To the Moon and back
Always and Forever in my ❤
URL
  • ↓
  • ↑
  • ⇑
 
18:58 

Измайловский Кремль

Ветром коснуться б румянца ланит, Уст целовать твоих пьяный фарфор, Море в груди моей буйной шумит, Волны уносят мой дух на Босфор.
13. Измайловский Кремль (Москва)

ул. Измайловское ш., 73Ж
м. Партизанская

На улице нелетная погода и проливной дождь, но дело спасено красотой. Измайловский Кремль — культурно-развлекательный комплекс, расположенный в Восточном административном округе города Москвы.

Инициатором воссоздания царской усадьбы в Измайлове как центра русской культуры стал А.Ф.Ушаков, который в 1998 году представил московским властям проект строительства этого комплекса; проект был утверждён, и в том же году начались строительные и реставрационные работы. При поддержке префектуры Восточного административного округа был возведён архитектурный ансамбль с белокаменным дворцом и деревянными теремами. Окружённый цветными башнями, в нём возвышается Дворец русской трапезы — архитектурная фантазия, выдержанная в стиле русского искусства XVII века и, прежде всего, работ Симона Ушакова и деревянного дворца в Коломенском. В 2003 году А. Ф. Ушаков и М. В. Алексеева основали культурно-развлекательный комплекс «Кремль в Измайлово».

Под дождем с фотоаппаратом. Кругом тишина, ни единого звука, ни единого туриста, только я и прекрасный комплекс в Измайлово. Резные башенки и мельница, вид на которые выходит с моста, под навесом которого было уютно прятаться. Прекрасная архитектура хостела Петра I, моста и фонарей, внутреннее убранство площади и разноцветный дворец бракосочетания. Гарантирую любому туристу прекрасное времяпровождение и эстетический транс, потому что даже хмурая погода не смогла испортить качество снимков и саму погоду. А парочка и вовсе сочеталась узами брака в тот день. Промокшая под дождем, но счастливая невеста, шлепающая по лужам в белом платье — зрелище однозначно то еще. Незабываемый урок о том, что настроение и счастье не должно зависеть от погоды ни в коем случае. Летом, если будет возможность, повторю забег, чтобы сделать фотографии в лучах солнца, а пока что ловите красоту из первых рук. Чудесный Кремль в Измайлово.

21.02.2017

Л.Роксберова.

00:21 

Коломенское

Ветром коснуться б румянца ланит, Уст целовать твоих пьяный фарфор, Море в груди моей буйной шумит, Волны уносят мой дух на Босфор.
10. Коломенское (Москва)

ул. Андропова пр-т, 39
м. Коломенская

Коломенское — бывшая царская резиденция и вотчина, подмосковное село; ныне — государственный художественный историко-архитектурный и природно-ландшафтный музей-заповедник. Расположен к югу от центра Москвы, занимает территорию 390 га; входит в Московский государственный объединённый музей-заповедник «Коломенское — Лефортово — Люблино — Измайлово». Первое письменное упоминание села — в духовной грамоте (завещании) Ивана Калиты в 1336 г. Изначально это была вотчина московских великих князей, затем царей.

День — промозглый до костей. Пока добралась до этого исторического музея-заповедника неминуемо еще и начался дождь. По ходу прогулки одной из музейных зон оказался дом, тот, что с первой фотографии. Несколько раз дав круг возле него, заглянув в сад и перефотографировав цветы, заглянув на двор, обратив внимание на лампочку сигнализации, совсем не вяжущуюся с такой стариной, я всерьез уже задумалась о том, что это, похоже, единственная достопримечательность, которую я здесь отыщу. Как приятно ошибиться!

Это был тот самый случай, когда стоит приуныть и пожалеть, что уже не лето. Возможно, снимки были бы ярче, а пасмурная погода не изгадила бы фон, руки бы так не тряслись, снимки вышли бы на ура, а не половина смазанного альбома, но, увы, лето красное позади, а мы имеем, что имеем. Церковь вознесения Господня возле набережной Москвы-реки. Суровый, белый и холодный камень, повидавший историю и время под хмурыми небесами осени под хриплые голоса музыкальной группы, прозвавшей Обаму Черным Вороном, поющей о тлетворном влиянии наркотиков. Такая мрачная, тленом повеявшая обстановка. И запомнится она надолго.

До самого прекрасного шедевра зодчества — дворца Алексея Михайловича — было 3,5 км. пути. Не буду утруждать долгими рассказами о том, как зашла по дороге в давно недействующие конюшни, пересекла овраг, забрела на чужую свадьбу — благодаря которой вышло прекрасное фото натюрморта с яблоками — и как на лютом холоде стучали зубы все эти километры, но, попав ко дворцу, уверяю, Вы забудете себя. И я забыла. Сначала было мрачно, но с моим приходом, как по мановению волшебной палочки загорелись фонари, освещавшие эту сказку наяву. В уже совсем сгустившемся ночном сумраке дворец выглядел, как вафельным. С которого можно откусить кусочек, и он будет сладок. Переходы, массивные двери из дерева, лесенки и пристройки — я не умею хоть в чем-то не видеть "Трансильванию". Вот дворик, где Маргарита и Владислав могли бегать и играть в салки, а там, повзрослевшие, в том саду, могли проводить время наедине в том 15 веке. Кто я, зачем я, сколько времени, завтра на работу, ничего, кроме дворца значение не имело. Каждый завиток внезапно стал мил. ВЫКУПИТЕ МНЕ ЕГО, Я ХОЧУ ТАМ ЖИТЬ!!! Хорошо, что не потратила время на спуск к набережной. Дворец по впечатлениям может перекрыть все остальное, и я залезла, где было позволено, в каждый его миллиметр, прежде чем счастливой и одухотворенной поехать домой. И вот в посте делюсь наиболее удачными и четкими снимками, хотя я очень огорчена, что многие из них могли бы быть идеальны, но их качество все уничтожило.

17.09.2016

Л.Роксберова

10:56 

Красная площадь

Ветром коснуться б румянца ланит, Уст целовать твоих пьяный фарфор, Море в груди моей буйной шумит, Волны уносят мой дух на Босфор.
Наконец, когда три раза по три смены остались позади, руки дошли использовать пригласительный (который нам пробили, выгравировав два листика на нем) на экспозицию "Королевские игры. Западноевропейское оружие и доспехи периода позднего Ренессанса из собрания Исторического музея" на Красной площади, та, что в Музее 1812 года. Фотографировать внутри было запрещено, но зато снаружииии. Разбили прекрасные сады, поставили мосты, троны и беседки (о том, как я просила фотать меня на мосту и у беседки, потому что "ТРААНСИИИЛЬВАААНИИИЯЯЯ" разговор отдельный, и вот фото 1, 2, а 4 - будто бы в розарии. Да, том самом. 😆;) Да и книгу заставила вспомнить не только обстановка снаружи. Отфотографировавшись, пошли в сам музей. Карл, это нечто! Кааарл! Мечи, копья, клинки, доспехи, кинжалы, гербы, ружья королей династий всяких ****бургов и Владиславов Вторых, парадные и обычные, с росписью по металлу и слоновой кости в виде сцен охоты, женщин, деревьев и все 15-16 веков! И даже доспехи на лошадей. В одном из залов парень, одетый в парадную одежду из прошлого, показывал нам, как носились доспехи, как их делали, чтобы защитить рыцаря, куда наносились удары копьем, пикой, мечом. Нереально было наблюдать за тем, как он держит настоящий меч в руках, аж вставали перед глазами сцены сражений с Дэной на мечах, и просто раздирало изнутри от желания подержать меч и помахать им. Но мне было напомнено, что, дескать, уже не маленькая (будто бы такую махину можно удержать в руках ребенку XD). Затем на выходе мне купили после долгих моих воплей серьги "Арацея" - постом выше - скифская этника, а потом мы ели самые вкусные в мире вафли! В палатке от Спасской Башни с карамелью, шоколадом и кленовым сиропом (даже вернулись второй раз за добавкой). Потом, после неприятного инцидента о том, что вход на территорию Кремля платный и аж 700 р., я фотографировала в саду бегонии. Я искренне не понимаю, почему я, коренная москвичка, с регистрацией и местом рождения в Москве, не имею права бесплатно пройти по территории СВОЕЙ ЖЕ Москвы. Пусть платят туристы и приезжие, так как они приехали смотреть достопримечательности, но это МОЙ город! Так какого рожна я должна отдавать почти тысячу, чтобы походить по СВОЕМУ ЖЕ городу?.. Вопросы без ответа.
Затем, по пути домой, мы зашли в детский мир и купили акварель, чтобы раскрашивать раскраски анти-стресс из типографии. Вечером начала - покажу потом. Вот вроде и ненавидела школу, работу в саду, а походив по магазину, хотелось только листать большую энциклопедию с картинками и букварь читать, а не все блядь это. Прекрасный был день. Реально. Закончился он просмотром мультфильма "Тайная жизнь домашних животных".

3.09.2016

14:35 

Глава 25 - Звезды падают с небес под финальный аккорд Bella notte

Ветром коснуться б румянца ланит, Уст целовать твоих пьяный фарфор, Море в груди моей буйной шумит, Волны уносят мой дух на Босфор.
VII. ВЗГЛЯНУТЬ НА ЖИЗНЬ СОРОК ЛЕТ СПУСТЯ

ГЛАВА 25 — ЗВЕЗДЫ ПАДАЮТ С НЕБЕС ПОД ФИНАЛЬНЫЙ АККОРД BELLA NOTTE

Ведь для того, кто всегда умел верить,
Просто поверить, что все будет снова.

2010 год по меркам мира без магии.

Маятник моей жизни пришел в движение. В мире без магии, мире обычных людей, прошло всего лишь четыре года с момента воцарения Анны Вольф, как королевы Трансильвании и нашего мира. У нас же миновало целых сорок лет. Рассказывать, в общем-то, нечего. Две тысячи седьмой год по меркам измерения реального мира надломил меня, заставив всерьез задуматься о том, на какой стороне я желаю быть. Я любила Владислава. Я всегда его любила и всегда буду, но мое психическое состояние с каждым прожитым нами совместным днем все больше давало крен, и я не могла это игнорировать. Мы ссорились все чаще и мирились все реже, а потом, в один прекрасный день, я больше не смогла и не захотела выносить подавляющую тьму, в которую он меня затягивал. Ничего во мне не изменилось. Я не хотела уходить от него. Я не хотела жить без него и сопротивлялась всеми силами, но, видимо, сработали какие-то внутренние рефлексы, и мой мир оказал мне услугу, о которой я не очень-то и просила. Одним прекрасным утром я очнулась для того, чтобы начать новую жизнь. В Соединенных Штатах Америки. С другим лицом, иным родом деятельности и именем, которое мне не принадлежало. За годы, начиная две тысячи восьмым и заканчивая началом две тысячи десятого года, опять же по меркам мира без магии, в котором я росла, я сменила три жизни, три внешности, три оболочки, три имени и троих мужчин, за двумя, из которых побывала замужем, от одного из которых родила ребенка. Нелегкая заносила меня в Канзас под именем Дианы, в вечно пасмурный и дождливый Форкс под именем Соланж, и, наконец, в штат Делавэр, в местечко под названием Голубая Бухта, под именем Элис. Живя в новой оболочке, новыми жизнями, я начинала отвлекаться и вспоминать о графе все реже. В первой жизни — жизни охотницы Дианы, получалось даже вполне себе успешно. Родив сына — Дерека, мы с мужем, Дином, воспитывали малыша настоящим крутым борцом с нечистью. Но мой бывший муж так просто не желал дарить мне долгожданный покой и забвение от него. Однажды, после блуждания по зачарованному лесу в Брокенстоуне, зачищая гнездо вампиров в штате Мэн, мы с Дином попали в засаду. И тут появился Владислав. Прикончив всех своих братьев по крови, он вместе с ними чуть не убил Дина. Пытаясь вернуть мужа к жизни и рыдая над его распростертым телом, я услышала холодный голос в голове. — Это последствия твоего бегства, Лора. Или Диана, или как тебя там еще зовут. Беги, прячься, скрывайся, будь женой хорошего парня. Но все мы знаем, что это не жизнь, а симуляция. Рождена ты была под именем Лоры, а не Дианы. Вся твоя жизнь здесь — фальшивка. Признай это. У нас все было по-дурному, по-сумасшедшему, но зато по-настоящему…
Не стерпев обиды, я впервые за всю жизнь, с рассудком, не затуманенным ничьим принуждением, не подавляемым чужой силой воли, кинулась на него с колом. Убить не убила, но, сомневаюсь, что осиновые занозы в сердце терпеть приятно.
В промежутке между жизнью вне Владислава номер один и номер три, про вторую даже рассказать, в принципе, нечего, ибо все было до неприличия приторно и ванильно, я снова каким-то чудом оказывалась в шкуре Лоры Уилсон, и мы с ним урывками проводили время вместе. Я обучала своего бывшего хитрым тактикам стратегии рукопашной, фишечкам, которым меня учила Дэнелла Тефенсен в свое время, но все-таки больше не для обучения, как такового, а для мстительных пинков за то, как он посмел поступить с Дином. Не смотря на закипавшую в моем сердце на тот период ярость, было и что-то хорошее. Иногда мы часами играли на фортепьяно в четыре руки, иногда эти часы проводили в постели, и я выплескивала столько энергии, выпуская зверя из себя, сколько не позволяла себе ни с одним из моих трех мужчин моих трех новых оболочек. Мы могли заниматься чем угодно, но я не обещала вернуться за все последние двадцать лет окончательно, по правде говоря, ни разу. Мне нравилось быть во тьме отстраненно. Появляться на короткое время, смотреть ему в глаза, делить ночи любви и огня на двоих — двоих ненасытных, озлобленных на весь мир любовников, но к жизни с ним изо дня в день я была не готова, попробовав, что есть обычные светлые человеческие чувства, и как это прекрасно — без подчинения девушки, как рабыни; без извращений и БДСМ; без зверских пыток во время секса; с нежностью и любовью, в которой тебе боятся причинить боль; в которой носят на руках. В две тысячи восьмом году, по меркам мира человеческого, мой рассудок, клейменный и зараженный им, немного очистился, и я, наконец, увидела, каким рабским было иго самой мучительной и настоящей любви моей жизни. Вновь вернуться в клещи, сдавливавшие мне горло и лишавшие силы воли, кто бы как ни осудил меня за это, я не могла. Мне хотелось жить дальше. Жить, а не существовать через силу, чувствуя скованность по рукам и ногам, за годы утерявшую любые намеки на шарм. Видимо, природное жизнелюбие пробилось через пелену тумана, заволочившего мне мозги. Я хотела узнать, что такое нежная любовь. А с Владиславом мне этого почувствовать было не суждено никогда… Наконец, когда я переступила через вторую жизнь без моей истинной любви, связав свою судьбу с преступным лицом, участвовавшим в экспериментах над людьми и впутавшимся в долги у мафии Якудза, в той самой вышеупомянутой Голубой Бухте штата Делавэр, я встречала Владислава лишь мимолетом. Дважды. Роберт Лайл, мой муж из третьей жизни, хоть и был человеком, но, отнюдь, не робкого десятка. Свыкнувшись с тем, что перед ним стоит наглый и ухмыляющийся вампир секунд за сорок, он коротко пустил ему пулю в лоб, и пока граф приходил в себя, я, под именем Элис, и Роберт скрылись с места происшествия.
И все же… Порочный круг не мог и не желал развязываться. Мне будто чего-то в них всех не хватало. То ли, как и говорил Владислав, себя под настоящим именем; то ли потребительского отношения мужчины по отношению к себе, к которому я привыкла, разделяя жизнь с таким, как мой бывший. То ли дело было в том, что его руки, губы, лицо и тело снились каждой ночью, не давая забыться даже с новыми мужьями, которые, словно королеву, носили меня на руках. Ни у кого из моих трех избранников не было желания стегать меня плетью и снимать с моей спины кожу живьем, используя серебряный хлыст. Чувствуя исходящие от них любовь, нежность, заботу, ощущая себя защищенной с ними, я все равно тянулась к своему мрачному гребаному садисту. То сильнее, то слабее, но тяга отказывалась пропадать, чем я ее, как говорилось в одной юмористической программе, только ни пробовала. В своих отношениях Лора Аделла Луиза Уилсон и Владислав Конрад Вильгельм Дракула ходили вновь и вновь по замкнутому кругу. И, если к моменту моей смены оболочки номер три, первых двух избранников я уже не встречала на своем пути, потому что, уходя единожды, они исчезали из моей жизни навсегда, то он… Он отравлял мое существование все эти двадцать лет, что я тщетно пыталась выкинуть его из головы, даже не позволяя мне этого. Грешна перед избранниками, но даже перекинувшись в иные оболочки, сменив тела, как змея кожу, я все равно с ним изменяла своим мужьям и бойфренду… Наверное, я бы даже Господу Богу с ним изменила. Бывают люди, которые становятся твоим крестом и проклятием по жизни. Граф Владислав Дракула стал моим. Быть может, ибо вся моя жизнь на период его появления была отягченной. Сначала издевательства Дэнеллы, когда я ползала перед ней на коленях, умоляя ее о пощаде, будучи безвольной куклой в ее руках, просившей лишь за его жизнь, затем смерть Изиды Шиаддхаль, моей бабушки. Нас с ним связали не просто чувства. Нас с ним связала боль и горечь. Постоянной утери друг друга, моей потери близкого мне человека. Я вцепилась в него, как в спасительный плот, ведь в жизни не было стабильности ни в чем, а он… Владислав был моей константой. Терзая мою плоть и душу, он всегда был рядом; поддерживал; говорил то, что я хотела слышать; давал то, что я хотела брать. А с теми тремя… Все у нас было хорошо, приторно, ванильно, без ужасов бытия и его боли. И как бесследно все это шло, так бесследно и сгинуло. Все равно ведь, как Вы уже поняли, вращаться мне в системе координат и Вселенных было суждено с тем одним, вокруг которого я даже сумела построить целый мир, вырвав силой кусок энергии из Дэнеллы Тефенсен и практически уничтожив себя в тот момент. А когда все те три жизни сгинули насовсем, примерно, по меркам человеческого времени, в две тысячи десятом году, я вернулась. Не обещая 'навсегда', как и ранее, но уже зная, что какой бы проклятой ни была моя жизнь с ним, без него она никакая, и ее нет вообще. Бездарно тикают часики, пока Роберт покупает тебе мороженое, Эдвард играет колыбельную, а Дин катает на колесе обозрения. А тебя флешбэками возвращает в то самое подвальное подземелье, где тот, кто заставил впервые почувствовать себя женщиной, неприглядно насилует тебя, а ты — всего лишь двенадцатилетняя девчонка. И вот парадокс. Среди всего хорошего только подвал и имел значение…
Наше временное воссоединение началось кроваво. Как первый раз, после первой брачной ночи, в две тысячи четвертом, мы вырезали целую церковь, так в две тысячи десятом, когда мы сошлись, и мир не выдержал бурного сплетения душ, сталкивавшихся и до этого пророчеством о воцарении Ночи, от которого проснулись замершие некогда землетрясения, смерчи, пожары и наводнения, мы на славу оторвались в местном маленьком театре, еще не зная, какой резонанс это событие впоследствии вызовет. Дэнелла Тефенсен показала мне потом на пальцах, доподлинно, как выглядит куськина мать, разукрасив мне физиономию за нашу дикость и несдержанность, но потом и она на меня плюнула. Все в нашем мире, и она уж особенно, видели, что со мной происходит, когда я с ним, и знали, почему я бегу от него на скорости самой быстрой кошки на земле, пусть и возвращаюсь потом вновь и вновь. С ним я становилась бесконтрольна, потому что его не ограничивали рамки морали и приличий. С ним я становилась дикой неконтролируемой животной тварью, желавшей только крови смертных, да побольше — желательно, чтобы на роспись стен хватило — да его, своего господина, который через нисхождение и растаптывание моей воли заставлял меня чувствовать себя богиней, имевшей право дарить жизнь и забирать ее, когда ей угодно. Парадокс был и еще в том, что сбегая от его безумия и сумасшествия, которым я заражалась от него, я бежала по круговой траектории к нему назад, в его цепкие лапы с когтями. Неумолимо. Я никому, наверное, не смогу высказать, что этот мужчина со мной делал; какие потоки рек из моего сердца неслись к нему, сшибая на своем пути и рай, и ад… Никогда более в жизни я никого так не желала… И не любила.

