра. Чем быстрее, тем лучше. Наша с братом задача выманить его, посулив обещание Элени довести дело до конца. Ты принесешь нам артефакт и станешь нашей броней. Когда Константин истощит свои силы в схватке с тобой, мы используем чистую силу любви из кулона Екатерины и погрузим его в сон, а затем вернем туда, где ему и место. Только вот в чем загвоздка… В Элени. Она ничего не должна знать о грядущем мероприятии.
— Мы исключаем Элени? Ушам своим не верю, она же ненавидит его. Он убил ее мать и чуть не убил дорогого ей человека. Почему? Вы не думаете, что Дитя Хаоса — слишком ценный кадр, чтобы убирать его из грядущей схватки?..
— Нет никакого сомнения в том, что Элени ненавидит Константина. Но… Ты же слышала о том, через что прошла эта девочка. Она потеряла своего наставника, человека, которого любила всей силой души. Константин Беспощадный — единственный, кто в состоянии воскресить его. У них договоренность. Как бы она ни ненавидела его, если она узнает, что ее отец устранен, мир снова дрогнет от проклятия по имени Темная Элли. И тогда она уничтожит наше измерение своими руками. Доведет до конца свою миссию десятилетней давности.
— Помилуйте. — Я даже всплеснула руками. — Она же не настолько наивная, чтобы верить, что этот человек сделает для нее что-то хорошее, да и вообще для кого-либо, кроме себя?..
Александр только положил свою руку на мои, сцепленные в замок на коленях. — Повторюсь, ей лучше ничего не знать, Лора. Если ты можешь, достань артефакт и стань нашим щитом. Мы попробуем. Если проиграем, тогда дрожать перед зверствами Темной Элени уже будет некому.
Я коротко кивнула и покинула черно-белый кабинет, не веря в победу, но и искренне надеясь, что если поражение и случится, то будет слишком быстрым, чтобы успеть его сполна прочувствовать…

***

Будучи довольно неплохим координатором, Ксандер успел и перенаправить меня в глубокое прошлое, откуда я стянула украшение Екатерины, и прямиком в самый ад. Пожелав удачи, он отключился, а я встала лицом к лицу с ужасом тысяч погибших миров, передав кулон Александрам. Оба брата, темное и светлое, вылитые копии друг друга, стояли мужественно, рука к руке, слегка нахмурив брови, посередине лесной поляны.
— Братья. — Звучно и саркастически рассмеялся Константин. — Зачем все усложнять? Вы же прекрасно знаете, что сами уничтожили то единственное, чем могли меня одолеть. Да и сил во мне в тысячу раз больше, чем тогда. Это и есть Ваш запасной план — какая-то девчонка, приблудная чужачка?
— А вот этого не стоило делать. Давать мне прозвища. — Я приторно сладко улыбнулась. — Последний, кто назвал меня цыганской безродной бесноватой сукой, внезапно лишился головы.
Константин выжал из себя самую очаровательную улыбку, на которую был только способен. — Милочка, а ты проверяла? Быть может, он от рождения был безголовым, и дело совсем не в тебе?..
— Игнификато! — Я зашвырнула в злодея огненным шаром, визуализировав его на ладони. Властитель Хаоса только махнул рукой, и пламя погасло, даже не долетев до него.
— А вот теперь моя очередь. — Улыбнулся Константин, воздев руки к небу. Через пару мгновений он всем своим телом начал источать потоки Хаоса, направленные в мою сторону.
«Ничего нет. И ничего не было»… Заунывная песня полилась в мои уши, пока мрачные волны жужжали вокруг меня, словно рой растревоженных ос, пытаясь нащупать слабое место в броне.
«Заткнись, говорилка картонная», — кинула я мысленный посыл депрессивной певице. Хаос предпринял еще более настырные попытки растворить меня в воздухе. Тщетно.
— Да что, черт возьми, с тобой не так?.. — Заорал во весь голос Хранитель Хаоса, совершив еще серию бесполезных попыток уничтожить меня своими силами. — Сдохни уже!
— Аарденто! — Знак удара заставил его пошатнуться. Он становился слабее с каждой попыткой меня уничтожить и, уже отметив бесполезность мероприятия, собирался исчезнуть. Я стала посылать знак удара без передышки, пока, в конце концов, тяжело дыша, Константин не осел на землю. В этот момент Александры активировали силу артефакта. Лучи неразбавленного света хлынули из кулона в воздушное пространство и медленно и верно поползли в сторону Властителя Хаоса. Знак «Стацио», усиленный магией Александров в тысячи раз, не позволял ему даже пошевелиться. Лучи света, достигнув цели, опутанной темными клубами, свились с Хаосом в неразрывный клубок Света и Тьмы, а затем оба потока на невообразимой скорости рванули назад к кулону и исчезли внутри него. Константин обмяк, начиная склоняться набок, и лишился сознания…
Обещая закончить дело и вынеся мне короткую благодарность, Хранители Света и Тьмы, забрали обездвиженное тело брата и кулон и исчезли в неизвестном направлении. Я и сама было собиралась последовать вслед за ними, да не успела связаться со своим координатором, когда точка на горизонте в долю секунды превратилась в темную тень и сшибла меня с ног. Элени Кауфман в образе вампира. Взвившись вверх и налету трансформируясь в бестию, я попыталась сбить ее на землю. Напрасно. Она была сильнее любого древнего вампира.
— Куда Александры дели Константина? — Взревела она от ярости и боли. — Он был последним шансом вернуть Валериана, а ты, сучка, все испортила! Я убью тебя!
— Мы покончили со злом, угрожавшим всем существующим мирам! Которое ты, между прочим, пробудила! Могла бы и «спасибо» сказать. Он бы ничего не стал делать ради тебя! — Прокричала я сквозь шум воздуха, разбивавшегося о мое тело, при каждом нанесенном ею ударе, ощущая, как злоба пульсирует в венах, ударяется о виски — проклятие неуравновешенной Маргариты Ланшери, коим меня «наградили» законы реинкарнации.
— У нас с ним был уговор! Даже конченные держат свое слово! Вот тебе «мое спасибо»! — Элени изо всех сил вонзила когти мне в грудь, а затем сбила на землю. — Ты останешься у меня в замке, моей игрушкой, которую я постепенно буду лишать слуха, зрения, обоняния, осязания, а когда ты будешь во тьме, не в состоянии увидеть или услышать, или ощутить мое присутствие, от тебя останутся только паника и страх. Ты будешь молить меня о смерти!
Я тяжело дышала, вернув себе человеческую оболочку. Кровь хлестала из раны на груди, которая не желала затягиваться. Личина вампира, но когти оборотня. Александры говорили, что в ее мощном, созданном ее наставником теле собраны силы всех существ всевозможных миров. Она убила меня… Когда перед моими глазами возникли глаза темно-багровые и мутные, полные ненависти и желания уничтожать, поверьте, я даже рада была увидеть ненавистную мне физиономию Ксандера, утащившего меня через портал назад ко мне домой. Настало время залечить раны и жить дальше…
Но я никак не могла выкинуть случившееся из головы. Не могла успокоиться, зная, что где-то там, пусть и не в моем мире, осталась девушка с разодранной в клочья душой, девушка в ярости, лишенная последнего шанса на возвращение отца, наставника, любимого… Как я когда-то. И эта параллель между нами не давала мне покоя. Я знала, что такое жизнь без надежды, без единого луча света в ней, и, поверьте, никому такого не желала. Поэтому, посовещавшись с Ксандером, мы решили кое-что предпринять.

Элени Кауфман


После короткой битвы, окончившейся ничем, я вернулась в его кабинет. Пустота обволакивала меня с головы до ног. Я плавала в ней, как в невесомости, ощущая только одно режущее чувство боли по всему телу. Я не только не спасла его, когда должна была, когда должна была все силы бросить на его защиту, а не играть, как маленькая, в войнушку. Да что мне стоило одним взглядом тогда испепелить всех врагов и вернуться к нему? Растерзать поганого лучника-эльфа собственными руками за несколько минут до того, как он выпустит свою проклятую стрелу. А теперь я еще и упустила шанс вернуть его. Я проходила через все это уже раньше. Я купалась в собственной боли, варилась в аду растерзанного в клочья подсознания, пытаясь вернуть Валериана к жизни, но в глубине души я знала, что это тщетное занятие. Я ничего не смогу сделать.
Потом появился он. Мой так называемый отец, которого интересовало только разрушение миров. Он убил мою мать. Но как я ни пыталась хоть что-то почувствовать по отношению к ней, даже на похоронах я выдавила из себя лишь пару жалких всхлипов. Так часто и бывает. Дороже становится тот, кто рядом. Тот, с кем напару съедаешь не один пуд соли, а не тот, кто с тобой одной крови, но не принимал никакого участия в твоей жизни. Как бы я ни ненавидела Константина, в глубине души, я верила, что смогу заставить его вернуть Валериана. Теперь же даже призрачная дымка ожидаемого счастья рассеялась, как и не бывало. Какая-то иноземная выскочка во главе с Александрами предала его вечному сну, а пока я добралась до них, было уже слишком поздно. Александры забрали своего брата туда, откуда ему не будет выхода. Я понимала, что они обеспечили безопасность миров. Теперь хотя бы Лазаро ничего не угрожает, а ведь Константин его чуть не убил… Но убеждение в том, что-то, что случилось к лучшему… Надолго его не хватало. Ведь все получили то, что хотели. Все… Кроме меня. Зачем меня вернули к жизни?.. Возможно, вечные игры в карты с Евгением в загробном мире были лучшей участью для меня…
Нет. Жители Даарланда могут быть спокойны. Больше Темная Элли их не побеспокоит своей злобой, своими зверствами, спроецированными болью ее утраты. Больше слетать с катушек я не планировала. Я даже умирать больше не хотела. Просто раствориться в небытие, перестать думать, мыслить, чувствовать, перестать быть.
Полумрак кабинета уже не казался таким приятным, как в детстве. Но он успокаивал. Прикрывая глаза, мне казалось, что я гляжу в бездну, которая уже всматривается в меня. Но запах книг и кожи кресла выдергивали снова и снова в ненавистную реальность, напоминая о том, что это были его книги, его кресло… Даже Зербагана больше нет со мной. И его отняла судьба. Нет, я больше не могу здесь оставаться. В его кабинете мне не хватало воздуха. Я покинула пределы замка и взвилась столбом в воздух, выписывая в небе всевозможные пируэты. Полеты. Я всегда обожала полеты. Летать на метле еще ребенком меня учила Дафна. Которой больше нет. А потом мы летали напару вместе с Зербаганом. Которого у меня отняли. И Валериан…
Мой крик боли от душивших меня воспоминаний о дорогих мне людях, с которыми я больше никогда не увижусь, разнесся по округе, пока я рассекала воздух огромными крыльями, устремляясь все дальше и дальше к багровому закату.
Так дни сменяли дни. Сразу после утраты своего монсеньора мир виделся мне черным, лишенным каких-либо светлых красок. Но в черном цвете что-то есть. Гнев, отчаяние, стремление отомстить — ворох эмоций, пусть и мрачных. А сейчас я смотрела на мир через призму серого цвета. Серый — сплошная пустота, полное эмоциональное обезвоживание, но это и его цвет. Цвет отсутствия души, которое я разделила однажды с Валерианом. Ощутила на себе это состояние, состояние его бытия одним из проклятых созданий всего его рода…