***

Этим утром я проснулась в своей постели, шестьдесят с лишним лет спустя после первого в ней пробуждения, в одиночестве. Анна и Константин, чета Вольф, вполне успешно занимались делами государственной важности, поэтому моему экс-мужу не было необходимости вставать так рано. Всей кожей ощутив тревогу, я подскочила на кровати. Да, сейчас мы были временно вместе, ничего друг другу не обещая, ни в чем не клянясь, но это, по сути, ничего не меняло. Я не желала постоянно пребывать в его тьме, но научиться любить без надрыва и не переживать за его жизнь я так и не сумела. Сейчас его отсутствие я ощущала каждым импульсом в моем теле, ощущала кожей, и внутри меня даже, кажется, все мои органы сдавило мучительной болью от ощущения паничеcкой тревоги и безотчетного страха. Я пока не знала, как работает схема перехода души из оболочки в оболочку. Поставив паузу на третьей оболочке четвертой жизни и вернув себе внешность Лоры Уилсон, я снова оказалась вампиром, пусть Элис Паркер-Лайл и была человеком еще недавно. Накинув на себя бордовый шелковый халат, я выскочила в коридор и кликнула Роберта. Дворецкий, явившись с опозданием на пару минут и страшно извиняясь, после расспросов сказал, что Его Величество он не видел со вчерашнего вечера. После стольких лет в услужении Владислава, наш верный и преданный Роберт все равно не мог называть королем ни Константина Вольфа, ни кого-то другого. При вышеупомянутом он все же обращался к нему по титулу, который тот удачно заполучил, так что теперь у нас в замке было два короля. Официальный и негласный… Не прибегнув к опросу других слуг и друзей, я сразу кинулась к шкафу на вампирской скорости одеваться.
Потому как солнце до сих пор оказывало на мое тело разрушающий эффект, я надела полупрозрачное кружевное черное платье до колена, черные туфли на высоком каблуке и темные очки, собрав волосы в тугой и высокий хвост на затылке. Было не до смеха, честно говоря, когда у опушки леса я почувствовала тягучий и вязкий черно-лиловый запах вампирской крови, но все же, летя, как выпущенная из лука стрела, я на долю секунды позволила себе замечтаться и вспомнить, как сразу после обращения, в день первой охоты с Владиславом, бежала на вампирской скорости сквозь глубокий и темный, дремучий лес, любуясь освещающими собой неприветливые деревья светлячками… Словно гончая, взявшая след, я неслась быстрее выстрела, а деревья и дома мелькали перед глазами, сливаясь в неясные смутные серые блики… Почуяв место, где обрывается след, я резко затормозила и чуть не влетела в стену каменного грязно-серого здания где-то на отшибе, стоявшего обособленно от деревень и других построений. Не обнаружив в гладких стенах, обойдя здание по кругу, дверей, я чисто интуитивно коснулась пальцами серой кирпичной кладки в том месте, где она была неровной и, будто бы, вдавленной внутрь, поспешно отскочив, когда стены с протяжным скрежетом начали разъезжаться в разные стороны. В помещении оказалось темно, на удивление, даже для вампирского сверхострого зрения, а пол был стеклянным. Посмотрев себе под ноги, я почти что ужаснулась, увидев шахты и тоннели прямо под собой. Одно неверное движение, и я сверзнусь в пропасть, не успев даже расправить крылья. Каблуки стучали по стеклу, отдаваясь эхом в каменных стенах, а я проклинала свою пагубную страсть и приверженность к дорогим и умопомрачительным туфлям.
Где-то впереди забрезжил свет, но, приблизившись вскоре к нему, я поняла, что это поблескивали в практически непроглядной тьме серебряные прутья клетки, способной поместить в себя даже слона в полный рост. Клетка стояла уже на каменном полу, и, окончив путь по стеклянному широкому мосту от дверей до места заточения моего бывшего супруга, я приблизилась к клетке и сжала в руке витиеватый железный замок. Рассыпавшись в труху, то, что было замком, ссыпалось на пол мелкой металлической крошкой из моей руки, и я закатила глаза.
— Стареешь, любимый. Как же легко тебя стало поймать, Владислав. — Вся саркастическая ирония, которую я пыталась вложить в эту фразу, реализовала себя в растянутом звуке 'а' его имени, словно там их было, как минимум, четыре. Он не спешил поднимать голову и обращать на меня внимание, лежа в цепях на полу, лицом вниз, без каких-либо движений.
Открыв дверь в клетку с лязгом металлических засовов, я поздно сообразила, что кто-то уже стоял за моей спиной. Не успев обернуться и оскалиться, получив по голове чем-то тяжелым, я почувствовала удар сильной ладони в спину, который бесцеремонно втолкнул меня в клетку на пол. Перед глазами моментально возникла белесая пелена, в ушах появилось невнятное гудение, но все-таки, практически ничего не слыша, я расслышала, как дверь нашей тюрьмы закрывается на замок снова. Кто-то оказался со мной рядом, и, силой усадив на пол, спиной к прутьям решетки, похлопал меня по щекам. Открыв глаза и с трудом заставив туман, застлавший обзор, отчалить к чертовой бабушке, я встретилась мутным взглядом с взглядом почти что полыхавших яростью черных, словно море ночью, глаз. Коротко выдохнув от боли, ощущая, как прутья обжигают спину, издав тонкий вскрик, я не без труда совершила над собой усилие и отодвинула свое непослушное тело от клетки по направлению к Владиславу.
— Стареешь, любимая. — Издевательски усмехнувшись, он сымитировал мою интонацию. — Ты так вообще попалась, как лохушка. Меня хотя бы заковали в серебряные цепи, а тебя обычным придорожным камнем обезвредили. Дэнелла не учила тебя всегда оглядываться назад, когда находишься на вражеской территории?.. Впрочем, сейчас это уже не имеет никакого значения.
Владислав впервые был так зол на меня, что его аж передергивало от бессильной ярости. И это было вполне оправданно, ибо мы с ним снова оказались в идиотской ситуации, когда его могла спасти только я, меня — только он, а спасти нас обоих было некому. Вероятно, тоже припомнив эпизод на цепях в пещере Дэнеллы Тефенсен, выдохнув и сплюнув кровь, так как серебро уже, разъев одежду и кожу, начинало влиять на внутренние органы, мой экс-супруг продолжил. — Ведь, когда ты узнаешь, кто организовал похищение, ты поймешь, что за твои прекрасные зеленые глаза он тебя отсюда живой не выпустят. Ты попала по-крупному, бабочка. На сей раз ловушка была приготовлена для тебя. Не для меня…
— Я все поняла. Хватит прессовать. — Я окинула Владислава без пяти минут озлобленным, от отсутствия оправдания своему бездумному поведению, взглядом, потирая ладонью место ушиба на затылке, и в это же мгновение услышала негромкое хлопанье в ладоши.
— Браво, Дэвид. Две птицы попались в одну клетку. Я знал, что ты придешь за ним, Лора. Что бы ни случалось в вашей совместной жизни — ссоры, расставания, разлуки, ты, как и всегда, отдашь за него все и прибежишь спасать его никчемную жизнь. Наконец-то, я имею честь увидеть, как работает пророчество. Тьма волочилась за тобой тревожными снами, Лора Уилсон, и, нагнав, превратила тебя саму в свой же худший кошмар. — Послышался в полутьме хриплый, старческий, дребезжавший голос. Через несколько продолжительных минут фигура восьмидесятилетнего старика отделилась от тени. Поднявшись на ноги и обернувшись в сторону оратора, я вся обратилась в слух и зрение. Когда, приблизившись вплотную, он сдавил прутья клетки своими немощными дряблыми старческими руками и прижался лбом к одному из них, я смогла, наконец, детально рассмотреть его лицо. Предварительно окинув его взглядом, я вздрогнула. На меня смотрели глаза из прошлого, которое я сожгла, утопила, уничтожила и стерла из своей жизни. Оно взирало на меня с лица седого, не менее омерзительного, нежели в юности, старика, лет восьмидесяти на вид, с глубоко въевшимися в его лицо морщинами и горбатой спиной, перекашивавшей весь его корпус настолько, что он казался чуть ли не вдвое ниже своего настоящего роста, который за годы не сравнялся не только с мужским, а и даже с моим собственным. В озлобленном горбуне, взиравшем на меня с холодной яростью своих бесцветных глаз, даже в постаревшем на столько лет, я все равно узнала рыжего, конопатого и амбициозного богача из Хартфорда, которого мои родители прочили мне в мужья. Пред мои светлые и зеленые очи предстал Дэвид Теннант собственной персоной… Радуясь произведенному неожиданностью впечатлению, Дэвид коротко улыбнулся.
— Это вот он что ли был планом побега? Этот ублюдочный монстр? К нему ты побежала, сломя голову, и от меня, и от собственной матери? Удалась ли твоя жизнь, Лора Уилсон? Или ты получила полное боли и горя убогое существование, поддавшись искушению, которому молило поддаться каждое твое сновидение?
— Побежать от тебя было единственным разумным поступком в моей жизни. Посмотри на себя. Ты-то чего добился? — С улыбкой я окинула старика пренебрежительным взглядом. — Я — королева целого мира. Народа вампиров и народа эльфов. И я теперь всегда выгляжу, как семнадцатилетняя. Я вечно молода и красива. Меня обожают, ненавидят и боятся все, кто находится в моем подданстве. А ты?.. Чего добился ты, Дэвид?.. Невесть каким образом постарел и покрылся морщинами, хотя в Хартфорде должно было пройти с момента моего побега всего шесть лет. И твое единственное развлечение в жизни…
Я обвела рукой клетку, все еще презрительно усмехаясь. — Это?.. Ловить меня и доказывать, как я ошибалась, отвергнув тебя, как жениха? Срочно найди, чем заняться, пока ты не закончил жизнь столь же убого, сколь ее прожил.
— Ты БЫЛА молода и красива. — Коротко отрезал Теннант, подслеповато щурясь. — А сейчас ты — омерзительное мертвое чудовище с лицом девушки, которую я любил. Ты живешь только низменными потребностями: жаждой крови и сладострастия. Тебя интересует, как я постарел? Сара отправила меня сразу после твоего побега следить за тобой, вручив ключи от портала в ваш мир, как Хранителю Баланса Измерений. И я искал тебя по мирам все эти годы… Да, в Хартфорде прошло всего шесть лет, но здесь, в Трансильвании, магическом мире, шестьдесят пять. Я состарился больше, чем на полвека, а ты выглядишь так же, как и в день побега. Разве это справедливо?..
Владислав, даже пребывая в серебряных цепях, не удержался от тихого смешка. — Справедливо или нет, но мужчины меня не интересуют. Поэтому обращать тебя, делая своим любовником, я не собираюсь. Извиняй.
Я не удержалась, чтобы не прыснуть со смеху, пока старик зеленел, синел и багровел от злости. Наконец, он все-таки выдавил из себя, процедив сквозь зубы. — Заткнулись оба, пока я не пустил вам по серебряной пуле в лоб, чтобы ускорить процесс вашего подыхания. Ты даже маму свою не пожалела, прогнившая сучка. У нее сердце кровью обливалось после твоего побега!..
— Упс… Я, видимо, знала какую-то другую маму. — Пренебрежительно бросила я. — Моя мама кинула меня в церкви под образа со словами, а вот тут приведу дословные цитаты: 'сатанинская шлюха', 'грешница, которая ежели не покается, будет гореть в пламени ада', 'проклятое отродье', 'исчадие ада'. Она даже сказала, что я — более не дочь ей. Это у Сары Уилсон-то сердце обливалось кровью? Оно у нее вообще есть?.. Эндоскопический осмотр показал отсутствие сердца. Сожалеем.
Злобно съязвила я, изобразив самую что ни на есть скорбную мину на лице и сымитировав голосом тон профессионального хирурга после неудавшейся операции.
— Как ты смеешь так о ней говорить! Сара Уилсон — святая женщина, всю свою жизнь положившая на алтарь работы организации Хранителей Баланса Измерений. Ей настолько противно было то, что с тобой стало, что она велела мне найти и прикончить чудовище, превратившее ее дочь в монстра, заставившее ее питаться кровью, и бездушную извращенную вампирскую копию Лоры Уилсон в память о человеческой добрейшей души девушке, которую она любила! Но, скрепя сердце и заставив меня поступить правильно, она плакала и даже пыталась отговорить от убийства тебя, говоря, что ошибалась. Что, возможно, тебя еще можно вернуть. Но, увы, нельзя. От тебя осталась одна оболочка. А изнутри ты — бездушная и мертвая тварь, которая еще и плюет в лицо и насмехается над той, кто жизнь посвятила ее воспитанию.
Я подалась вперед и прожгла Дэвида Теннанта, покинувшего участок света и ступившего в неосвещенную зону, таким яростным взглядом, от которого стены покрылись инеем, и само пространство вокруг меня стало на несколько градусов холоднее.
— Жизнь надо не класть на алтарь работы организации Хранителей Баланса Измерений, а проводить в любви к своим ближним. Пытаясь выслужиться перед этими выродками, убившими мою настоящую мать, она возвела свою работу в культ и из-за этого возненавидела меня. Именно ненависть Сары Уилсон ко мне сделала меня такой и привела к тому, что мы сейчас имеем. Давай. Скажи еще раз мне в глаза, какая я — тварь, как несправедливо отношусь к своей приемной матери. С каких это пор лицемерие всласть, а его отсутствие и признание некоторых вещей такими, какие они есть, сразу становится свидетельством отсутствия души? У меня есть душа, Дэвид. Поверь, она есть. Глубоко и надежно запрятана, но не отсутствует. Я не умею сладко лицемерить, поэтому можешь считать меня извращенной копией человеческой девушки, которая, вроде как, для всех была хорошей, но правда одна. Я любила свою мать и люблю до сих пор, но никогда не прощу ей то, что статус и работа стали для нее важнее семьи. И даже будучи человеком, я терпеть тебя не могла. Какое счастье, это даже до сих пор в силе! Смешно вообще упоминать даже о том, что моя мать послала убить меня за то, какую жизнь я выбрала, а я должна считать невинной жертвой ЕЕ!
— Ты — монстр, Лора. Даже на твой след меня вывела кровавая резня в театре, где вы развлекались со своим мертвым любовником, а ведь я думал, что так и умру, не сведя счеты с вами. — Престарелый горбун потряс в воздухе кулаком, и я иронично улыбнулась ему в последний раз.
— Кое в чем ты абсолютно не прав, Дэвид. В ином — прав… Я — не просто рядовой монстр. Я — худшая из них. А в остальном… Да. Ты так и умрешь, не сведя счеты с нами. Скандере! Имплицете!
Глядя на его недоуменное лицо, применив прямо при нем два магических знака, я посмотрела за спину Дэвида Теннанта. Лежавшая в куче хлама веревка зависла в воздухе на знаке номер один. После того, как я сложила пальцы в знак номер два, она поймала в кольцо шею незадачливого Хранителя Баланса Измерений и тугим узлом затянулась на шее мужчины, не ожидавшего такого подвоха. Когда посиневший и сгорбленный старик уже не смог сопротивляться и упал придушенным на пол к прутьям клетки, я, игнорируя боль и шипение растворяемой серебром кожи, просунула руку сквозь проем решетки и потянулась за ключом на его поясе. Глядя на состояние мужа, я ужасалась от одной мысли о том, где мне взять столько детской крови, чтобы вернуть его к нормальному функционированию организма, почти что уничтоженному серебром… Не без труда открыв клетку с другой от замка стороны и распутав цепи, причинившие графу столько боли, я тащила его до дома практически на себе. Также не без труда разобравшись с вопросом выживания и найдя необходимых доноров крови, до ночи мы прожили нормально. А поутру…