Снаружи что-то происходило. Я слышала голоса, и хоть и была абсолютно ко всему безразлична, но это теперь стало моим своеобразным развлечением. Выйти на белый свет, посмотреть, что происходит и снова уползти в кабинет Валериана. В этот раз я тоже не нарушила традицию. Издалека в сторону замка двигались три горделивых фигуры. Одна — в красном бархатном платье, с рубиновой диадемой на голове — зеленоглазая брюнетка, которую я чуть не убила за устранение Константина, одна — облаченная во все черное: черный камзол, черные брюки, черные сапоги, а его темные волосы были собраны в хвост на затылке (если бы я еще могла удивляться, я бы точно удивилась, потому что прекрасно знала, что отец Зербагана мертвее всех мертвых, а тут — вышагивает живой и невредимый, будто бы это возможно), и одна — в сером костюме, очках в тонкой золотой оправе с массивным перстнем на руке. Таким я увидела его впервые в подворотне. С такого его образа и началось мое путешествие по мирам. В ногу этого человека я вцепилась, как в единственное спасение в той подворотне, словно бы миллионы лет назад. Не веря своим глазам, как увидевшая мираж, я кинулась в их сторону на онемевших ногах, с каждым шагом увеличивая скорость. Подбежав же к ним, замерла, как вкопанная. Я не знала, что делать, не знала, как реагировать. Я не могла отвести взгляда от этого божественно прекрасного лица, ставшего всей сутью моей жизни. От его светлых волос, бледных серо-голубых и строгих глаз. Еще не зная, как реагировать, но уже не сдерживая слез облегчения, я обернулась в сторону той, которую всего несколько дней назад чуть не убила, к той, которую несколько дней назад считала врагом.
— Как? — В моих глазах стоял лишь один этот немой вопрос. — Да почему у всех получается то, чего за годы не вышло у меня? Сначала Донецкая, сохранившая душу Даниэля, теперь это. Воистину, видимо, если девушку зовут Лариса во всевозможных вариациях этого имени, и она — ведьма, такая кого угодно откуда угодно вытащит.
— Ну, так скажем, у меня неограниченное право путешествовать по временам, и я не раз это делала у себя, теперь же решила испробовать этот метод и в Даарланде. На удивление, сработало, хотя, я и не надеялась. — Хищным оскалом улыбнулась Лора. — Я не боюсь последствий эффекта бабочки, коим меня пугали ваши Александры, поэтому я просто разорвала глотку вашему Малику, решившему поиграть в вояку с луком. Это неправильно. Оставлять тебя в таком состоянии, без единой надежды. Я будто бы прочувствовала на себе всю твою боль утраты, пока мы дрались в небе и решила вытащить твоего наставника, даже если мне и придется заплатить за это определенную цену. К слову…
Девушка склонилась прямо к моему уху и тихо прошептала. — Валериан еще сам не понимает, что в нем изменилось, по многим причинам… Ксандер по моей просьбе, обладая силой творца наших измерений, обратился к духу рода Моргентилей. Он не говорил насколько это сложно, но догадываюсь, что было. Он отделил душу Валериана от душ его предков. Она выглядела, как он позже сказал, на фоне безликого золотистого свечения, как алый пламенный огонек. И этот огонек сам полетел к нему навстречу, как только Ксандер произнес вслух твое имя, Элени. Как бы я ни верила в глупость такого понятия, как судьба, но… — Крепко сжав в руке руку мужчины, как две капли воды похожего на отца Зербагана, и подмигнув мне, Лора продолжила. — Свою я обрела и никогда больше не упущу. А Валериан — твоя судьба. И готова на что угодно поспорить, что человек с душой — творение более страстное, чем человек без души… Сделай с этим, что сможешь. Обрети, наконец, хэппи-энд с любовью всей твоей жизни. Будь счастлива, Элли.
Слишком уж долго мы шептались, чтобы вызвать подозрение у мужчин, поэтому коротко обняв ее и извинившись за применение к ней когтей вервольфа, я обернулась к Валериану, пока его сопровождающие, переглянувшись и хмыкнув, не расцепляя рук тактично и красиво устремились в закат. Когда уже никто больше нас не видел, я больше не смогла сдержать порыва души. Наплевав на возможные протесты, я просто кинулась к нему на шею и разрыдалась слезами невыносимого счастья. Да и существует ли иное счастье, кроме как сжимать руками руки человека, ставшего для тебя всем в этой жизни, и ощущать их тепло… Как положить голову ему на плечо и знать, что серый цвет — больше не пелена безразличия перед глазами, а оттенок его костюма.

***

Этим вечером мы с Валерианом остались наедине в его кабинете, в котором я провела так много пустых дней, исполненных одиночества. Я рассказывала ему о том, что творилось в Даарланде, пока его не было, а затем сидела всю ночь у его ног, положив голову ему на колени и слушая его прекрасный голос, читавший мне Достоевского. Когда наступил серый предрассветный час, он отложил книгу, запуская руку мне в волосы и гладя меня по голове.
— Эллие. — Тихо начал он. — Помнишь тот день, когда я говорил тебе о том, что я мог бы сделать тебя своей любовницей, потому что видел, как ты хочешь этого, но не стал, потому что, как моя ставленница ты представляла для меня большую ценность, у нас были иные отношения, более возвышенные, ведь приняв тебя, как свою ученицу, поставив тебя на один уровень с собой, как равную, как королеву Даарланда, я хотел показать тебе свое уважение?..
— Каждое твое слово я помню больше, чем что-либо, связанное со мной. — Я подняла голову, устремляя взгляд в пронзительные до помутнения рассудка серо-голубые глаза.
— Есть какой-то шанс, хотя бы совсем крохотный, что ты можешь забыть об этом так, будто я этого и не говорил?..
— Смотря, для какой цели это нужно…
Я закусила губу, не отводя взгляда от его божественного лица, замечая, как с каждым мгновением оттенок его глаз становится все более темным. Вожделение закипало в нем, подобно пенящейся волне, разбивающейся о берег с неистовой силой. В этом было нечто новое, непривычное. Помню, когда-то я даже говорила, что Валериан, страстно прижимающий к стене, это уже не Валериан, но это было до того момента, как я увидела это в его глазах. Огонь. Живой, пульсирующий огонь. Я знала, что все еще это был тот самый, мой Валериан, но и одновременно с этим, он был для меня чем-то новым. Увлекательной загадкой, неразгаданной тайной. Слова о том, что он мой, сорвались с губ так легко, будто бы я снова писала их на песке палочкой, а не говорила вслух ему. Отчего-то все запреты стали казаться мелкими и никчемными. В этом кабинете творилось нечто, чего не могло быть на самом деле, и от того сам воздух в помещении казался пропитанным сказкой. Я чувствовала его прерывистое дыхание на своей коже, когда он резким движением усадил меня к себе на колени, впившись огненным поцелуем мне в шею. Я закипала, вся становясь огнем, ощущая одновременно, как разрушаюсь и воскресаю из пепла, как феникс, потому что могу прикасаться к мужчине, которого жаждала, из-за смерти которого сошла с ума и убивала, терзала, пытала людей. Но теперь это все позади. И Лора была права. Я могла позволить себе шанс на счастье после всего, что было. Его поцелуи были чистым и непорочным пламенем, в котором я была готова столетия сгорать заживо. Его руки, касающиеся моего тела, казались мне льдом, потому что мой жар вышел из-под контроля. Да и сам факт того, что здесь происходило, был бесконтрольным. Я обвила ногами Валериана за талию, и вся отдалась на волю его силы и нежности. Ощущение веса его тела на мне, прикосновения ласкающих, но властных губ и рук, ощущение того, что мы стали единым телом, разрушительной энергией сломали глыбы льда, злобы и ненависти ко всему живому во мне. В тот вечер я знала, что созидательная энергия, порожденная нашей близостью, теперь позволит мне расцвести и начать жить заново, чтобы построить свою судьбу такой, какой я ее всегда видела…

Лора Уилсон-Дракула


Быть может, Вы удивитесь, но мы побывали на свадьбе Элени и Валериана. Да-да, никто в Даарланде не верил в возможность этого, но все увидели прекрасную невесту с каре-зелеными глазами в ее теле, данном ей от рождения, неизвестно как восстановленном, и жениха в его строгом сером. Едва по просьбе Элени зазвучали ритмы сербской музыки вместо Мендельсона, некий, не слишком трезвый и подозрительно похожий на моего мужа, субъект чуть не сбил его с ног с громогласным воплем «Папка-а-а-а-а воскрес». Позже недоразумения разрешились легко и просто. Это оказался Зербаган, сын графа Дракулы этого мира. В тот момент мне стало жаль, что он лишился отца в таком молодом для вампира возрасте, и мы так хорошо наладили контакт, что уже пригласили к себе наследного принца Дракулу в гости. И пусть это не мой сын, и даже не моего мужа, но кровь в нем все равно от Дракулы, и, в какой-то степени, я чувствовала себя обязанной парню. Тем более мои родные дети давно покинули замок, разойдясь кто куда, я сильно скучала по ним, и альтернатива гостя, близкого по крови, меня очень радовала…
Спустя несколько месяцев я получила весточку от Элени о том, что королева Даарланда ждет ребенка — преемника и наследника рода Моргентиль. Как издавна известно, женщины, рожавшие детей, потомков Иллиаса, чаще всего не переживали роды, но мы с тезкой Донецкой, как ведьмы, владеющие разной магической силой своих миров, должны были справиться с нехитрым заданием — помочь выжить и Элени, и ее сыну после родов.
Жизнь налаживалась, и я была счастлива при мысли о том, что смогла помочь обрести свое счастье той, которая уже не верила в его реальность. Счастлива при мысли о том, что нас обеих ждало светлое будущее после тьмы потерь и утрат, в которую нам обеим пришлось окунуться. Так и должна заканчиваться каждая сказочная история. Неугасимой верой в торжество любви и счастья на земле.