***

Первое, что я отметила по факту своего пробуждения, пока еще не разомкнула веки — это яркий солнечный свет. Так как жизнь в замке моего бывшего мужа представлялась мне единственно истинной, и потому я даже в полудреме всегда ощущала себя именно там, мне даже на период, когда я возвращалась в человеческое состояние своих трех новых жизней, пробуждаться от яркого солнца было не по себе, так что, привыкнув к тому, что под закрытыми веками я всегда видела мир в темных: серых и черных тонах, увидеть его внезапно в оранжевых было странно. На наших окнах плотные черные шторы, так какого… Мысленно выругавшись, я села на кровати, потирая кулаками глаза, чтобы смочь открыть их. Пока я еще боролась с опутывавшей меня в кокон дремоты сонливостью, мое тело отметило некоторые вещи, приятные вещи, но от которых мне стало не по себе. Тепло солнечных лучей не обжигало, а приятно ласкало мое тело. Тихое, едва различимое сердцебиение в груди, пульсация крови, бегущей по венам. Мысленно я выругалась снова. Вот что значит — ничего не обещать. Неужто, новая оболочка и новая жизнь?.. На этот раз я этого не просила!.. Приложив руки к вискам, я глубоко выдохнула. Да. Мое тело было снова человеческим, и кто там играл со мной, перекидывая из жизни в жизнь, из одного места в другое, черт меня побери, если б я знала…
Только вчера моими стараниями был убит Дэвид Теннант. После нелегкой процедуры возвращения экс-мужа в комфортное для него состояние, я уснула в своей кровати вампиром, в замке на шестнадцатом этаже, а сейчас пробудиться человеком… Бред какой-то…
Окончательно пробудившись ото сна, я не нашла ничего лучшего, как осмотреть комнату, в которой оказалась по воле случая. Нет. Это, однозначно, не могла быть новая жизнь. Там все начиналось несколько иначе. Я рождалась в новой семье, воспитывалась в ней. Я взрослела, училась, встречалась, выходила замуж и работала… А сейчас, окинув придирчивым взглядом свое тело, я отметила, что была взрослой, и даже нашла непримечательную родинку на лодыжке, которая была у меня, Лоры Уилсон-Дракула, и которой не было ни у одного моего перерождения… Комната оказалась не очень большой и светлой, с окном через всю стену слева от меня, занавешенным белыми занавесками, входной дверью рядом с окном, двуспальной кроватью в центре, на которой сейчас возлежала я в светлой и полупрозрачной сорочке, шкафом у стены напротив кровати, двумя стульями вокруг прикроватного столика справа от меня и зеркалом, висевшим на противоположной окну стене.
Мои размышления и открытия прервал очень хорошо знакомый, дребезжащий голос.
— И который же час по-вашему, миссис Теннант? — Больше никого в комнате не было обнаружено, поэтому я соизволила обернуться в сторону открытой двери, на пороге которой возник Дэвид Теннант, но версии гораздо моложе, чем та, которую я прикончила вчера. На вид рыжему крысенышу было лет тридцать пять-сорок, из одежды на нем были лишь белые шорты, а рыжие волосы его груди всколыхивали на уровне моего горла рвотные позывы. Таким, рыжим и омерзительным, я запомнила его на выпускном балу в институте, и с тех пор он практически не изменился, в отличие от того Дэвида, убитого мной вчера. Наши с ним матери: Сара Уилсон и Эми Теннант были подругами со школьной скамьи, и моя мать всегда мечтала удачно выдать меня замуж, а у отца Дэвида было внушительное наследство для сына. Похоже, что сейчас я попала в одну из альтернативных параллельных реальностей, в которой моя мать реализовала свои мечты. И ничего хуже реализованных мечт моей матери о моей идеальной жизни для меня невозможно было придумать.
— Опять ты. — Прошипела я.
— Всегда я. — Коротко отрезал он. — А кого ты еще ожидала увидеть, Лора? Мы с тобой уже десять лет, как женаты. Не знаю, в каком там полусне, где и с кем ты живешь, вечно вся в себе, но после выпускного бала мы встречались три года, а потом обручились. А теперь, когда ты проснулась, я еще раз тебя спрашиваю, ты помнишь, который час? Похоже, что ты не только напрочь забыла отвести Джека и Лили в школу, но и проспала свою работу.
— Что-о-о-о-о? Нет, нет, нет, это какой-то дурной сон. Помешательство! Быть такого не может!
Резким движением вскочив с кровати, игнорируя ухмылявшегося в дверях Теннанта, я метнулась к зеркалу. Да, я выглядела немного старше, чем тогда, на выпускном, но, все же, это была я. Я — человек. Как если бы я не сбегала, и ничего из того, что случилось после бала, не было, а я очнулась от того, что происходило в моей голове, только сейчас. Каштановые полувьющиеся волосы небрежно спадали на плечи девушки в светлой сорочке из отражения. Она уже начинала дрожать всем телом, а из изумрудных глаз двумя змейками по ее щекам заструились слезы.
Сердце мое предательски сжалось, словно его сдавили железными тисками в чудовищном осознании. Ничего не было. Ничего никогда не было. Он - сон. Он - миф. Полуизвращенная ненормальная сказка, слишком хорошая, чтобы быть реальностью. Мой кукловод, мой Ворон, мой арахнид, опутавший меня своими сетями намертво, мой коллекционер бабочек… Я его придумала в невозможности справляться с окружающим миром, в невозможности подавить тошноту, которую во мне вызывала моя собственная жизнь. Да и правда… Откуда взяться вампирам? Откуда взяться иным мирам?.. Нет ни вампиров, ни магии, ни чудес. Есть лишь судьба, тяжелым приговором ложившаяся на мои плечи. Судьба — быть вместе с Дэвидом Теннантом. Этим тошнотворным, омерзительным и ублюдочным Дэвидом Теннантом…
Магия… Что-то шевельнулось во мне, и, подойдя к прикроватному столику, я окинула взглядом расческу, тихо прошептав 'Волатис' и сложив пальцы в знак, позволявший поднимать предметы в воздух… Я сверлила эту расческу, лежавшую на том же самом месте, где и лежала до попыток моих воздействий на нее, не сдвинувшись ни на миллиметр, добрых секунд сорок, затем обернулась зареванным лицом к Теннанту…
— Но… Я же… Сбежала… — Прошептала я сдавленным тихим голосом, а в голове завели разговор две вечно скандалившие субстанции. В этот раз меня гнобило, на удивление, подсознание, а не внутреннее 'я'.
— А вот так тебе и надо, сучка. — Прошипел голос Владислава в голове. — Нравилось менять жизни и мужиков, как перчатки, когда это был ТВОЙ осознанный выбор, и ты все контролировала? Контролировала чьей женой стать, какую выбрать профессию, родить ребенка или нет. Каково теперь, когда за тебя все решили?.. Живи теперь с этим, как жил Владислав все то время, пока ты изволила совершать вылазки к свету. Расческа не взлетает? Интересно, почему же это?.. Это реальный мир, мир без магии. А в реальном мире расчески лежат на столах, а не висят в воздухе, тупость.
Тонюсеньким голосом за меня вступилось внутреннее 'я'. — Отвали от хозяйки со своим упырем. У нас сейчас проблемы поважнее, чем-то, что он, бедняжка, испытывал, когда Лора отдыхала от его гнилой натуры и его тьмы. Мы все трое сейчас в огромной заднице вместо дома. Надо помочь хозяйке вернуться назад, в Трансильванию.
— Куда вернуться? Магических миров нет. Она все выдумала. — Съехидничало подсознание, и субстанции резко замолчали. Тем временем Дэвид ответил на реплику, выданную мной какое-то время назад.
— Куда ты сбежала?.. Господи, да ты, и правда, не в себе. Ты хоть пьешь 'Литий', прописанный Ноланом или забросила прием психотропных?
— Где я? Отвечай сейчас же! — Я стояла, сжав руки в кулаки и из последних сил сдерживаясь, чтобы не накинуться на Теннанта и не разукрасить ему его поганое крысиное рыло под хохлому.
— Дома. Там, где и должна быть. В Бриджпорте. Я свяжусь все-таки с Мистером Ноланом. Последние две недели ты вообще какая-то странная и не в себе. Пока психиатрических больниц будем избегать, но в неврологическом отделении тебе полежать под капельницей с транквилизатором, явно, не помешало бы.
Больница. Транквилизатор… Я даже взорваться, разразившись нецензурной бранью в ответ на подобное предложение, не успела, как голову мою прострелило пронзительное осознание. Это шанс. Если я, действительно, не в себе, то это единственное верное решение… Пока лекарство будет капать, я, в состоянии дереализации и деперсонализации, снова его увижу. Даже если вся моя жизнь, жизнь мечты, была ложью, вернуться туда есть шанс, пусть и единственный, но есть, и необходимо его использовать… Но не успела я раскрыть рта, чтобы умолять Дэвида отправить меня в неврологическую клинику, в комнату заскочили два маленьких рыжих создания лет по восемь-девять каждое. Девочка и мальчик, два рыжих чертенка с пронзительными зелеными глазами, кинулись ко мне, радостно крича и прыгая со словами. — Мама, мама, мамочка, мы что, сегодня не идем в школу?..
Да. Конца этому маразму, однозначно, не предвиделось. Окинув меня взглядом, достойным добровольного признания в том, что я сумасшедшая, Дэвид Теннант удалился из комнаты.
Рыжеволосая девочка, Лили, стало быть, стояла возле меня и смотрела мне в глаза самым искренним взглядом.
— По-моему, мамочка сегодня хочет, чтобы вы прогуляли уроки. — Я крепко зажмурилась, затем открыла один глаз. Ничего не изменилось. Я все также стояла посреди светлой маленькой комнаты, а рядом со мной вились дети Дэвида Теннанта. И мои… Тяжело выдохнув, я взяла ребятишек за руки и повела к двери. Все-таки какой-никакой опыт общения с детьми у меня был, пусть и с вампирскими, но, по сути, особой разницы нет. Все дети, не важно, какой нации, религии, цвета кожи хотят одного и того же. Весело играть, вкусно есть, сладко спать и пользоваться повышенным вниманием у родителей. А уж чего они хотят больше: крови или шоколада, особой разницы не имеет.
— Идем. — Натянуто улыбнулась я. — Только вам придется показать мне, где находится ваша школа.
Выставив детей за дверь и попросив пойти и проследить, чем занимается их папа, а затем доложить мне, я открыла дверцы шкафа. Долго копаться и выбирать, что надеть, было не в моих привычках, поэтому я сняла с вешалки обтягивающую белую блузку и черную юбку-карандаш и наскоро оделась, брезгливо отодвинув вещи Дэвида Теннанта от своих. Окинув себя взглядом в зеркале, пока расчесывала спутавшиеся за ночь волосы, я только улыбнулась, иронически вспоминая годы, проведенные в институте, где я предпочитала одеваться именно так. Чудачка, никем не понятая. Никому не нужная. Кроме единственной девушки, которую однокурсницы считали придурковатой. Елены Шеффер. Мгновенно мне стало стыдно. Я обещала ей звонить часто из Чикаго, но потом… Психиатрическая больница, Владислав, наш мир… Вот только если всего этого, и правда, не было, значит, она не могла и обидеться. Если, как говорит Дэвид Теннант, я тринадцать лет пребывала в Хартфорде, а затем в Бриджпорте, три года с ним встречаясь и десять лет живя в браке, значит, я просто не могла не общаться с лучшей, условно выражаясь, подругой.
Набрав по памяти номер Елены на телефоне, обнаруженном на прикроватном столике, я слушала гудки в трубке и молила, чтобы она не сменила номер и не переехала из Хартфорда.
— Алло.
— Елена. — Выдохнула я с облегчением.
— Лора, привет. Ну наконец-то. Я думала, ты так и забыла обо мне. Две недели не звонишь. А уж в гости вы с Дэвидом не приезжали к нам с Диланом целый месяц. Что у вас там такого стряслось? — Раздался взволнованный голос из прошлого в трубке. Моя подруга настойчиво и молчаливо ждала моего ответа, и я, поморщившись и выдохнув, выдала длинную тираду.
— Извини. Я… Последнее время все так чертовски сложно. Столько всего навалилось… Я сейчас уже опаздываю… Скажи мне срочно, как друг другу. В какую школу ходят мои дети, адрес, где я и кем работаю, и, самое главное, как я туда добираюсь… Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, только скажи, что у меня есть машина…
— Ты что, недавно с Луны свалилась? — Звучно расхохоталась Елена, но мне, честно говоря, не до смеха было.
— Можно и так сказать. Со звезды, светившей ярко и освещавшей мне путь, прямо в грязь я свалилась. Пожалуйста, Эли. — С нажимом повторила я.
— Хорошо-хорошо, записывай. — Отсмеявшись, посерьезнела она. — Школа Лили и Джека находится на Морано Авеню 20. Ты работаешь в кафе под названием 'Рэйвен' на должности бариста на Хиллингтон Роуд 15. На проходной не забудь представиться, как Лора Теннант. Если все так плохо с памятью, с тебя станется Лорой Уилсон представляться. А ездишь ты на такси. Номер вызова машины записан в твоем мобильном, как 'Бриджпорт Такси'. Удачи.
— Спасибо. Не знаю, что бы я без тебя делала. — Я повесила трубку, не попрощавшись, и вышла в холл. Дэвид уже переодел детей из пижам в школьные формы и предложил мне завтрак в виде пшеничных хлопьев с молоком. Отрицательно покачав головой и взяв детей под руки, я вышла из дома, на ходу набирая номер вызова такси. Вызвав машину к дому, номер которого я прочитала на здании, я внезапно увидела высветившийся на дисплее звонок от кого-то под именем 'Любимый'. Закатив глаза, я нажала на кнопку 'Принять вызов'.
— Не успел сказать. Ты умчалась стремительно. Не забудь отпроситься сегодня пораньше. Вечером в гости к нам приезжает твоя мать. Удачи. — Дав короткую сводку информации, Дэвид повесил трубку.
— Вот Дьявол. Только ее тут и не хватало.
Похоже, что последнюю фразу я все-таки произнесла вслух, потому что Джек и Лили начали визжать в полный голос и высоко подпрыгивать с криками. — Бабушка приедет! Бабушка приедет!
Коротко бросив таксисту, что мне необходимо высадить детей на Морано Авеню 20, я уставилась в окно на скучные пейзажи домов и супермаркетов, игнорируя режущую сердце боль по дому и тоску по мужу. Если бы мне дали хоть малейший, мизерный шанс вернуться, обнять любимого еще раз и извиниться за подлое бегство в новую, не отягощенную болью и мраком жизнь, я бы больше никогда его не оставила. Свет, которого я искала, ничего мне не дал. Любовь, взаимность и нежность, которые я желала получить от кого-то более мягкого, нежели он, также ничего мне не дали. Верните мне его тьму. Я погрязну в ней навечно. Пропаду, умру, но больше никогда его не оставлю… Владислав… Молю. Найди меня. Верни меня…
Дети снова загомонили, увидев мои слезы, но я не позволила им развить тему. Коротко и отрывисто поцеловав рыжих чертенят в лобики, я открыла дверь такси, и они, вприпрыжку, взявшись за руки, полетели в сторону веселой детворы, прогуливавшейся у здания школы.
— Хиллингтон Роуд 15. — Сухо бросила я.
Извинившись на проходной за опоздание и получив свой бейдж с именем Лоры Теннант, бариста кафе с ироническим названием 'Рэйвен' — Ворон, что опять пробудило во мне тоску по мужу, я ступила за барную стойку кафе к кофе-машине…
День тянулся медленно. Повезло еще, что клиентов оказалось немного, потому что премудростям кофейного сомелье пришлось учиться по ходу работы. Если все, действительно, так, как говорят Дэвид и Елена, неужели за тринадцать лет я не приходила в себя, работала и жила на автопилоте?.. Почему я ничего не помню?..
Ближе к концу рабочего дня отзвонился Дэвид, у которого сегодня явно был выходной, сообщив, что детей из школы он забрал, и чтобы я сама уже подъезжала, дескать Сара звонила, что она на пути к нам.
Дома, все еще нервная и раздраженная, я сожгла рыбу, а кастрюлю с супом опрокинула на себя, истерически матерясь, потому что ошпарила руки. Не знаю уж, насколько умелой кухаркой я тут была эти тринадцать лет… Сегодня явно не клеилось ничего вообще. Быть может, просто не мой день…
Застирывая пятна, оставленные супом на фартуке, я услышала звонок. Пробил час икс. Через две минуты входная дверь отворилась, и на пороге возникла моя приемная мать собственной персоной. Я обмерла. Я не видела эту женщину шестьдесят с лишним лет. Пыталась возненавидеть за то, как она со мной поступала. За то, что била и морально унижала… Но сейчас, увидев ее, вспомнив, как эта женщина часами сидела возле отказывавшейся засыпать меня, читая сказки об эльфах и других волшебных народах, когда я была совсем маленькой, как она практически засыпала, устав от работы в больнице, а я дергала ее за рукав и просила почитать мне еще немного о прекрасной принцессе роз и принце винограда, я не выдержала. Обняв Дэвида, Сара Уилсон повернулась ко мне, и тогда я, сама от себя не ожидая, кинулась к ней на шею, забыв даже снять фартук.
— Мам… Мам… — Я лепетала бессвязно, практически плача ей в плечо. Мне так не хватало ее тепла в детстве, что я практически заставила себя относиться к ней плохо и неблагодарно, повзрослев, но сейчас, увидев ее впервые за столько лет, я не сдержала эту маленькую Лору внутри себя, так тянущуюся к любви, заботе и пониманию.
Пару раз хлопнув меня ладонью по спине, Сара отстранилась, и лицо ее неприязненно исказилось. — Времена идут, а ты совсем не меняешься, Лора. О, Боги… Дэвид — просто святой мужчина, раз терпит тебя столько лет. Посмотри на себя, а!.. Прямо как в юности. Весь фартук в супе!..
Я отстранилась в ответ, и холод подернул внутри меня все скользким ощущением злобы и неприязни. Она всегда так делала. Каждый раз в порыве чувств с моей стороны, находила, чем одернуть, попрекнуть меня и ударить прямо в сердце. Внешним видом, характером, чем-либо еще. Показать мне, насколько я никчемна. Сказать, что я не заслуживаю того, чтобы даже быть женой какого-то рыжего ушлепка. Тепло испарилось, как и не было. Неприязнь к ней снова стала моей составляющей. Швырнув остатки супа на одну тарелку и пережаренную рыбу в другую, низко склонив голову со словами 'Кушать подано, маман', я развернулась, скинула фартук на пол, не потрудившись даже повесить его на стул, и хлопнула дверью своей комнаты, оставляя Сару наедине с Дэвидом и ее собственной шокированной миной. Конечно, она такого не ожидала от той послушной маме девочки, только закончившей институт, но правда в том, что я ей давно уже не являлась. Я прошла шестьдесят лет кошмаров и ужасов в своем мире. Любовь к мужу, боль и душевные муки, которым подвергала нас с ним Дэнелла Тефенсен, смерть родной бабушки, возвращение всех воспоминаний, террор и гонения Валерия-завоевателя выжгли меня окончательно. Я постепенно становилась неврастеничкой еще до побега из дома. Мои поздравления. Вырвав меня из своей среды, из мира, ставшего родным, неведомая сила решила закончить мое обращение в нестабильную астеническую неврозу окончательно.
От природы будучи подозрительной и любившей совать свой нос туда, куда ее совсем не просят, я выдохнула и приоткрыла дверь. Дэвид, ухмыляясь своей омерзительной улыбкой, проводил мать из холла в кухню. Сара обернулась к нему и спросила. — Ну что, ты был убедителен?..
— Да. Она думает, что сходит с ума. Готова была умолять меня запихнуть ее в психушку. Настырная сучка. Все еще надеется увидеть своего ублюдочного клыкастого упыря. Хоть под воздействием транков.
— Сбавь тон, придурок. Она может услышать. Попробуй ее запри потом. Пророчество с такой силой толкает их друг к другу, что по отдельности друг без друга они съезжают с катушек. Вот тебе еще одно доказательство. — Сара кинула какую-то газету Дэвиду, и он, окинув взглядом первую полосу, поднял на нее вопросительный взгляд.
— Но это ничего не доказывает. Кто угодно может убивать в Хартфорде зеленоглазых шатенок. — Теннант покачал головой.
— Это вызов! — Повысила голос Сара. — Она тут четыре дня. Первые три, после обращения в человека, она пребывала в бессознательном состоянии, когда пересекла мир без магии, и всего лишь менее суток она тут, пришедшая в себя. И за эти четыре дня уже убиты сорок три шатенки с зелеными глазами. В одном только Хартфорде. Это не совпадение, Мистер Теннант. Совсем не совпадение. Мне звонил Калеб Йохансон из центра Хранителей Баланса Измерений в Хартфорде. Он сказал, что сегодня вся организация переполошилась и встала с ног на уши. Вампир ворвался в офис, безумный, в крови, усмехающийся и надменный, с еле как живой студенткой лет восемнадцати, практически копией Лоры. Сказал, что все, что сейчас происходит, всецело на их совести. Что он предупреждал их уже неоднократно. Он сказал, что если Хранители Баланса Измерений не выдадут ему мою дочь в течение трех суток, он растерзает каждого жителя Хартфорда. Он обещал не оставить ни одного жителя в городе, а потом взяться за другие города. Штаты. Мир. Он сказал, что пока не отыщет Лору, будет резать народ. Догадайся, чем дело кончилось… Он оторвал бедной девушке голову прямо на глазах Калеба и других офисных крыс, мстительно процедив, что это только начало.
— И что мы будем делать? Выдадим ее?.. — Тихо прошептал Теннант.
— Нет, конечно. — Сара отпила кофе из коричневой чашки, поданной ей Дэвидом, и поставила ее на стол. — Судьба одного мира ничего не значит по сравнению с судьбой всей сети параллельных и магических. А если пророчество о воцарении Ночи свершится, мы потеряем не только человеческий мир. Но тебе-то зачем так печься. Ладно я. Мне немного жаль оставлять Томаса на съедение психопату. Он еще и не в курсе, кем мы являемся, но… Если он станет жертвой, которая была необходима во имя сохранения в целости и сохранности более важных, магических миров, я и мужа в расход пущу. Лора и Владислав больше никогда не должны встретиться. Здесь она в безопасности. Он ее не отыщет, потому что мы в мире без магии, где его телепатические способности ограничены. Так что пусть сверкает клыками, сколько ему вздумается. У нас с тобой есть ключи от врат в иные миры. Мы можем сбежать когда угодно, куда угодно. В любое место и любое время. Только не забывай о том, что ты мне обязан. Подкрутив колесико времени, это я вернула тебя к жизни, после того, как ты позволил ей задушить тебя, подойдя слишком близко, олух. В своем мире она, как рыба в воде. Она — вампир. Она — ведьма. И она бесконтрольна. Хватило же ума смертному старому маразматику подходить вплотную к ней. Лора — эпицентр тьмы, которая завлекла ее, как я этого ни боялась и ни пыталась очистить ее исповедями в церкви, неоднократными попытками стереть память в Риме. Не смотря на все это, князь ее, как вирус в операционной системе. Он все равно влезает в ее сознание и отыскивает ее во что бы то ни стало. Так что держи ухо востро. Они могут собачиться, сколько угодно, но это ничего не значит. Он прикончит за нее кого угодно. И это взаимно. Сколько бы она ни бегала от его тьмы, я очень хорошо знаю свою дочь. Ощущая внутри себя импульс единственной в ее жизни больной и безумной любви, она ни за что ее не отпустит от себя. Как бы эта любовь ее ни разрушила.
Тут случилось непоправимое. Меня заметили. Дэвид угрожающе направился ко мне, а Сара неприязненно отвернулась.