16-20.08.2016

@темы: Не закрывай глаза или Кошмарные Сказки 2019

09:52 

Possess me

Лорелея Роксенбер
Ветром коснуться б румянца ланит, Уст целовать твоих пьяный фарфор, Море в груди моей буйной шумит, Волны уносят мой дух на Босфор.
В английском языке слова passion (страсть) и possession (одержимость) имеют много общих букв в корне и схожи звучанием. В то время, как глагол possess в сочетании с личным местоимением me (я, мной) переводится, как «обладай мной». И в этой фразе заключена игра слов, потому что словосочетание может употребляться и в значении добровольного согласия жертвы на овладение ей и ее душой темной силой: бесом или демоном. Данный процесс именуют одержанием. И точно также эта фраза может быть употреблена в контексте сексуального характера. Так где же грань между страстью и одержанием демоном?.. Насколько удалены эти понятия друг от друга? Выключи свет и погаси свечи. И тогда все станет предельно ясно. Грани не существует. Страсть и одержимость — синонимы друг друга. А демон уже нашел и отвел себе потаенный уголок в недрах твоей души…

— Господи правый, упаси душу грешную раба твоего. Раньше я не верил, грешил, богохульствовал, предавался зеленому змию и прочим порокам человеческим, покуда не потерял мою Молли… После этого я потерял весь мир и себя самого. Если бы не моя дочь, я бы не сумел вновь расправить крылья и увидеть длань ангела-хранителя, распростертую над моей головой. Только ради моей Лоры я живу… Она — единственная моя отрада. И лишь ради нее я встал на этот путь. Корни зла слишком прочны. И это зло бродит не-мертвым и неупокоенным по земле. Господи, прости, что раньше я не верил в нечистые силы. Теперь я знаю, что они властвуют безраздельно. Смерть Молли это доказала. Ведь когда я всадил нож в сердце моей жены, она выглядела, словно оживший ужас. Она была похожа на мужчину. На неживого мужчину. Она передвигалась по-паучьи вниз головой и вверх всем корпусом, пока из ее груди изрыгались такие ужасные звуки, что малышке Лоре повезло, что она не видела смерть приемной матери. И только когда Молли умирала, сеть черных вен, дернувшись, сошла с ее лица, а неестественно вывихнутая набок челюсть встала на место. Умирающую жену в ее естественном обличии я держал на руках. Горе мне и грех. Я совершил ужасное деяние, убив Молли Уилсон, но если бы тварь, что в ней сидит, пробыла бы в живых еще хоть немного, Молли бы исчезла навсегда, вместе со своими мыслями, личностью и душой, навечно приняв облик Атранеля — одного из демонов Преисподней. И в том, что от нее осталось, не осталось бы ничего, что принадлежало Молли. Нечистая берет внешность живой души и, словно пластилин в пальцах, разминает ее, превращая в свою, и вот тогда-то от самого человека ничего не остается, даже воспоминаний. Лишь кожа, деформированная под внешность адской твари. Вместе со мной тогда находился в комнате мой полицейский и друг — Робин. Даже он не в состоянии сказать, чему именно свидетелем он стал в ту ночь, поэтому дело, лишь благодаря ему, не было открыто. Он сумел доказать, что Молли была буйно помешанной сумасшедшей и кинулась на своего мужа, Томаса Уилсона, с ножом, на который следом сама и напоролась. Так я не попал в тюрьму. И так я встал на путь истинный. Стал бороться со злом, наводнившим наш мир. Ради памяти Молли и ради Лоры… Молли была несчастна со мной в браке из-за моего разгульного образа жизни. И теперь мне никогда, сколько бы душ я ни спас, не избавить себя от чувства вины, испытываемого мной за то, что, как известно, темные силы одерживают верх только над потерянными и уставшими от жизни людьми… А Молли такой стала из-за меня… Но я не позволю, чтобы подобное случилось с Лорой…
Недавно с нашим соседом, Роджерсоном, случилась беда. Он слег, захворал, и как бы его жена ни старалась его выхаживать, заболел он смертельно. А склонившись над ним вплотную и увидев внезапно черные вены, скользящие змейками под кожей его лица, испуганная женщина призвала меня, на данный момент уже исполнительного священнослужителя. Право, имени этого демона никто не знает, но он силен. Он настолько силен, что стоило бы убить Роджерсона, чтобы изгнать адскую тварь из его сосуда навсегда. Но я больше не желал жертв… Если Бог снизошел до меня и позволил вылезти из кутежей и запоев ради дочери, я обязан не допустить горя, свалившегося на мою семью, в чужой дом. Я должен был спасти Роджерсона ради Уиллы во что бы то ни стало… Вооруженный лишь Библией, святым распятием и словом божьим, я заковал лучшего друга в освященные цепи и приволок вместе со своими адептами на освященную землю, под своды церкви. Стоило освященным цепям коснуться его, как он начал неистово кричать, вырываться, от него начал исходить сначала едкий дымок, затем дым повалил клубами. Черная сеть вен взбугрилась под его кожей на лице, а затем слегка загорелая кожа стала молочно белой. Светлые волосы деформировались в высокий темный конский хвост на затылке… Подселенец мог бы быть похож на цыгана-аристократа со спины, если не видеть его лица. Эбеновых, залитых цветом ночи глазных яблок… Столь же черных вен, перекатывавшихся под кожей, и ощеренной зубастой пасти, из которой демон изрыгал адские проклятия. При этом в левом его ухе светилась золотая серьга…
Я нервно одернул свой просторный черный балахон. Время адской твари навсегда покинуть моего друга. Взяв себя в руки и мысленно перекрестившись, я, Томас Беккет Уилсон, переступил порог церкви…
— Папа! — Донеслось издалека. Я раздраженно оглянулся. Лора, босая, словно на крыльях ангела летела ко мне. В белом воздушном платье она и сама была похожа на ангела. — Я с тобой.
— Не смей. — Я крепко сжал руку дочери в своей. — Ты даже не представляешь, как это опасно. Даже не представляешь, какой ужас таится сейчас под этой крышей.
Девушка, точно незнакомка, яростно тряхнула головой, от чего ее каштановые кудри рассыпались по плечам. В изумрудных глазах полыхнул огонь сопротивления. — Мне двадцать, и ты не в праве мне что-либо запрещать. Ты говоришь, что маму убил демон. Я должна видеть и знать, с чем мы имеем дело. В противном случае то, что случилось, будет значить, что ты — убийца собственной жены…
Лора, словно грациозная лань, проскользнула внутрь между мной и дверями церкви… Я, тяжело вздохнув, вошел следом.
Исчадие ада распростерлось на полу в кругу из соли, окрапленной святой водой, покуда мои братья по священной миссии уже начинали читать обряд изгнания…

— Exorcizamus te, omnis immundus spiritus, omnis satanica potestas, omnis incursio infernalis adversarii, omnis legio, omnis congregatio et secta diabolica, in nomine et virtute Domini Nostri Jesu Christi, eradicare et effugare a Dei Ecclesia, ab animabus ad imaginem Dei conditis ac pretioso divini Agni sanguine redemptis…

Лора уже была там, за спинами моих бравых соратников. Я медленно подошел ближе. Демон извивался, метался и плевал в образа, а когда он поднял голову, вздрогнули и отшатнулись даже мои помощники. Я перекрестился, а Лора вскрикнула, прижав ладонь ко рту. Черная слюна стекала из уголка его оскаленной пасти. Кожа из молочно-белой посерела и тоже начинала чернеть. Сеть вен обсидиановыми волнами ходила по, если еще можно назвать так лик зверя, его лицу. А в черных глазах, заполненных такой чернотой, которая была готова сочиться из глазниц, словно чернила, застыло изображение моей прелестной дочери в белом. Шипя всем телом, словно спекаясь заживо, и извиваясь, чудовище не сводило с нее глаз… Здесь не было уже ничего от Роджерсона, и, ей-богу, я забуду про дружбу. Если оно сорвется раньше, чем обряд экзорцизма будет завершен и захочет смерти моей дочери, я проткну сердце тьмы ножом без жалости. И пусть на моих руках уже будет умирать не оно, а мой друг, по крайней мере, оно будет низвергнуто в ад навечно. Резкий вопль боли чудовища перешел в хохот, а серая рука с черными когтями оставила на полу борозды, проехавшись по деревянному настилу. Гул этого голоса, кричавшего одновременно голосами и всех животных, и всех птиц, и разных людей, заставил полопаться витражные стекла…
— Убогий служитель своего божка. Думаешь, я, сорвавшись, убью твою дочку?.. Нет, Томас, мы с ней будем играть в веселые игры. — Тварь все еще деформировалась и не могла принять окончательно очертания цыганского аристократа. До сих пор промелькивал мой друг в моменты, когда оно слабело. Тут оно издало грохочущий хохот. — Сначала мы с ней поиграем в первую игру — в догонялочки… Когда я одержу победу, все эти слои белого гипюра полетят на асфальт, а затем, когда вторая игра подойдет к концу, твой лилейный цветочек лишится девственности. В конце третьей игры, дорогой Томас, я растрахаю ее дыру в черную межгалактическую бездну, находясь в которой если крикнуть, эхо годами будет отлетать от ее стенок. А потом будет четвертая и самая интересная игра. Насытившись ею, как девкой, я возьму скальпель и вот этими самыми руками срежу с нее второй слой, ее нежную кожу — полосу за полосой, а затем оставлю сочиться кровью на асфальте, полностью забрав и твоего Роджерсона.
— Проваливай в ад, чудовище! — Переполненный эмоций, я шагнул к исчадию ада, чтобы окропить святой водой из купели, как вдруг заметил переполненные ужаса глаза одного из моих помощников…
— Что ты… — Он не успел договорить. Демон лишь слегка взмахнул рукой, и, пролевитировав в воздухе, лучший друг моего детства, ударился головой о витражное стекло. Цепи, сдерживающие адского выродка, пали… Второго моего помощника отнесло к потолку, где центральное распятие приподнялось одним из краев, образовав пику, на которую и насадило его насквозь. Брызги крови ударили мне в лицо, когда я понял, что нарушил круг окрапленной святой водой соли. Коротко повернувшись к Лоре, чудовище криво усмехнулось, повелевая ей бежать, ибо он вскоре присоединится к игре. И пока я краем глаза видел, как моя смертельно перепуганная дочь, подбирая подолы юбки, бежит прочь из церкви, особо не напрягаясь, демон движением мизинца поднял меня в воздух.
— Убей… Пожалуйста. Только не трогай ее… Я отдаю тебе свою жизнь… Не трогай мою малышку, во имя тех дьяволов, которым ты служишь, заклинаю…
— Томас, Томас… — Лик зверя искривился в презрительной усмешке. — Я и так тебя убью. Но ты будешь умирать зная, что она — теперь моя малышка. И будь уверен, я ее проведу через такие дорожки, которые даже прожженным шлюхам из борделя не мерещились.
Отточенный щелчок пальцев, и хруст шейных позвонков оборвал воцарившуюся в церкви тишину. А затем тело грузно и неуклюже упало на пол…