@темы: Трансильвания: Воцарение Ночи 2016

14:31 

Глава 24 - Гэбриэл Ван Хельсинг

Ветром коснуться б румянца ланит, Уст целовать твоих пьяный фарфор, Море в груди моей буйной шумит, Волны уносят мой дух на Босфор.
ГЛАВА 24 — ГЭБРИЭЛ ВАН ХЕЛЬСИНГ

Давай останемся мы вместе,
На окровавленных устах
Почуем привкус сладкой мести,
Боль вековую, ужас, страх.

Новый сон снова вернул меня к кошмарам, которые в свое время подорвали мои нервы и психику, когда я еще была человеком.
Холодный алтарь. Мои руки и ноги не слушались меня, потому что были прикованы ледяными кандалами. Своды гробницы, которой мне казалось окружавшее меня мрачное и средневековое пространство, уходили вверх, теряясь в небесах. В этих темных небесах и темных настолько, что невозможно было определить раннее утро сейчас или же поздний вечер-ночь, с высоты нахально проглядывала и подмигивала своим желтым глазом полная луна. Вода капала с высоты с мерным и назойливым КАП-КАП-КАП, раздражая обостренный и чувствительный слух. Мое прозрачное розовое платьишко из ситца совсем не грело меня. На мне даже не оказалось исподнего, и крест с шеи тоже исчез. Я плакала, просилась домой к маме и папе, но моим похитителям не было до этого никакого дела. И никто не спешил прийти на помощь двенадцатилетней худенькой девчушке, пытавшейся стыдливо прикрыть себя руками, но не способной сделать это из-за прикованных рук. Скрежет отворившихся дверей, и лучи света поползли в проем, медленно и верно достигая алтаря. Мир для меня представал вверх тормашками. На фоне невыносимо яркого и слепящего этой яркостью помещения за дверьми обрисовалась черная фигура. Которая, однако, через доли секунды исчезла из поля моего зрения. Дуновение ледяного ветра заставило мою кожу покрыться мурашками и легким слоем инея…
Он нависал надо мной. Мрачный, мертвый, источавший запах зефира, ванили и тления. Но теперь, помимо хищных, черных и неживых глаз, я смогла рассмотреть и его лицо. Лицо того, с кем меня связала судьба на двадцать с лишним лет по меркам нашего мира. Пелена тумана больше не скрывала его от меня, как в эпоху человеческих сновидений, доводивших меня до полубезумных вскриков во снах, подлетов на кровати по пробуждению, жутких мигреней и до страха… Ужаса, ледяного ужаса даже перед лицом собственной тени.
И он был диким. Неукротимым. Таким ужасающим чудовищем без чувств я не видела его даже в самые лихие моменты нашей совместной жизни. Столько ярости, безумия, жажды крови и похоти в его глазах не было даже, когда он превратил мою спину в лоскуты мяса, даже когда ставил меня на колени и бил по лицу в доме Джорджа Ласлоу.
— Пожалуйста. Отпустите. Прошу. Бога ради. Мама с ума сходит, не зная, где я… — Слезы растекались по моим щекам, уже заставляя меня хлюпать носом.
— Куда ж ты так быстро собралась, Рита. Ты еще не отдала мне то, что у тебя есть. Самое ценное для девочки. — Издевательски усмехнувшись, он протянул руку в мою сторону. К моему лицу. Зажав мой подбородок в руке, Владислав выпустил когти. А затем провел когтем большого и указательного пальцев по моим щекам от висков до подбородка. — Ты терзала меня, не позволяя мне обрести счастье ни с одной другой женщиной. Я все еще жив, а девушка, к которой я испытал нежные чувства в тысяча шестьсот пятьдесят шестом году, сгинула от чахотки. Смотри мне в глаза, ведьма.
Подняв мой подбородок, он продолжил. — Затем три моих невесты. Их убил мой лучший некогда друг и его подружка, цыганская принцесса Анна. Я пытался их любить своим бездушным вампирским сердцем, но все они сгинули, как одна. Умерла даже Анна, с которой мне не посчастливилось танцевать на балу накануне Самайна в Будапеште в девятнадцатом веке. Я не хотел убивать Лизбет, но что-то подтолкнуло… Какой-то безумный импульс, который я пытался побороть, пока он не выжрал мне мозги. Элеонора, моя жена, сгорела на солнце. Все века ты будто следила за мной, не позволяя обрести счастье с другой. Как Элизу Вестфальскую при жизни, так и после смерти ты убирала конкуренток. Но теперь, когда ты вернулась, месть сладка, любимая. Боишься за свою невинность? Это ты не напрасно. Сейчас ты познаешь боль. Но не переживай. Я буду настолько аккуратен, насколько это вообще возможно. Не только месть движет мной, Рита. Я скучал и ждал. Но ровно столько, сколько мог при всем моем ужасном характере. А сегодня я возьму то, что мне причитается. Точно так же, как взяла ты в ночь танца в таборе. Твоя переродившаяся душа, видимо, еще не успела накликать на себя пороки. Поэтому в твоем мире, мире без магии, мне не было бы прощения, как растлителю малолетней. Но я это вижу несколько иначе. На самом-то деле мы с тобой знаем твой истинный возраст, пятьсотвосьмидесятисемилетняя мертвая ведьма, которая прокляла меня, обрекая на невозможность влюбиться и быть с кем-то без последствий. Получи же своего мужчину, Маргарита Ланшери. Как ты сделала меня своим рабом, заставив страдать из-за тебя пять столетий и уничтожая каждую девушку, к которой я был неравнодушен, из своего загробного мира для ведьм, так ты в жизни новой станешь моей и только моей. Меня коснулась твоя тьма, как ты и предсказывала. Я прожил пять столетий в захлестнувшей меня боли. Тебе, сам ли Дьявол или кто еще, дал новое тело и очистил в этой реинкарнации от тьмы, значит, я верну ее тебе. И обреку на существование в ней моей женой, шлюхой и рабыней. Я верну тебе твое зло, повергну в омут твоей тьмы, и мы с тобой, отныне оба, будем вариться в ней вечно.
Приподняв подол моего розового ситцевого платья, его ледяная рука поползла скользкой змеей по моей ноге. Все выше и выше. Мою голову прострелила мигрень, а тело еще несколько раз передернуло и покрыло мурашками холодное омерзение. Ледяные пальцы мертвеца коснулись меня, несколько раз дразняще скользнув вверх и вниз вдоль лона, а потом резким движением проникли внутрь. Тошная своей сладостью волна боли пронзила меня с ног до головы, и я вскричала, точно подстреленная, пока вампир, со свойственной лишь ему одному ухмылкой, насиловал меня своей грубой рукой, игнорируя мои слезы и крики. Затем он прижал меня собой сверху, бессовестно целуя и вылизывая мои губы холодным языком, и овладел мной снова, всем своим мертвым естеством вгрызаясь в меня, терзая мою обнаженную грудь через тонкий ситец платья ледяными руками и намертво впившись удлинившимися клыками мне в шею, толчками вытягивая мою жизненную силу и энергию. Когда он решил, что с меня уже достаточно, он кликнул своих слуг. Стерев кровь с губ коронным жестом окровавленной моей невинностью руки и окинув меня полупрезрительным неприязненным взглядом, Владислав коротко бросил глухим и лишенным жизни голосом отвратительным, мелким, что-то постоянно чавкающим карликам. — Снимите кандалы. Пусть она примет ванну, а затем отведите ее к Амбердо. Он должен доставить ее домой к родителям в ее измерение. Пока она не только физически, но и морально не готова ко мне. И к нам с ней. Я найду ее позже. И тогда она останется здесь навсегда.
Он стоял ко мне спиной, облаченной в черное. Его волосы, забранные в хвост, разметались по плечам…
С меня сняли кандалы небрежными грубыми движениями мелкие уродцы и, дрожащей рукой, я заправила прядь каштановых волос за ухо. У подножья алтаря я увидела какой-то кинжал, и вскипевшпая во мне обида дала о себе знать. Молниеносным движением наклонившись и подняв оружие, с неистовым воплем я кинулась на маньяка, занося руку для того, чтобы нанести удар вслепую.
Его реакция оказалась достойной восхищения. Быстрым движением он схватил меня за запястье и уже через долю секунды вжимал в стену, одним ударом пригвоздив к ней и мою руку, стиснув ее так, что я снова вскрикнула от боли. Кинжал звякнул об пол, и в этот момент я разразилась такими переливами отборной брани, что сама от себя никак не ожидала.
— Будь ты проклят! Ненавижу! Убью!
Черные глаза впиявились в меня, точно колючие иглы. От этого взгляда дрожь пробежала по коже, и я моментально почувствовала себя маленькой, ничтожной и убогой перед могущественной силой зла. Мои конечности тут же налились свинцом, а тело стало непослушным и тяжелым.
— Убьешь? — В холодном взгляде черных, как бездна ада, глаз на мгновение мелькнула озорная заинтересованность. — Попробуй, Рита. Посмотрим, как у тебя это получится, ведь когда-то ты отдала мне свою кровь, чтобы я, никчемный верующий смертный мальчик, жил вечно. Спасибо тебе. Без тебя я был бы все таким же жалким, убогим человечишкой. Теперь-то я вижу, почему ты не желала со мной дело иметь. Я, действительно, был глупым, малолетним юнцом в глазах такой женщины. Но эта версия меня первую тебя вполне бы устроила. С таким мной вольготно гореть в аду рядом…
Из сна меня выдернуло так же резко, как и внесло туда. Перекатившись с боку на бок и с силой выдохнув, я встретилась глазами с мужем, прижимая простыню к груди.
— Двухтысячный? Подземелье?
Я коротко кивнула. Сопоставив увиденное с тем, что являлось мне в кошмарах, я решила задать заинтриговавший меня, но такой неловкий вопрос. — Все было, как я сейчас видела?
— Да. Почему у тебя есть повод думать, что было как-то иначе? — Он удивленно приподнял бровь, и я отметила, что все-таки клеймо принадлежности к цыганскому народу прописано у него на лбу.
— Кошмары. Из человеческой жизни. После которых я обратилась к Нолану, а затем жизнь раскололась на 'до' и 'после'. То, что я видела сейчас — цветочки, по сравнению с тем, что являлось в тех снах.
— И что же там являлось? — Ухмыляясь, он приблизился ко мне вплотную, затем вжал меня в кровать всем своим весом и склонился так близко, что пряди его волос коснулись моих щек.
— Там. Ну. Э-э-э… — Внезапно я почувствовала себя смущенной школьницей, которая краснеет, как рак, когда ее более бойкие одноклассницы след от неудобной подушки, отпечатавшийся на шее, принимают за засос. — Ты рвал меня почти что в клочья.
Я отвернулась, не в силах более смотреть ему в глаза. Но моему мужу, как и всегда, морально загибать доставляло невероятное удовольствие. Поэтому Владислав зажал мое лицо накрепко между ладоней, силой заставляя смотреть ему в глаза, пунцовую и горевшую всем лицом и всем телом. — Где, мотылек. Где я рвал тебя?
— Я не… — Я яростно затрясла головой.
— Хватит вести себя, как малолетка, Лора. Отвечай на вопрос. Я прекрасно понял, о чем ты говоришь. Мне нужно, чтобы ты это сказала и прекратила брыкаться. Меня раздражают эти невинные покраснения до такой степени, что мне хочется только морально издеваться и подливать масла в огонь. И это ты тоже знаешь. Плакать начинать вообще не смей. С кем угодно прокатит, но не со мной. Будь человеком слова. Сказала 'а', говори 'б'. Твою мать… Кого я пустил в свою кровать?.. Она ли вообще принудила меня трахаться в церкви, потом проиграла в пари с Кирой и имела меня на площади перед деревней?.. Ну а потом нечто подобное было уже в зарослях осоки на празднике. А сейчас она стесняется свою щель назвать ее настоящим именем. Это что вообще за позорище?! Отвечай, солнышко, иначе я от тебя не отстану. Могу дать тактильную подсказку.
От его не очень-то нежной тактильной подсказки под одеялом, все мышцы внизу моего живота сжались так, что я невольно закатила глаза, обливаясь холодным потом от охватившего все мое тело жара, и углубленно задышала. Похоже, что ему этого было достаточно. Еще раз ухмыльнувшись, он слез с меня и лег на кровать, все еще давя мое эго смеющимся взглядом.
— Значит, рвал говоришь? Грубо, безжалостно и беспощадно?.. Все-таки интересный феномен. Ты делаешь меня гораздо более ужасным чудовищем, чем-то, кем я являюсь на самом деле. Вот сколько людей говорило, что я — беспрецедентный моральный и аморальный урод, а моя жена — идеал добропорядочности. Но почему, скажи мне, никто вокруг нас не видит, что жертва-бедняжка плачет только для вида и поддержания статуса жертвы, а на деле что? Мужская сила и грубость томят ее так дико, что она аж истекает до сладостных ночных кошмаров. Ну было у нас подобное, но когда ты вампиром была и регенерировала. А подсознательно ведь, признайся, грязная сучка хотела этого наживую, будучи слабой и беззащитной смертной девочкой, дабы оправдать статус клыкастой вагины, которой тебя нарекла свидетельница с нашей свадьбы!.. Ты двинулась на эротической фазе.
— Так, все. Ты нарвался своими намеками. Я тоже, знаешь ли, вампир…
Накинувшись на него и вжав в кровать, я оскалила клыки, впиваясь ему в шею. От мертвой крови толку никакого, но нападение я привыкла отражать еще большим нападением, показывая свое превосходство. Даже перед тем, кто значил для меня больше, чем жизнь. Схватив меня за волосы, он, в свою очередь, обрушил меня на спину, срывая с меня простыню.
— Ах ты, мразь… — Слащаво улыбнувшись, я ударила его когтями по груди, оставив три рваные раны. — Ну и что теперь ты сделаешь, королек ты мой, да и то бывший? Может, я тоже не образец мягкости. Хватит выставлять меня безвольной подстилкой. — Я снова оказалась сверху.
— Это буйство твоих гормонов, не моих. — Он отрицательно покачал головой и развел руками, все еще ухмыляясь. — Ты больная напрочь. Мозгом, душой, сердцем и этим самым местом, рвущимся на животные приключения. И я не о пятой точке, дрянь.
Расхохотавшись, я упала на подушки, свернувшись в рогалик.
— Психичка. — Констатировал граф, напуская на себя серьезный и деловой вид доктора, ставящего ужасный диагноз и прописывающего лечение.
— Где работаешь, там и пригождаешься. — Фыркнула я и снова заржала, как конь.
— Курсы контроля над эмоциями. Записать? Говорят, полезно. Бывает, даже помогают. — Ядовито осклабился он.
— Курсы графской любви давят любое безумие. Иди сюда…
Больше в ближайшие два часа мы не разговаривали. А еще через энное количество времени меня разбудил звук разлетающегося на мелкие осколки окна нашей комнаты на шестнадцатом этаже…