***

Первая, вторая подворотня. Стук сердца заглушает стук крови в висках. Он идет по моему следу… Я пропала… Мне конец. Там, в церкви, наверняка, погиб мой отец, а теперь и меня ждет неминуемое… И неизвестно, какие пытки, прежде, чем он дарует мне смерть… Лучше бы сразу смерть…
— Да что ж вы все так торопитесь умирать. — Ехидная усмешка. Демон возникает у противоположной стороны стены подворотни. — В мире столько красивого: музыка, искусство, природа, а вы все смерть да смерть…
Подойдя ко мне вплотную он сдавливает серо-черными пальцами мои виски, и там в глубине подсознания я вижу его, вернее то, каким он мог быть, будучи человеком. Слегка бледен. Черные волосы собраны в высокий конский хвост. Несколько прядей спадает по сторонам лица. В левом ухе золотая серьга. Волевые и мужественные заостренные скулы. Резкие черты лица. Весь в черном. И я в одежде Кармен. Черно-красный… Танец трагедии… Фламенко…
— Ты убил моего отца. Прекрати насылать видения! Я тебя ненавижу! И уж танцевать-то точно бы не стала.
— Да не грусти ты так по отцу-то… — Он недобро усмехнулся, и я вырвалась из видения, снова оказавшись в неуютном переулке под желтовато-зеленым свечением фонаря, вжатой демоном в стену кирпичного дома. Из глаз его словно лилась чернота, пока несколько рядов острых белых зубов мелькали в приоткрытом оскале серых губ. — Ненадолго разошлись ведь. Скоро встретитесь.
Прихватывая губами кожу моей шеи, он медленно освобождал меня от платья.
— Декольте в белом умопомрачительно. Даже интересно, что там внутри.
С этими словами он сорвал мою одежду с плечей и груди, сжимая серыми когтистыми лапами мою грудь. Продвигаясь все ниже, он обеими руками сдавил меня внизу живота через ткань. Я только тихо вздохнула, чувствуя, как предательская влажная волна начинает огнем гореть у меня внутри. Тяжело дыша, я извивалась в его руках. Но он держал крепко, не отпуская. Порвав тонкую ткань трусиков и закинув мою ногу себе на бедро, он со смехом рванул обеими руками мои половые губы в разные стороны, проникая внутрь сначала одним пальцем, затем двумя, а затем и всей кистью. Я откинулась на стену, громко выдыхая боль. А больно было невыносимо. Стоны мучения слились вперемешку со стонами желания, покуда демонская ледяная плоть не погрузилась в меня, вызывая уже хрипы с пеной на губах.
— А правда-то до безобразия проста. — С притворным вздохом добавил он. — Девочки современности так падки до сил зла, что чтобы их получить и исхитряться-то уже не надо. Не надо больше часами просить разрешения, чтобы получить сосуд. Раньше хотя бы за обещание власти и всего мира на тарелочке и парни, и девушки разрешали использовать их тело. А сейчас девочкам уже не нужна власть над миром. Они хотят лишь тайной грязной и распутной влажной страсти. С кем-нибудь, кто выглядит немного как рок-звезда. Даже пусть этот кто-то пару минут назад и свернул шею их отцу… Тебя не волнует, что те служки в церкви, включая твоего папочку, сейчас бы тебя назвали шлюхой Сатаны, а, милая?.. — Зажав в когтистой лапе мой подбородок, он резко рванул мою голову набок, и черный раздвоенный влажный язык заскользил по моей шее, а затем — ложбинке груди.
— Что ты хочешь? Чтобы я молила? Боялась? Велела убрать свои лапы? Чувствовала угрызения совести? — Я тяжело дышала, тихо стеная, откинувшись на кирпичную кладку и отирая пот со лба. — Мне все равно скоро не жить, так закончи уже…
Последние слова я практически прорычала, цепляясь за волосы адского отродья пальцами, вжавшись в него бедрами и ритмично двигаясь ему навстречу.
— Знаешь, а ты мне даже нравишься. — Усмехнулся он, снова оскалив ряды острых зубищ. — Не разменивалась на кого попало, даже до сих пор была невинна. Думаю, мы с тобой еще пообщаемся перед сдиранием кожи с твоей милой мордашки…
Две чернильных бездны вместе с кривой и мертвой полуухмылкой застыли в миллиметре от моего лица, ловя звук моего посторгазменного тяжелого и прерывистого дыхания… А по моей щеке скатилась полумертвая слеза, покуда наслаждение огненной волной сдавливало череп и каждую жилку и венку моего тела. Терять мне, кроме моей души, теперь было уже, действительно, нечего. А в сущности… Да кому она нужна, эта душа…

16.06.2016

@темы: Не закрывай глаза или Кошмарные Сказки 2019

19:59 

Появилась вот прядка седая, и Луна мне уже не нужна

Лорелея Роксенбер
Ветром коснуться б румянца ланит, Уст целовать твоих пьяный фарфор, Море в груди моей буйной шумит, Волны уносят мой дух на Босфор.
Смеркалось. Густые тени медленно сползали на землю по кронам деревьев. В воздухе стоял запах пряной свежести, а листва в этот один из последних дней мая прельщала взгляд насыщенностью и разнообразием зеленых красок, красок после дождя... Сухонькая старушоночка с лицом, сморщенным, словно высохший персик, стояла и смотрела в водную гладь, перегнувшись через перила белого моста. Где-то неподалеку хор бабулек в разноцветных ветровых курточках заладил до дрожи на разные голоса складную песню о любви.

— Я когда-то была молодая,
Мне в окошко светила луна,
Появилась вот прядка седая,
И Луна мне уже не нужна...