***

Спросонья я еще не вполне успела осознать, что происходит. Перевернувшись на другой бок, я обнаружила, что мужа нет рядом. Тем временем осколки со звоном рассыпались по полу, а прямо посреди моей комнаты, когда я снова обернулась лицом к месту происшествия, я обнаружила незнакомого мне мужчину, который втаскивал через окно стальной трос с устойчивым крюком в качестве зацепки, оканчивавшимся четырьмя цепкими штырями. Пока я могла оценить его только со спины. Незнакомец был высоким мужчиной мускулистого телосложения. Его длинные каштановые волосы спускались ниже плеч, а одет он был в темно-коричневый длинный кожаный плащ. Когда он повернулся ко мне лицом, я отметила еще и зеленые глаза на достаточно привлекательном лице достаточно мягких черт со слегка заостренным носом. Под незастегнутым плащом виднелся вязаный серый свитер, кожаные коричневые брюки и длинные сапоги до колена. На голове же его красовалась широкая шляпа с полями.
Чуть ли не исполненный грусти, незнакомец медленно поднял и наставил на меня свой арбалет, пока я, ошарашенная, сидела, не в силах сдвинуться с места, прижимая одеяло к груди, не сводя с мужчины загипнотизированного взгляда.
Прошло несколько мучительных секунд. Может, даже минут. Время остановилось для меня в тот момент, когда средневековое оружие нацелилось на меня. Но ничего не происходило. Я смотрела туда, откуда должна была вылететь серебряная стрела, и, пронзив мое сердце, убить меня, а охотник смотрел на меня. Потом раздраженно тряхнув головой, да так сильно, что его шляпа упала на пол, незнакомец отбросил оружие на пол и воскликнул.
— Проклятие! Я не могу тебя убить!..
Выйдя из состояния ступора, я еще раз окинула его пространным взглядом и тихо произнесла. — Если передумали, тогда хотя бы потрудитесь объясниться, кто Вы, что Вам нужно и какого черта Вы здесь забыли, с Вашими-то дурными манерами. Бить стекла в чужих домах и врываться к обнаженной женщине в комнату не по джентльменскому кодексу.
И пусть я была экс-королевой этого мира, но что-то будто бы не позволяло разговаривать с этим мужчиной на 'ты'.
— Где он? Где твой муж? Если я доставлю в Ватикан голову Дракулы, быть может, мне простят, что я не тронул его жену.
— Владислав уехал по государственным делам. И не вернется домой в течение полугода. Можете не надеяться. — Соврала я, мысленно умоляя высшие и низшие силы не позволить ему в этот самый момент войти в нашу комнату.
— Ну да, конечно. — Фыркнул мужчина, смерив мою фигуру под одеялом многозначительным взглядом. Подняв с пола упавшую шляпу, абсолютно не стесняясь и усаживаясь на край моей кровати в своем не слишком-то чистом пальто, он даже посмел улыбнуться. Из меня наружу просились сотни слов хамства и дерзости в ответ на такую вопиющую наглость, но, учитывая, что всего лишь несколько минут назад арбалет охотника был направлен мне прямо в сердце, я прикусила язык. Тем временем мужчина окинул меня усталым взглядом своих зеленых глаз и пропустил язвенную ремарку с ничего не выражающим лицом. — По тебе аж видно, что далеко он уйти не успел.
— Ладно, мил-добр человек. — Аж вспылила я, даже не заметив, как перешла с ним на 'ты', растеряв этикет где-то по пути между осознанием того, что он смеет вваливаться без предупреждения, бить мои окна, садиться на мою кровать в своем грязном тряпье, когда я сижу, завернувшись в одеяло, в чем мать родила, да еще и у него хватает наглости меня подкалывать. — Сейчас же отвечай, кто ты таков, и что здесь делаешь, иначе я пускаю в ход клыки и когти. И тогда пощади тебя Бог. С другими охотниками я без разговоров поступала так, как сказала. С первой минуты. Но ты, отчего-то, кажешься таким знакомым, хоть я и не помню тебя, что мне как-то даже стыдно нападать на тебя.
— Даже обидно, что ты так легко забыла любовь всей твоей жизни, Маргарита. Мы ведь должны были с тобой пожениться. Все было уже готово, но в последний момент ты выбрала его. И он погубил тебя. Дважды погубил. И третий раз погубит. Ему нельзя доверять. Что же ты сделала с нашей любовью?.. Я же любил тебя, как ни один другой бы не смог. Но сейчас… Сейчас ты выбрала в мужья того, на кого охотилась. Кого только в две тысячи третьем году, по меркам реального мира, пыталась убить за то, как он поступил с тобой, когда тебе было двенадцать.
Догадка посетила мою голову внезапно и осенила меня собой. Сопоставив образ сидевшего на моей кровати, протянувшего ладонь в сторону моего лица, но столь же быстро и отдернувшего ее, мужчины с образом того, кого целовала во сне в вишневом саду в тысяча четыреста сороковом году, переживая фрагментарно жизнь Маргариты Ланшери, я коротко выдохнула, подтянув колени к груди, склонив на них голову и заправив за ухо прядь волос. — Гэбриэл Ван Хельсинг…
— Верно. А вот и ты. — Мужчина выудил откуда-то из-за пазухи увесистую папку и кинул ее на постель к моим ногам.
Это было досье. Полная папка на меня. Открыв ее, я поразилась. В ней было несколько моих фотографий и полная информация о моей жизни. Текст в папке гласил следующее.
'Лора Аделла Уилсон. Урожденная Лара Изида Кармина Эстелла Шиаддхаль. Дочь Лары Далайны Авиры Рании Шиаддхаль — наследной королевы эльфов Благодатной Долины и крестьянина Крегина. Родилась двадцать третьего ноября тысяча девятьсот восемьдесят седьмого года в магическом мире. Имеет сестру-близнеца по имени Милиэль Изида Кармина Эстелла Шиаддхаль. Сразу после рождения была отдана на воспитание в семейство Хранителей Баланса Измерений — Сары и Томаса Уилсонов, в мир без магии, в город Хартфорд штата Коннектикут. Предыдущие перерождения: оригинал — Маргарита Ланшери 1413-1462 г.г. Первая реинкарнация — Аниита Саливан 1802-1820 г. г. О том, в чьем теле проживал дух Лоры Уилсон до Маргариты Ланшери данных нет. Ключевая фигура пророчества о воцарении Ночи, наряду с графом Владиславом Дракулой 1422-1462 г.г., продолжившим существование после смерти в качестве проклятого Богом вампира. В возрасте двенадцати лет, в двухтысячном году, была им похищена и изнасилована. Позже была возвращена в реальный мир, но приняла осознанное решение бороться с силами зла. В две тысячи третьем году, в возрасте пятнадцати лет, была завербована ватиканскими монахами в качестве охотницы на нечисть при опытном наставнике — Гэбриэле Ван Хельсинге, год рождения не известен, предположительно, пятое тысячелетие до нашей эры. После задания в Париже была отправлена в Трансильванию оборотнем со священной миссией убить Дракулу. Потерпев неудачу, была отослана в Рим и подвержена процедуре очищения и стирания. В две тысячи четвертом году, окончив Кулинарный институт и сбежав из дома, в амнезийном состоянии была трудоустроена в Психиатрическую Больницу №14, где снова встретилась с королем мира проклятых. Была забрана им в магический мир, обращена в вампира, взята в жены и коронована. О дальнейшей жизни Лоры Аделлы Уилсон-Дракула, королевы мира проклятых, ничего не известно.'
Подняв на мужчину округлившиеся от шока глаза, я потрясла папкой перед его носом, выпалив всего четыре слова. — Что это за хрень?..
— Такое же досье у меня и на твоего мужа есть. Только там дольше читать придется. Купи полную версию на ибэй. — Съязвил Гэбриэл, но все-таки ответил на мой вопрос. — В Ватикане хранятся папки-досье на каждого человека, который в состоянии повлиять на сеть магических миров и внести в них глобальные изменения. Своих однокурсников по институту ты там, конечно, не найдешь. Рядовых вампиров тоже. Но ты — слишком значимая личность. Несколько раз переродившаяся душа, да еще и ключевая фигура пророчества о воцарении Ночи. Поэтому даже не представляю, почему тебя удивляет, что в архивах потомков авторов пророчества есть данные о тебе. Думаешь, зря ты была отдана на воспитание не абы кому, а Хранителям Баланса Измерений? Они следили за тобой, и все данные о тебе передавали в самое сердце организации, которое, как раз, и находится в Риме. Святой Орден знает о тебе все, Лора Аделла Уилсон-Дракула.
Я смотрела на Ван Хельсинга немигающим взглядом, словно пребывая в оцепенении и все еще не веря в то, что всю свою жизнь я живу, практически, как подопытная крыса, которую свыше дергают за ниточки сильные и властные мира сего. И того. О которой каждая вшивая собака знает абсолютно все… Поборов ступор, я, наконец-то, заговорила.
— И твое задание сейчас — убить нас? Мы же… Последнее время никого не убиваем, за что? Только во имя того, чтобы пророчество не сбылось? Полагаю, бесполезно просить за него, если ты настроен решительно. Я бы могла позволить убить себя без сопротивления, если бы ты сжалился над Владиславом. Пожалуйста, не отнимай у меня мужа. Я не могу так жить… Больше не могу. В твоем досье столького нет… О том, как я жила здесь после того, как приехала. Я прошла через мясорубку и ад. Я была хорошей девушкой, училась в институте и никому не желала ничего дурного. Но потом… Будто все миры восстали против меня и захотели меня уничтожить…
Слезы непроизвольно выступили на моих глазах, и Гэбриэл почти что нежно взял мою руку в свои. — Они говорили, что ты — мерзость. Богопротивное создание мрака. Но я вижу ту девушку, которую когда-то любил. И за все эти века мои чувства к тебе не остыли. После убийства Владислава в первый раз, поспособствовав обращению чистой верующей души к тьме, меня забрали и, как и тебе, стерли память. В Ватикане мне не простили, что именно я низверг душу человека в ад. Пусть он и сам двигался по пути к бездне, но это я был тем, кто толкнул в спину. Лишним будет даже упоминать о том, что именно за этот проступок меня и 'очистили', и 'стерли', и вспомнил я о том, что произошло тогда, лишь недавно. Любовь к цыганке-ведьме — служительнице темных сил, ревность и убийство лучшего друга на почве злобы и ревности далеки от добродетели и божьих законов. Я виноват перед Всевышним не меньше вашего, Лора. Тогда Владислав Дракула забрал мою женщину, а я — его жизнь и его кольцо с символом Ордена Дракона. Правда, лишь на время. Позже оно было утеряно, а сейчас вернулось к первоначальному владельцу. Я хотел его смерти. За то, что Маргарита погибла, войдя в его замок. Но сейчас я не чувствую, что у меня есть право влиять на вас. Я пришел даже не ради этого. Я просто хотел поговорить. С ним, с тобой. Я убил его в состоянии амнезии в тысяча восемьсот восемьдесят восьмом. Несколько раз, не имея возможности уничтожить, доставлял в твой бывший мир, в тюрьму-убежище для монстров. Упертый сукин сын столько раз сбегал оттуда, что я даже посчитать не в состоянии. Но сейчас, вспомнив все, как было, я, кажется, исчерпал запасы злобы и ненависти. А побывав вервольфом в тысяча восемьсот восемьдесят восьмом году, я, кажется, даже понял, каково это быть чудовищем, и уже не так критично отношусь к разнице между людьми и нечистью…
— Память прошлых реинкарнаций возвращается частично. А что касается нас и охоты на монстров и чудовищ я не помню об этом и вовсе. Расскажи, если тебе не сложно. Только прикрой глаза. Позволь, наконец, одеться.
Ван Хельсинг послушно закрыл глаза. Я вылезла из своего укрытия, накинула на себя шелковый бордовый халат, и, туго затянув пояс, скрестив под собой ноги по-турецки на кровати, разрешила охотнику открыть глаза и начать свое приключенческое повествование. Память Маргариты Ланшери, Анииты Саливан, рода Шиаддхаль и первой ночи в подземелье вернулась ко мне через сны. Память о единственном доселе так и оставшимся белым пятном в моем сознании две тысячи третьем годе, который запомнился лишь месяцами обучения в институте и ничем иным, сейчас был готов вернуть мне своим рассказом мужчина, который был первой любовью самой первой версии меня — Маргариты Ланшери…

***

2003 год. Франция. Париж.