Улыбнувшись, седая бабуля с глазами самых зеленых изумрудов оправила цветастый платок на плечах, и слегка дрогнула. Наверное, от холода. Наверное... Теперь здесь туристическая зона. Когда-то, когда она была еще молода, стройна и темноволоса, это было самое одинокое место в мире, а теперь... Из приемников издалека доносилась музыка, а на опушке леса танцевала разноцветная молодежь. Сколько же времени прошло. Сколько...
Зябко поежившись под каплями закрапавшего и все усиляющегося дождя, она отрывисто бросила монетку в водную гладь и медленно, сгорбившись и смахнув слезу, сошла с моста и пошла через лес... Пройдя мимо хора старушек и тихо сказав им "спасибо", она двинулась дальше... Когда-то и лес был непроходимой чащобой. А теперь... Его единственная пещера давно снесена, и тут, и там видны баскетбольные и футбольные площадки. Теперь это парк развлечений для обычных людей. Время идет своим чередом. Что же... Так бывает. Случается...
Она неторопливо пересекла лесополосу под зябким дождем и вышла в сад. Хотя бы здесь все осталось нетронутым...
Приоткрыв дверь в белую, увитую розами беседку, она медленно опустилась на лавку, украдкой коснувшись ладонью ее поверхности, будто вспомнив о чем-то. Почти семьдесят лет прошло, как она отказалась от бессмертия. И в этом что-то было... Чувствовать все будто бы в последний раз. Стоять под ветром и думать, а коснутся ли завтра еще ее иссушенного старостью лица капли дождя или уже нет... Но оно стоило того. Конечность жизни придает ей красок.
Стараясь не думать о плохом, она подняла взгляд на алые розы, шипами овивавшие стены беседки. Появилась вот прядка седая, и Луна ей уже не нужна...
— Дорогая, сколько можно говорить, чтобы одевалась теплее. Простудишься...
Старческий и дребезжащий, но хорошо узнаваемый голос. Подняв голову, она увидела его. Трость в руке, темный пиджак, потрепанная кепка и седые волосы, собранные в хвост под эту самую кепку. И его лицо изъели морщины без жалости и пощады. Время никого не щадит. Но темные глаза исполнены любовью. А в руках бежевое кашемировое пальто, которое он накидывает ей на плечи. Сев рядом и приобняв, он кладет ей голову на свое плечо.
— Столько лет. Как его только моль не съела... — Ее улыбка искренняя, а в зеленых глазах светятся отраженные лучики солнца, проглядывающего сквозь дождь. Дождь ведь не вечен. Ничто не может длиться вечно. Как и их жизнь. Они и так прожили по ее насыщенности жизней десять людей обычных. И это стоило того, чтобы увидеть родных внуков... Маленький темноволосый мальчишка с подрастающими и уже забранными в хвостик волосами пробегает мимо с будто бы всамделишным кинжалом. Он грозно потрясает им в воздухе своей маленькой ручонкой, грозно насупив брови и выкрикивает: — Я не боюсь тебя, Дэнелла. Ты будешь громко плакать!
Заметив, наконец, своих деда и бабушку, маленький черноглазый сорванец кидается к ним. Старичок встает с места и ловит его в распростертые объятия.
— Деда! Деда! — Кричит малыш, потрясая игрушкой и раскрасневшись. — Я победил! Я победил дочь дракона! Посмотри, какой у меня меч! Я хочу стать настоящим воином! Деда! Ты же научишь меня! Ты же можешь! Правда?!
— Арти. — Старик из последних сил пытается сохранить серьезный вид. — Во-первых, где твоя куртка? Во-вторых, боюсь, что твоя бабушка убьет твоего деда, если ты подашься в воины.
— Зачем куртка, деда! Дождь не будет идти всегда! — Заливисто расхохотавшись, Арти убегает прочь, помахав ручонкой бабушке.
— Дождь не будет идти всегда. Он прав. — Замечает она. — Как же он на тебя похож...
— Зато имя ему давала ты, и все мы знаем почему. — С улыбкой оборачивается он к ней, пока она с трудом поднимается с лавки, еле разгибая спину и преодолевая боль в коленях.
— Посмотри во что превратили наш лес.
— Цивилизация не стоит на месте. — Замечает он, обнимая ее за талию сзади. Что-то маетно еще дернется в ней, и вот она, словно сухая тросточка, вся выгибается в его руках, словно вспоминая о чем-то. Он улыбается, но ничего не говорит.
— Как молоды мы были... Все ушло... Понимаешь, все ушло. Даже жаль...
— Не ударяйся в воспоминания. Мне до сих пор больно держать челюсть в стаканчике, когда столько веков моих зубов боялся весь мир. Но знаешь что? К черту все это. Так лучше. Сколько ошибок я совершил. Пока ты ценила меня, а я тебя совсем не ценил. А в итоге?.. У меня ведь есть только ты. И Арти... — На миг его лицо ожесточилось, и в черных глазах блеснул долго запечатываемый на все замки, но негасимый черный пламень.
— Это все уже не важно. — Сморщенная рука старушки с обручальным кольцом в форме переплетенных крыльев двух летучих мышей сжала высохшую руку старика с перстнем, украшенным символом Ордена Дракона. — Дождь не будет идти всегда. Так давай дождемся сегодня Луны...
— Не правы были те старушки. — Тихо добавила она, лишь для себя, заправив поседевшую прядь за ухо. — Появилась пусть прядка седая... Но Луна все еще... Все еще мне нужна...
До полуночи, не сомкнув усталые за день глаза и не согнув спин, они сидели, надолго замерев в молчании, в беседке и ждали восхода серебряного солнца ночи. Не смотря на дождевые кучевые облака, сегодня Луна вышла на небосклон. Она не смогла не оправдать их ожиданий. Ей было просто не позволено так поступить. Ведь, может статься, (а кто узнает?..), что двое седых стариков в эту ночь в последний раз встречали Луну...

22.05.2016

@темы: Не закрывай глаза или Кошмарные Сказки 2019

14:41 

lock Доступ к записи ограничен

Лорелея Роксенбер
Ветром коснуться б румянца ланит, Уст целовать твоих пьяный фарфор, Море в груди моей буйной шумит, Волны уносят мой дух на Босфор.
Закрытая запись, не предназначенная для публичного просмотра

URL

Дыхание улиц больших городов

главная