В очередной раз вспомнив имя Бога и какой-то там матери, я скрылась за фонарным столбом, одергивая белоснежный узкий подол платья на широких бретелях с вышитым из бисеринок цветком на груди. Это платье ну никак не подходило для бега и физических нагрузок. Тем более, оно не подходило для бега во имя спасения собственной жизни. Обернув голову через плечо, я посмотрела на две массивные каменные статуи чертей-горгулий на крыше собора Парижской Богоматери. Еще только мгновение… Не дай себя обмануть… Где-то неподалеку часы пробили полночь. Внезапно, расправив массивные широкие крылья, адские твари отряхнулись, скинув с себя свое каменное обличие серой стружкой, открыли полыхавшие адским огнем глаза и спикировали с крыши собора вниз. Переглянувшись со своим лучшим другом — Гэбриэлом Ван Хельсингом, я утвердительно кивнула. Получив такой же кивок в качестве ответа, я рванулась с места, на сей раз в обозримое демонам пространство и побежала что было сил в сторону собора. Рванув тяжелые двери на себя, я влетела туда в последнюю секунду. Тем временем одна из тварей уже успела царапнуть меня по открытой спине, и я в очередной раз пожалела, что при отправлении в Париж, город любви, захотела выпендриться и надеть коктейльное платье. Знай я тогда, на каких зверюг предстоит охотиться, мне и в голову бы не пришел подобный бред. Мое сердце гулко стучало о ребра, отплясывая чечетку, пока я продвигалась куда-то вверх. Оказавшись возле окна-розы, я задумалась. Дальнейших указаний о том, что мне делать, от Гэбриэла я не получала. Сам он был где-то далеко позади, с единственным секретным оружием, способным убить горгулий — зачарованным магией клинком. Я же была абсолютно безоружной пятнадцатилетней девчонкой, которую обещали прикрыть. Черт… Это единственное, что я успела подумать, когда окно-роза разбилось от взмаха мощных крыльев демонической твари. Через несколько секунд горгулья предстала передо мной, маша крыльями. Тут-то я ее и рассмотрела. На похожей на чертовскую голове твари красовались звериные загнутые рога, острые когти массивных лап были, однозначно, длиннее медвежьих, а хвост, столь похожий на драконий, яростно сотрясал своими взмахами воздух. Взвизгнув, как ошалелая, я кинулась за один из колоколов, истошно вопя: 'Гэбриэл! На помощь!!!'
Со стороны окна послышался неясный звук, и что-то влетевшее через разбитый проем, внезапно впиявилось твари в спину. Она взвыла, издав практически змеиное шипение, и, через доли секунды, лишилась кожистого крыла. К моим ногам упал разрезавший чудовище тоджо-нож с острым лезвием и остаток крыла. Затем в окне показался Ван Хельсинг, по-быстрому втаскивавший стальной трос за собой.
— Лора, ты в порядке?!
— Лучше не бывает. Только прибей эту сволочь. А-а-а-а-а-а, мамочки!!!
Истекавшая синей кровью тварь все-таки вцепилась мне в волосы. Я отбивалась от нее локтями и коленями, пока мой наставник рубился со вторым демоническим созданием. Зарубив горгулью, проследив взглядом за тем, как она, обмякшая, падает на пол собора, он кинулся ко мне, на ходу выкрикивая, дескать, в прошлый раз в Париже, в тысяча восемьсот восемьдесят седьмом году, с Мистером Хайдом, было куда как проще. Раненой твари, по всей видимости, было уже нечего терять, и она оказалась куда как яростнее своей напарницы. Перекинувшись с меня на нападавшего на нее Ван Хельсинга, горгулья вцепилась в него когтями и вынесла в открытое окно.
— Гэбриэл!!! Нет! — Что было сил выкрикнула я, подбегая к разбитому окну, перегибаясь через него всем корпусом, и случайно раня обе руки о разбитые осколки. Скотина тащила моего друга на себе, коварно готовясь разжать когти, когда пролетит мимо последнего места, где он мог спешиться без опасности для жизни, — ровной площадки крыши. Даже в Ватикане нас предупреждали о том, что горгульи обладают безупречным высоким интеллектом и склонностью уничтожать.
— Черт, черт, черт! Что же делать! — В приступе паники и отчаяния, захлестнувшего меня с головой, я прижала ладони к горящим вискам, отчаянно глядя, как горгулья уже подлетает к краю площадки. Решение оказалось неожиданным и явилось ко мне, как по волшебству. Внезапно мой взгляд зацепил лежавший на полу зачарованный клинок, который Гэбриэл выронил, наверняка, сражаясь с раненым монстром. Без права на ошибку, Лора. Будет лишь один шанс. Один шанс и не более того.
Я перехватила клинок поудобнее и выглянула из окна. Горгулья, не чувствуя подвоха, преспокойненько летела, повернувшись ко мне спиной.
— Прощай, тварь!..
Прищурив левый глаз и вскрикнув для пущей убедительности, я швырнула клинок, точно копье. Заряженное магией оружие в аккурат пробило спину демоническому созданию, пройдя через сердце. Метнувшись в сторону и издав пронзительный визг, от которого у меня заложило уши, чудовище расцепило когти, и Гэбриэл Ван Хельсинг грузно свалился на площадку крыши, а тварь, еще немного полевитировав, спикировала вниз с собора. Закрепив трос в стене, я бесстрашно вцепилась в него руками и, оттолкнувшись от пола собора, через несколько секунд удачно приземлилась на площадку крыши возле все еще лежавшего на ней друга на обе ноги, на каблуки своих белоснежных туфель.
— По законам боевика надо бы подхватить девушку на руки, но я был не в том состоянии. Извиняй. — Ван Хельсинг еле поднялся на ноги, и, надев шляпу, склонился вниз. Я последовала его примеру. На асфальте, глядя на нас молочно-белыми глазами без зрачков, лежала обнаженная юная рыжеволосая девушка, у которой была отрезана рука, и торчал из груди зачарованный магией клинок.
— Господи. — Я перекрестилась. — У этих демониц еще и человеческое обличие есть…
— Думаешь, почему меня по всему миру называют убийцей?.. Вот поэтому… Потому что практически все монстры и чудовища перед смертью превращаются в людей, которыми когда-то были. А горгульи, служительницы тьмы, — это девушки, некогда продавшие душу Дьяволу. — Выдал, выдохнув, Гэбриэл, не сводя взгляда с трупа убиенной с пробитой клинком грудью.
Ободряюще похлопав по плечу друга, который с грустью скорбно смотрел на погибшую, я отвернулась от края крыши, сдергивая и сворачивая стальной трос, единственный наш шанс спуститься отсюда невредимыми, игнорируя собиравшуюся под стенами собора Парижской Богоматери толпу зевак во главе с полицией, со словами. — Не бери в голову. Эти сучки убили столько людей, каждую полночь превращаясь из статуй в живых монстров, что тебе не в чем себя винить. Может, когда-то они и были людьми, но сами приняли осознанное решение продать душу. Мы с тобой и Святой Орден с древности делаем мир лучше и чище. Не стоит жалеть ее. Рыжая бестия убила бы тебя без сожаления. Идем. У нас много дел. Кардинал Джиэнпиро дал нам всего трое суток на убийство горгулий, иначе к следующему заданию, если задержимся, у нас останется на отдых всего день вместо положенных трех. Тоже мне Париж. Я-то представляла сердечки, лямур, тужур, абажур и же не манж па сис жур, а тут надо бегать на каблуках и летать через разбитые окна на тросе в узком платье. Всем теперь буду говорить, что видала их Париж. Ничего особенного.
Я коротко фыркнула и направилась к противоположному краю крыши, громко стуча каблуками по ней, уже слыша недовольные вопли полиции о том, что Ван Хельсинг и Уилсон — убийцы.
— Вот и спасай их шкуры от проклятых существ. Год от года одно и то же. — Закрепив трос на крыше, Гэбриэл покачал головой и обнял меня за талию, пока я приглаживала каштановые кудри, спутавшиеся от погони и сражений. Не предупредив меня, он спрыгнул вниз. Я же успела только взвизгнуть…
Наши лошади были привязаны в близлежавшем лесу. С трудом оторвавшись от погони, запутав следы и ступив под кроны сосновых деревьев, мы уже увидели своих мирно пасшихся гнедых. С облегчением выдохнув, я практически подошла к лошади вплотную, как вдруг мелькнувшая рядом со мной тень напала на меня и вцепилась прямо в горло. Надо отдать должное Ван Хельсингу, среагировал он моментально, и, уже через несколько секунд, у моих ног лежал застреленный серебряной пулей из пистолета, незнакомый мне, мертвый и достаточно симпатичный юноша лет восемнадцати в клочьях облезшей с него бурой шерсти.
Зажав рукой кровоточившее горло, я просипела. — Это ж какого черта вообще оборотень забыл в Париже? Они же здесь не водятся! Хорошо еще, что смеха ради прихватили антивервольфовское оружие, иначе сейчас было бы не сдобровать…
Ван Хельсинг же, задумчиво окинув взглядом юношу, тихо произнес. — Неужели у Анны все-таки был ребенок?.. Как же парнишка похож на юного принца цыганского рода из девятнадцатого века, ее брата…
Оправив на себе свой коричневый кожаный плащ и шляпу, он кинул на меня помрачневший взгляд. — Не имеет значения, откуда он здесь. Ты инфицирована. Если не получишь антидот до первого полнолуния, которое будет уже через неделю, после двенадцатого удара часов процесс будет необратим. А после твоего окончательного оликантропивания Орден заставит меня убить тебя, как бы мне ни было тошно от одной подобной мысли…
Еще не придя в себя от боли, в состоянии шока и аффекта, я уставилась широко открытыми и полными ужаса глазами на легендарного борца с нечистью всех времен и народов.

***

Путь до Ватикана в Риме, уехав в восход, мы проделали, молча, в седлах своих гнедых. Я лишь изредка постанывала от боли, причиняемой расползавшимся все шире укусом, и зажимала горло рукой… В конце концов, Ван Хельсинг, промыв сперва водой из какого-то пресного источника, встретившегося на пути, место укуса, перетянул рану оторванным куском от своего серого вязаного свитера…
Наша уютная, но небольшая комнатушка при Ватиканском соборе вмещала в себя две спальные койки, две прикроватные тумбочки и небольшую книжную полку над одной из кроватей. Это было наше с Гейбом место для отдыха. Здесь, зализывая раны, точно животные, мы за пару дней приводили себя в чувство и вновь отправлялись на борьбу со злом.
Я снимала изрядно надоевшие туфли, а Ван Хельсинг, понурый и озлобленный, не желая общаться даже со мной, разлегся на койке, в чем и приехал, гадая кроссворд, когда дверь в комнатушку приоткрылась, и на пороге возник хмурый кардинал Джиэнпиро. Я была совсем посеревшей: и лицом, и настроением, под стать другу. Надо сказать, что когда Гэбриэл появился в моей жизни, на пороге моего дома, посланный Хранителями Баланса Измерений и ватиканскими монахами, чтобы вовремя поставить меня на путь добра, пока я еще не скатилась в тьму, согласно какому-то их невнятному пророчеству, я была даже рада покинуть родителей навсегда, устав от невыносимых материнских религиозных замашек, но сейчас казавшиеся ранее захватывающими авантюра и приключения охоты на монстров и чудовищ опостылели. Особенно теперь. Когда я без недели оборотень, без двух — мертвый оборотень, а антидот не факт, что существует; не факт, что его можно достать; не факт, что даже если и достанешь — сработает.
— Ван Хельсинг и Уилсон! — Громко воскликнул Джиэнпиро, всплеснув руками. — Окно-роза! Опять! Лору это наименее касается, но ты, молодой человек, был предупрежден уже, кажется, лет сто назад! Сколько можно?!
— Хватит играть в кардинала Джинетт. — Огрызнулся Гэбриэл, точно это он уже был готов превратиться в оборотня, а не я. — Я осведомлен об окне. Мне, что, нужно было горгулью за хвост тащить, каким-то чудом оказавшись в воздухе, чтобы она не влетела, куда собиралась?!
— Да на вас обоих лица нет. — Только сейчас кардинал соизволил заметить наши понурые серые лица. — Что стряслось?..
— Ваша некомпетентность подвергла одного из ваших служителей смертельной опасности. Вы не давали нам информации о том, что в Париже водятся оборотни. Мы были не готовы к нападению, и Лору укусили. Теперь она обратится через семь дней. Нам нужен антидот. Срочно!
— Что ж. — Лицо кардинала Джиэнпиро просветлело, и он внезапно не в тему улыбнулся. — А это весьма хорошие новости, молодой человек! Лора не получит антидот сейчас. Она получит его по факту выполнения нового задания. Ее трансформация нам на руку. Теперь, став оборотнем, она сможет покончить с жизнью ее и твоего смертельного врага номер один. Ты его помнишь. Граф Владислав Дракула. Его имя висит в списке тех, кого нужно убрать по заданию Хранителей Баланса Измерений, первым номером, но у нас не было ни малейшего шанса сделать это, а теперь Мисс Уилсон — наше единственное решение и спасение. Через три дня я собирался отправить вас в Норвегию, охотиться на гремлинов, но теперь, раз уж нам так повезло, вы отправитесь на восток. В Трансильванию. Гремлины подождут. Король проклятых должен упокоиться раз и навсегда.
С самодовольной улыбкой Джиэнпиро кинул на койку Гэбриэла фото объекта. Вернее будет сказать, три фотографии на одной. Фотография мужчины при жизни — в широкополой шляпе с длинными распущенными полувьющимися волосами в золотых одеждах, фотография после смерти — в черном камзоле с забранными в конский хвост волосами, фотография в обличии страшнейшего чудовища с длинными зубами-иглами, высокими висками, звериными багровыми глазами и чешуйчатой кожей. Мужчина с первого снимка был серьезным, со второго — нагло ухмылявшимся, а его черные глаза: холодные, мертвые, страшные и невыносимо пугавшие… Я отвернулась от фотографии, давя приступ паники, но было уже слишком поздно. Перед глазами предательски почернело, дыхание сбилось, сердце пустилось в залихвацкой пляске галопом, а дышать стало совсем невозможно. Я уже задыхалась в приступе панической атаки со слезами на глазах. Когда хватило сил, я выкрикнула так, что было, спорю, слышно на весь собор.
— Да будьте вы прокляты так издеваться надо мной! Этот ублюдок уничтожил мое детство! Он изнасиловал меня, когда мне было двенадцать лет! Маленькую, беззащитную девочку! Он терзал мое тело, пил мою душу! Почему нельзя других выбрать на это задание?! Почему я, Господи? Я боюсь его! Я его ненавижу! Не смейте меня туда отправлять! Не смейте! Гэбриэл, не позволь им! Гэбриэл…
Через несколько секунд я почувствовала успокаивающие объятия. Прижавшись к груди друга, я сотрясалась от невозможных мучений в беззвучных рыданиях. Мысль о том, что снова придется встретиться лицом к лицу с этим исчадием ада и самой тьмы порождала во мне единственное желание. Оказаться мертвой прямо сейчас, на этом самом месте.
Ван Хельсинг поднял взгляд на холодно смотревшего на нас кардинала Джиэнпиро, гладя меня по волосам. — Вы разменяли свою совесть где-то между походами по барам в ночное время и съемом шлюх. Раньше у кардиналов был кодекс чести и сочувствия. А сейчас… Вы понимаете, на что отправляете пятнадцатилетнюю девчушку?.. Вам мало того, что она практически стала вервольфом, ведь Вы не желаете ни в какую давать антидот! Так теперь еще и отправляете ее на встречу с тем, кто разрушил ее жизнь, поломал ее психику…
— Я Вам советую, Мистер Ван Хельсинг, прикусить язык по поводу моей личной жизни. — Холодно перешел на официальный тон кардинал. — Вы оба расплачиваетесь за свои страшные грехи прошлых лет. И учитывая то, кем она была в пятнадцатом веке, ей еще мало досталось от Господа Бога нашего. Скажите спасибо, что я вообще пустил под свою крышу перерождение ведьмы, продавшей душу тьме. Чтобы очиститься от своих грехов, она должна убить того, кого выбрала в прошлой жизни и обратила к мраку. Так и только так она получит прощение. Я отдам антидот. Но Вам, Гэбриэл. Вколете ей его на двенадцатом ударе часов, но только после того, как она прикончит Дракулу. Не смотрите на крокодиловы слезы. Не смейте ей доверять. И, упаси Вас Бог, проявить сочувствие и отдать противоядие ей. Посмотрите, как быстро она скинет личину волка до убийства графа-вампира, лишь бы не причинять ему боль. Вы просто не осведомлены, молодой человек, о силе любви, за которую оба продали душу. Гладить ее по головке, бедную, плачущую, конечно, можно довольно долго. Но готовьтесь к тому, что сейчас проклиная его, увидев и поговорив с ним пару минут, она, как продажная девка, раздвинет перед ним ноги, забыв и об изнасиловании, и о детской психологической травме. Не стоит доверять малолетней наркоманке. Так было из века в век. В любом ее перерождении он так ее влечет, что она моментально теряет голову.
— Лора не обязана отвечать за поступки Маргариты. В ней нет больше той тьмы. Тьма развеялась после сожжения первой ее версии на костре. Она — обычная девочка, Джиэнпиро. — Так же холодно ответил Ван Хельсинг, отрицательно покачав головой.
— Пока что обычная девочка. — Лицо кардинала неприязненно исказилось. — Тьма на то и тьма. Она может побрать на любом отрезке пути жизни даже внешне кажущиеся невинными души. Вы предупреждены, Мистер Ван Хельсинг. Через два дня жду Вас у себя за получением антидота. Монахи займутся его изготовлением уже завтра. Отдадите его ей, пожалев ее, раньше срока, и лишитесь работы и крыши над головой. Здесь Вас больше не примут, Гэбриэл. Вы на пути очищения от тьмы, в которую добровольно себя толкнули практически шесть столетий назад. Не испортите все. Вы выезжаете на третий день. Никаких возражений…
Кардинал Джиэнпиро нарочито громко хлопнул дверью нашей комнатушки, оставив меня, зареванную на плече друга и наставника, и Ван Хельсинга, в гнетущем душу молчании и в тишине…

***

2003 год. Бистрица.

— А мне уже начинает нравиться Румыния. — Я сделала над собой невероятное усилие и попыталась выкинуть из головы две разъедавшие мое сознание мысли. О том, кем мне суждено стать уже завтра, и о том, с кем завтра же придется встретиться лицом к лицу. Не без труда, но даже получилось, пока я, заинтригованная и уже подпавшая под обаяние этой невероятно мистической страны, оглядывала гостиничный номер одного из недорогих отелей Бистрицы.
— Не привыкай. — Коротко отозвался на мои восхищенные возгласы Гэбриэл, и, поставив сумку со святой водой, серебряными кольями, распятиями, чесноком и прочими орудиями против нечисти (дескать, неизвестно, кроме Дракулы, на кого еще придется здесь наткнуться, ибо в девятнадцатом веке он жил не один, а с невестами), на пол, отбыл в душевую. — Мы здесь только ночь перекантоваться. Затем — прямиком в Трансильванию. Положим конец жизни безобразного растлителя малолетних, ты получишь свой антидот и забудем обо всем, как о ночном кошмаре, свалив отсюда по-быстрому.
— Почему я не могу держать его при себе? — Разнылась я, падая на один из белых диванов. Таких их здесь было аж целых два, и они образовывали собой аккуратный полукруг. Небольшой черный камин в стене с полосатым паласом возле него я приняла решение зажечь уже сейчас, благо зажигалку мой друг носил всегда с собой во внутреннем кармане сумки, потому что выкурить пару сигар в день был совсем не против, и, слушая, как весело потрескивают поленья, уставилась мечтательным взглядом в большое окно с видом на цветущий сад, предварительно аккуратно раздвинув нежный белый тюль и поправив ламбрекены на темно-серых бархатных занавесках.
Меня невероятно изумляло наблюдать за тем, как в этой комнатке модерн витиевато переплетался с вычурными узорами мебели стиля викторианской эпохи, из общего шаблона которого выделялись разве что два этих белоснежных дивана. Остальная мебель радовала привыкший к эстетике вкус: три стула, кровать, стол с резными ножками цвета красного дерева. Все-таки, что ни говори, а путешествие отвлекало даже от самых мрачных мыслей. Загадочная и таинственная Румыния же и вовсе манила своей красотой, мистицизмом и ощущением грядущих приключений.
— Вот бы остаться здесь жить навечно. — Тихим, но отчетливым, весьма мечтательным голосом почти пропело подсознание, но голос внутреннего 'я' тут же испортил всю романтику.
— Под теплым боком у маньяка, лишившего тебя детства? Ополоумела совсем или уже скучаешь по его холодным и грубым рукам?..
Язвительный голос этой противной субстанции во мне всегда так делал. Портил мне настроение и отравлял жизнь. Отчего-то смутившись и покраснев, я тихо выдохнула. — Заткнись.
— Ты что-то там сказала? — Раздался голос из душевой. Гэбриэл Ван Хельсинг сбривал щетину, наросшую за несколько дней поездки.
Пытаясь отмазаться, чтобы меня не приняли за сумасшедшую, ведущую беседы с самой собой, я свела разговор в другое русло. Наиболее терзавшее меня. — Да, сказала. Спросила, когда ты отдашь мне антидот.
— Ты слышала, что сказал Джиэнпиро. Я вколю его тебе, когда ты убьешь эту скотину. У тебя разве есть причины не доверять мне? Я всегда тебя прикрывал. Как бы ни было ужасно то, что с тобой произошло, но кардинал прав. Это наш единственный и, возможно, последний шанс. Никто из охотников особо рьяно не желает обращаться в вервольфа, а как иначе убить короля проклятых нам пока не известно. — Отозвался Ван Хельсинг, что-то напевая под нос.
— А как же напарники, друзья и товарищи? Как же доверие? Не тебе обращаться на этот раз в блохастую тварь. Я как бы все равно немного переживаю, что антидот не у меня в такие ужасные для меня в ожидании превращения часы. — Обиделась я, сев возле камина, скрестив ноги по-турецки под собой, тщетно пытаясь согреть ледяные из-за плохого тока крови руки, подставив их теплым огонькам и потирая. Взглянув на настенные часы, я отметила, что уже пробила половина шестого вечера.
— Да и правда. Как же напарники, друзья и товарищи? Ты вот сейчас подумала о себе, а о том, что меня лишат крыши и работы, если что-то пойдет не так, даже не упомянула. Тебе не о чем переживать. Я не оставлю тебя в трудную минуту и не позволю превратиться в чудовище.
В ту же минуту волей-неволей мне пришлось отвлечься от перепалки и размышлений, потому что сноп искр весьма неожиданно вылетел из камина и обрушился на палас.
— Твою мать! Черт! Так недолго и гостиницу спалить!
Вскочив с места, я кинулась на выручку к полосатому коврику, но затем что-то заставило меня остановиться. Может, потому что это был не просто какой-то сноп искр, а потому что здесь и сейчас, в эту минуту, в комнате творилась магия.
Медленно и монотонно искры огненными змейками ползли по паласу, выводя на нем буквы. Сделав несколько витков и завитушек, они погасли, как и не было. Зато на паласе готическими черными буквами, ровным почерком, оказалась выведена до чертиков напугавшая меня фраза.
— Тебе не сбежать от своей судьбы…
Выжженные на темно-красном коврике буквы внезапно выгнулись дугой и начали танцевать бешеный макабр. Тонко вскрикнув, я прижала руку к губам. Тем временем в пламенных отсветах камина я увидела смотревшие на меня черные, хищные, холодные и озлобленные глаза. Отводить взгляд оказалось абсолютно бесполезно. Теперь, куда бы я ни посмотрела, я всюду видела эти глаза — на полу, потолке, стенах…
— Господи, помоги мне! Хватит, молю. Пусть это прекратится… — Приняв единственное возможное в таком безвыходном положении решение, я без сил опустилась на колени на пол, лицом вниз, закрыв глаза руками. Не имея никакого представления о том, сколько времени я пробыла в таком состоянии, я подняла голову и открыла глаза только тогда, когда почувствовала, что надо мной стоят.
— С тобой все в порядке? — Вытирая белым махровым полотенцем свою длинную шевелюру, Гэбриэл Ван Хельсинг растревоженно и озадаченно смотрел на меня в упор.
— Да. Я в порядке. — Попыталась совершенно искренне солгать я. Не будучи уверенной в том, на какой по высоте балл претендует прирожденная актриса во мне, я задала дополнительный вопрос. — С чего ты взял, что что-то не так?
— Ну, знаешь ли. — Знаменитый охотник на нечисть окинул меня пространным взглядом и продолжил. — Люди, у которых все в порядке, обычно не лежат на полу лицом вниз, накрыв голову руками.
Поняв, что нет смысла больше отпираться, я тяжело выдохнула, присев на диван и уставившись неживым, полустеклянным взглядом в пол. — Я ошибалась, восхищаясь Румынией. Здесь, кажется, даже воздух пропитан безумием, ядовитым, заражающим своими миазмами сумасшествием. Я видела его. Он снова звал меня к себе… И, самое страшное для меня, наверное, то, что к своему ужасу, мне начинает казаться, что кардинал Джиэнпиро прав. Он меня никогда не оставит в покое, а я начинаю бояться, что вскоре я и не захочу бороться с этим…
Крепко обняв меня и прижав к своей сильной груди, пахнущей лавандой и другими приятными на запах травами, Гэбриэл гладил меня по голове, держа в руке мою нервно дрожавшую ладонь и тихо шепча на ухо. — Джиэнпиро — игрок, бабник и алкоголик, из последних сил строящий из себя наместника Бога на земле. Он ничего не знает о тебе. На днях твой мучитель будет мертв. Он не получит тебя никогда. Вскоре все закончится. Только потерпи еще чуть-чуть, помоги мне, и ты вырвешься из кошмара, терзающего тебя по ночам, обещаю.
Заварив мне чашку согревающего кофе, он нежно положил мою голову на свою грудь. Мы прилегли на один из белых диванов и, засыпая, я чувствовала себя защищенной, как никогда. Едва утренние лучи пробились сквозь темно-серые шторы с ламбрекенами, мы были уже на ногах. Владелец гостиницы промышлял еще и продажей лошадей, и, прикупив парочку незаметных серых стройных красавиц, мы покинули Бистрицу верхом, взяв курс на Трансильванию, чтобы раз и навсегда покончить с королем не-мертвых, графом Владиславом Дракулой.

***

У высоких ворот неприступного мрачного замка Дракулы я перевела дыхание и крепко стиснула теплую и сильную ладонь Гэбриэла в своей. Моя нервозность мало помалу передавалась и ему. Сжав мою руку в ответ, он вопросительно посмотрел на меня. Я же лишь еле выдохнула из себя.
— Я не уверена, что готова переступить порог этого замка, Гэбриэл.
— Все будет в порядке. — Зеленоглазый охотник на нечисть слегка улыбнулся мне, пусть и грустной, едва заметной улыбкой. — Уже половина двенадцатого. Нам нужно задержаться здесь всего на пятнадцать минут. Выстоять пятнадцать минут. Это ведь не так и долго. Ровно в полночь Луна полностью выйдет на небосклон, и ты обратишься. Целься укусом в шею. Перегрызи ему горло. И все будет позади навсегда. Вот. Держи.
Гэбриэл протянул мне шприц с красновато-багровой жидкостью в нем, и я благодарно посмотрела ему в глаза. Приобняв меня и поцеловав в макушку, Ван Хельсинг тихо прошептал мне на ухо. — Плевать, что там сказал Джиэнпиро. Я тебе доверяю. Я знаю, что ты не обманешь и не подведешь меня, Лора. Полгода мы уже охотимся вместе, и, честно говоря, не смотря на то, что внешне ты — всего лишь пятнадцатилетняя девчонка, твоей силе, мудрости, куражу и готовности прийти на помощь и выручить из беды, как было в Париже с горгульей, любой взрослый позавидовал бы.
Коротко кивнув и ощущая, как беспрерывно стучат зубы, не то от страха, не то от лютого трансильванского холода, я стиснула руку друга и наставника еще сильнее. — Покончим с ним!
Мы медленно шагнули к воротам проклятого замка, все еще раздумывая, что сказать стражам, чтобы нас пропустили, но у входа в замок их почему-то не оказалось. Ван Хельсинг напрягся всем телом, приготовившись к ловушке, вытащив из заплечной сумки арбалет и крепко зажав его в руках. Двери в само жилище короля не-мертвых отворились сами собой, и на пороге возник слегка ссутуленный почтенный седоволосый старец в черном лет пятидесяти-шестидесяти на вид. Гэбриэл уже вскинул арбалет, чтобы застрелить вампира серебряной остроконечной стрелой прямо в сердце, но заставший нас врасплох голос не позволил ему закончить начатое. Я содрогнулась всем телом. Этот голос являлся мне в каждом ночном кошмаре, звенел в ушах, не отпуская часами. Это он… Я еще не могла видеть владельца замка из-за плеча моего высокого и мускулистого друга, но даже его проклятого голоса хватило, чтобы повернуть назад. Я дернулась к дверям, но они тут же со скрежетом затворились прямо у моего носа. Стиснув зубы, я обернулась в его сторону, дрожа всем телом. Чокнутый маньяк не сводил с меня взгляда своих черных, будто сама ночь, глаз и коварно ухмылялся, отчего его вполне заслужившее называться красивым лицо становилось злобным и хищным. Точно личина Ворона в человеческой интерпретации.
— Зачем же прибегать к насилию и убивать ни в чем не повинного Роберта, дорогие гости?.. Зайдите лучше на чашку чая.
Я бросила вопросительный взгляд на Ван Хельсинга. Тот в ответ же лишь пожал плечами, и мы двинулись вслед за графом по узкому и длинному коридору, по высокой лестнице, мимо статуй демонов, терзавших прекрасных и светлых ангелов, поднимаясь все выше и выше, пока, наконец, не достигли девятнадцатого этажа. Внутри замок оказался намного светлее и ярче, нежели я представляла, а описать всю его красоту и величие, пожалуй, не хватило бы человеческих слов. Вскоре мы оказались в просторном и светлом зале, освещенном десятками свечей и огромных размеров великолепной люстрой из хрусталя. Напрочь забыв, что сюда нас сопровождает злодей всех времен и народов, гиблый маньяк, я широко открыла рот, глядя на все это великолепие, словно девочка, которая мечтает быть принцессой. Хотелось оказаться здесь не в дорожной одежде: джинсах и свитере, а в каком-нибудь прекрасном средневековом платье с тугим корсетом…
— С бокалом кровавой Мэри в руках и в объятиях гребаного садиста-маньяка. Ага, ага… — Злобно подметило внутреннее 'я', исчерпывая мое терпение и свои запасы сарказма. Стиснув зубы и шикнув на разбушевавшуюся субстанцию в голове, я опустилась на золотистое покрывало дивана за спиной Гэбриэла.
Я кинула взгляд на настенные часы. Двадцать три часа пятьдесят две минуты. Оставалось потянуть всего восемь минут. Восемь минут, и я убью разрушившее мою жизнь и побравшее мое детство проклятие.
— Ну да, ну да. Убьешь. Тоже мне, валькирия сыскалась. — Презрительно фыркнуло внутреннее 'я'. Подсознание, на удивление, молчало…
— Все никак не можешь успокоиться, м? — Прищуренные глаза графа испытующе воззрились на Ван Хельсинга. — Да брось ты, Гэбриэл. Мы это проходили, кажется, уже сотни раз. Любое твое оружие бессильно против моей сделки с Дьяволом. Ты не сможешь убить меня. Хотя, я все еще не могу понять, чем мешаю тебе.
Дворецкий, названный Робертом, принес две чашки с чаем и бокал крови для вампира и, затравленно, с неприязнью поглядывая на Ван Хельсинга, поспешно удалился. Тем временем граф продолжил. — Мне всего лишь нужна кровь, ну и, разумеется, продолжение рода. Я научился жить, не убивая без особой надобности. Но вот если первое еще можно достать с горем пополам, то второго нынче днем с огнем. Нынешнее поколение девочек, вроде как и не против, и подпадает под мое природное обаяние, а давать все равно боится. Или после раздувает целую драму и трагедию, хотя, я прекрасно чувствую, что сопротивления нет и не было. — Усмехнувшись, он покрепче зажал бокал крови в удлинившихся когтях и окинул меня столь выразительным и намекающим взглядом, что я не выдержала. Двадцать три часа пятьдесят восемь минут. В приступе ярости трансформация началась раньше, и зверь из меня полез наружу до обозначенного времени. Упав на колени возле дивана, я судорожно взвыла. Мои конечности несколько раз выгнулись то в одну, то в противоположную сторону, и я кинула затуманенный болью взгляд в окно. Полная желтая хищная Луна вышла на небосвод, бросая яркие лучи света в зал. Несколько судорог и конвульсий прошло по моему телу, и все закончилось. Я лежала на полу, все еще в человеческом обличии, хватая ртом воздух, не до конца оправившись от боли, пока граф пару раз хлопнул в ладоши и рассмеялся. Трансформация почему-то была прервана. Бросив взгляд в окно, я увидела, что мутно-черные тучи застлали собой ночное светило. Губы графа скривила самодовольная усмешка, и из-под верхней его губы показались клыки. — Ей-богу, вы, как дети. Этот фокус стар, словно мир. Неужели ты надеешься, что единожды, сто с лишним лет назад убив меня именно таким образом, тебе удастся проворачивать этот номер снова и снова, Гэбриэл?.. Луна сегодня не выйдет из-за туч, а Лора не обратится. Вы оба — ничто против меня, а сейчас…

@темы: Трансильвания: Воцарение Ночи 2016

14:23 

Глава 22 - К истокам реинкарнации. Возвращение регины

Ветром коснуться б румянца ланит, Уст целовать твоих пьяный фарфор, Море в груди моей буйной шумит, Волны уносят мой дух на Босфор.
V. БЫТЬ ВЕДЬМОЙ

ГЛАВА 22 — К ИСТОКАМ РЕИНКАРНАЦИИ. ВОЗВРАЩЕНИЕ РЕГИНЫ

Смерти нет. Есть только переход между мирами.

1428 год. Валахия. Монастырь 'Бистрица'.

Узкие плечи худощавой пятнадцатилетней девчонки дрогнули, и она вся сгорбилась под пристальным взором долговязого седовласого мужчины с впавшими глазами, острыми скулами и длинным крючковатым носом в черной рясе до пола. Тряхнув длинными, до пояса, черными локонами, она пронзила его яростным взглядом своих изумрудных глаз, и ее лицо исказила такая дикая полубезумная гримаса, что от этого взгляда уже давно не молодеющего священника взяла оторопь, а по телу его побежали крупные мурашки. При этом скулы девушки, и без того выдающиеся, стали не в меру заостренными. Пожилой Айозиф дрогнул и провел нервно дрожавшей рукой по серебристым волосам, пока эта облаченная во все черное маленькая ведьма прожигала его кипящей волной ярости и ненависти. Собравшись с мыслями, выдохнув и вернувшись к идее о том, что мелкое, пусть и цыганское отродье, бояться не стоит, Айозиф нарочито громко выпалил.
— Рита Ланшери, еще один поворот головы в сторону остальных детей и, в частности, в сторону маленького князя, и я накажу тебя плетьми. Я предупреждал уже трижды.
Услышав свой голос со стороны, он даже не поверил. Звучал тот не в меру громко, хрипло, дребезжал и был таким противным, что половина детей, сидевших за грубо сколоченными деревянными столами школы при монастыре 'Бистрица', позатыкали уши.
— Прошу прощения. — Ледяным тоном произнесла юная Маргарита. — Но я никому не мешала.
Обернувшись, она окинула взором маленьких мальчиков, среди которых оказалась. Все они, включая упомянутого священнослужителем и учителем, по совместительству, князя — маленького худощавого мальчишки с завивавшимися черными вихрами, озорными черными глазами на худом лице со слегка заостренными скулами, были на вид шести-семи лет. Не старше. Как сюда попала пятнадцатилетняя безграмотная девица, дочь ромалэ из кочующего табора, никто не задавался особым вопросом. По прошествии нескольких месяцев ее обучения в церковно-приходской школе монастыря Валахии для мальчиков, этот вопрос стал практически закрытым. Ну взяли и взяли. Девчонка и девчонка. Оборванка, да, но куда деваться, если УЖЕ взяли. Дикая, не поддававшаяся ни дрессировке, ни наказаниям. Сам Айозиф, порой, не прочь был отходить ивовой плетью своенравную нахалку, которая постоянно срывала занятия, особенно связанные с чтением Библии и богословием, но пятнадцатилетняя Рита была слишком необузданной. Она напоминала скорее звереныша, чем человека, потому что, если остальные дети боялись ударов и начинали плакать, едва только Айозиф упоминал о наказании, то она смеялась во время оного, даже если ее отхлестать до крови. Дикарка и общения-то толком с детьми не знала. От нее умудрялись плакать даже мальчики. Был, по правде говоря, один, который не плакал и не боялся. А бояться, действительно, стоило. Роза Ланшери, ее бабка-цыганка, была ведьмой. Той самой, как из сказок, у которой варятся в котлах кости черных котов, лягушачьи лапки и многие другие противности. И ведьмой она была самой всамделишной. Стоило ей только посмотреть недобрым взглядом на беременную, и та теряла ребенка. Стоило ей проклясть в спину, и жди беды. Смерть не пройдет мимо твоего дома, если Роза Ланшери встала на твоем пути. От мелкой ее внучки бед не ждали, но, памятуя о том, из какой семьи эта не вполне благополучная девчонка — из семьи, где каждая женщина колдовала, все же стремились не особливо связываться с ней. Мать Риты была знахаркой. Вот Луну Ланшери любили все и каждый. Эта светлая женщина помогала каждому болевшему, нуждавшемуся, любой недуг излечивая магией. Даже нынешний правитель Валахии — король всех цыган и полководец, Валерий-завоеватель, закрывал глаза на то, что ведьминский дар процветает в Валахии, и на то, что вроде бы и надо довести до сведения епархии, сжигавшей еретиков, о том, что ведьмы колдуют, не скрываясь, да наблюдая за тем, как Луна лечит раненых воинов, вернувшихся с войны против неверных, врачует их своими отварами и вылечивает, едва коснувшись рукой, король только был рад, что вроде бы все в порядке. И овцы целы, и, как говорится, волки сыты.
Но Рита пошла не в мать, а в бабку. Замкнутые в своем тесном пространстве, пауках и плесени, варившие дурманные травы-отвары-отравы, бабушка и внучка провозглашали ненависть к миру и всему сущему, в отличие от своей доброй и отзывчивой, кому дочери, а кому матери. Резюмируя вышесказанное, можно было добавить лишь то, что у Маргариты Ланшери не было друзей вообще. Кроме одного единственного друга. Сына того самого короля всех цыган — Валерия-завоевателя. Айозиф не мог припомнить, с чего началось их общение. Но, с тех пор, как оно получило свое право на существование, юный Влад Дракул Третий, которого еще именовали Цепешем, за особенно жестокие меры, принимаемые в расправе над военнопленными его отцом, начинал отбиваться от рук. Порой, шестилетний мальчик, уже вступивший в Орден Дракона, и пятнадцатилетняя черная ведьма-подросток, вместо того, чтобы посещать занятия по богословию, часами болтали в вишневом саду, сидя на земле. Влада интересовала эта взрослая и для его возраста, пожалуй, умная девушка, а Рите же хотелось, порой, просто поговорить хоть с одной живой душой, не исполненной ненависти к ведьмам.
— Бесовская тварь. — Обреченно вздохнул Айозиф, на минуту отворачиваясь от нее и всех присутствовавших. Напрасно. Истерически взвизгнув от ярости, девочка запустила чернильницу учителю прямо в голову. Свежие чернила ударили ему в глаза и растеклись по рясе противными кляксами. Айозиф громко вскрикнул от боли. Остальные мальчики вдавили головы в шеи, напрасно пытаясь спрятаться за своими столами, опасаясь расправы, зная, что когда священнослужитель в гневе, страдают все, кто попадаются ему под руку. В воздухе же звучал, исходя переливами и заполняя всю церковь, смех безродной и безграмотной дикарки Маргариты и юного князя Цепеша, для которых ни закон, ни правила никогда ничего не значили…
— Меня исключают из церковно-приходской школы. Чернильница стала последней каплей. Сомневаюсь, что Луна Ланшери сможет отстоять мое право обучаться там и дальше. Наша магия, в надежде, что я получу хоть какое-то образование и смогу научиться читать и писать, как великие и умные люди, и без этого происшествия держалась на ниточке. А теперь все кончено.
Маргарита сидела под вишневым, цветущим розовыми цветами деревом, рассеянно гладя по черным взъерошенным волосам мальчика, склонившего голову ей на колени.
— Ты такая добрая. Ты — волшебница. И красивая. И… Как бабочка. Ты мне, как это говорится там, похожа, как бабочка. Такая… Красивая. И еще волшебная. Вот. — Юный Владислав улыбнулся, и морщинки на детских щечках в уголках его смеющихся черных глаз сделали его и без того веселое лицо еще озорнее. — Ты — моя волшебница. Наколдуй мне замок красивее моего. И чтобы я был… Это. Как там говорится. Счастлив. И чтобы у меня было мно-о-о-ого-о-о игрушек. Деревянных. Хочу лошадку. И. Вот столько игрушек. Ага.
Мальчик, не поднимаясь с колен девушки, широко развел руки, дабы показать, сколько именно игрушек ему требуется, а Маргарита только улыбнулась, устремляя взгляд к блеклому и пожухлому, словно опадавшая осенью в саду листва, солнцу.
— У тебя будет все, что ты только пожелаешь, юный князь. Красивый замок, много игрушек, мечи, кубки, а со временем и прекрасные женщины возле твоих ног. Я вижу твое будущее. И я еще не понимаю вполне, но чувствую, что оно связано с моим. Это странно, но… Бабушка Роза о таком не говорила… Недавно я видела и тебя, и себя через двести лет. Через пятьсот. Надо спросить у нее, что это значит. Как знать, быть может, мы изобретем эликсир бессмертия. — Потрепав мальчишку по лбу и темным завитушкам, девушка в черном глубоко задумалась.
— Папа говорит, что однажды у меня будет меч. И конь. Свой настоящий, представляешь? И жена. А я не хочу жениться. Это. Как его там. Скучно. Наверное. Чего мне с этими девчонками делать?.. Вот ты — другое дело. Ты — волшебница. Давай, ты будешь моей мамой. Или женой. Ну. Потом. Как-нибудь. Я не хочу другую жену. Эти девчонки. Они глупые. И смешные. И так морщатся, когда я говорю о сражениях, словно увидели гадюку.
— Не гневи Всевышнего, маленький князь. Тебе за него еще сражаться и не раз. Я — цыганка. Я — никто. А ты скоро станешь королем всех цыган и королем Валахии. У тебя будут такие девушки, о которых ты и помыслить не мог. Твоя судьба определена, малыш. Моя тоже. Тебя ждет замок. Меня — чистое небо и мой табор. А мама у тебя уже есть. Сомневаюсь в том, что леди Алианна будет в восторге, если ее решит кто-нибудь заменить.
Девушка крепко зажала в руке маленькую ручку мальчика с тяжелым для него увесистым кольцом с символом Ордена Дракона, и внезапно юный князь Влад совсем неподдельно расплакался. — Папа бьет меня. Мне больно. Я прошу его этого не делать, но он. Злой. Он. Он. Он нехороший. Он говорит, что хочет это. Как его… Воспитать дух какой-то. Чтобы я князем стать. Ой. То есть стал. Но я даже сидеть не могу, и спать мне больно. Мама пытается поцелуями лечить меня. Но. Она хорошая, но у нее не получается ничего. Мама жалеет, а папа нет. Папа не любит Влада. Папа любит мечи, вино и разных теть, а меня - нет. И маму любит все меньше. Рита, мне так больно.
Девушка силой повернула мальчика на живот у себя на коленях и задрала его рубашонку. Влад не лгал. Вся его спина и чуть ниже была покрыта шрамами, запекшейся кровью, синяками и кровоподтеками. В ужасе, нахлынувшем на цыганку, Рита попыталась вспомнить что-либо из тех редких минут, когда Роза рассказывала ей о целебной, а не о зловредной магии, но попросту не успела.
Возле них, тенью над девушкой и мальчиком навис высокий и статный черноволосый и чернобородый молодой мужчина лет тридцати на вид, в доспехах с красным плащом, развевавшимся за его спиной. Глаза его горели пламенным огнем. Эти хищные глаза, в которых сама ночь плескалась в его яростным взгляде. Длинные волосы угрожавшего всей своей позой и страшного мужчины трепал ветер. Тот самый, что разбрасывал лепестки розовых цветов вишни по саду.
— Его Величество, Валерий-завоеватель. Чудовище. — Прошептала Маргарита, все еще крепко сжимая маленькую ручку Владислава в своей, бросив взгляд, исполненный презрения, на мужчину, который даже бровью не повел.
— Цыганская безродная шваль. В который раз ты уже отираешься возле моего сына. Я, кажется, уже говорил тебе не касаться его. Но ты упрямая. Сатана ликует в тебе. На тебе в одиннадцать лет выжгли его метку.
Король Валахии дернул на себя девчонку с такой силой, что маленький Влад упал с ее колен. Развернув ее к себе спиной, он рванул на ней платье, обнажая ее клейменный ожог на плече в виде змеи, опоясывавшей розу. — Люди боятся неизведанного. Люди боятся всех Ланшери. Твоя мать вроде бы другая, но все вы — ведьмы, одинаковые, по своей сути. Слуги Сатаны. И змей на твоем плече как раз и символизирует библейского змея-искусителя. Последнее предупреждение, шваль. Держись подальше от моего сына. А ты.
Валерий-завоеватель перевел взгляд с девушки на вжавшегося со слезами на глазах в ствол дерева маленького мальчика. — Быстрым шагом домой. И если посмеешь еще раз пожаловаться Алианне, после чего жена будет меня на коленях умолять не трогать тебя, знай, ты у меня получишь сто ударов ивовой плетью. Живо в замок. Еще раз увижу тебя в обществе клейменной Сатаной ведьмы, убью своими руками.
Валерий-завоеватель развернулся к детям спиной, горделиво зашагав в сторону замка, пока его красный плащ волочился следом за ним по земле. Утирая слезы на глазах, мальчик прошептал подруге последнее 'пока', а затем, не оборачиваясь, поплелся, низко склонив голову и всхлипывая, за своим отцом. С тех пор цыганка по имени Маргарита Ланшери и князь Владислав Цепеш Третий не виделись целых двенадцать лет…

***

Присев на тумбочку трюмо с раздвижными зеркалами, я мерно покачивала ногой, обдумывая сновидение прошлой ночи. Что-то случилось со мной за последние дни. Голова начинала проясняться. Я даже четче помнила то, что происходило в реальности, а сон, который меня поверг в состояние задумчивости, до сих пор не давал мне покоя. Это не мог быть сон. Слишком четким он был. Словно бы воспоминание. Словно память прошлых жизней медленно и верно пробивалась сквозь оболочку запретов, разрушая блоки, поставленные в моей голове Хранителями Баланса Измерений, наверняка, когда я была еще совсем ребенком. Учитывая, что Сара Уилсон, как я недавно узнала, также была членом их сообщества, ничего удивительного не было в том, что она им это позволила. Пребывая глубоко в своих мыслях, я даже не заметила, как дверь в комнату открылась, и вошел мой муж. Подойдя ко мне вплотную, он слегка приобнял меня за талию, и, склонившись к моей шее, коснулся ее губами в том месте, где у живых бьется жилка.
— И пусть в реальном, твоем мире, с тех пор прошло лишь два года, в этом мы с тобой прошли через настоящую мясорубку за наши двадцать лет. С днем нашей встречи, Лора. Двадцать второе мая. Эта годовщина значит для нас даже больше, чем день нашей свадьбы — первое июня.
— Я не забыла. — Улыбнулась я, касаясь руками спины Владислава и крепко сжимая коленями его бедра. От состояния нервного возбуждения мои верхние клыки непроизвольно заострились. Запустив руку в его волосы и придвинувшись ближе к его губам, я тихо прошептала. — Может, ну его. Этот бал. Идем в кровать. Я не настроена на танцы и приемы гостей. Ты знаешь, как я без ума в кавычках от общения с внешним миром.
— Ты знаешь, что с точки зрения твоей одержимости мной, тобой заинтересовались бы сразу экзорцисты, психиатры и сексопатологи? — Он слегка улыбнулся, сверкнув клыками и дразняще отстранился, а я совершенно искренне улыбнулась в ответ.
— Что ни говори, а я люблю находиться в центре внимания. Мне льстит, когда обо мне говорят. Даже если говорят в палатах с мягкими стенами. — Впившись в его рот губами, я отстранилась секунд через сорок и задала, наконец, терзавший меня с раннего утра вопрос. — Ты в детстве… Мы знали друг друга, когда тебе было шесть?
— Да. А что?
— Я видела… — На секунд двадцать в комнате воцарилось ничем не нарушаемое молчание. — Как мы сидели под деревом. И эти шрамы, из-за которых ты плакал. А потом пришел твой отец… Вы с ним ушли, а потом сон оборвался.
— Тогда оборвался не только сон, бабочка. — Его лицо мгновенно стало задумчиво-серьезным. — Тогда оборвались и мы. С тех пор мы не виделись двенадцать лет, а когда снова встретились, ты относилась ко мне, как к младшему брату, которого у тебя не было. Ты ни в какую не желала строить со мной отношения, хоть я и тянулся к тебе, как одержимый. Ты не хотела отношений, потому что они у тебя уже были. Ты встречалась с Гэбриэлом Ван Хельсингом, а надо мной даже, бывало, посмеивалась.
— Сейчас трудно это представить. — Я задумчиво смотрела в пустоту за его плечом.
— Вероятно, Рейни, покопавшаяся в твоей голове и покинувшая ее, слава нечистой силе, оказала все-таки благотворное влияние. Пережив штурм своего сознания чужеродным, с отторжением Рейни пал и барьер, мешавший тебе вспомнить прошлые жизни, установленный в твоем сознании Хранителями Баланса Измерений. Теперь, постепенно, шаг за шагом, ты вспомнишь все. Сначала Маргариту Ланшери, затем — Анииту Саливан, к тебе вернется память предков Шиаддхаль, воспоминание о нашей первой ночи в подземелье, а, затем, то, о чем ты даже не подозревала. Не только в жизни Маргариты Ланшери участвовал Гэбриэл Ван Хельсинг, но и в жизни Лоры Уилсон тоже. Вы были лучшими друзьями в две тысячи третьем году. Даже явились по мою душу, но когда ты не смогла меня убить, в Ватикане тебе подчистили память. Снова. А ведь Сара Уилсон возводила большие планы насчет твоей свадьбы с Гэбриэлом, когда ты достигнешь совершеннолетия, надеясь, что из тебя выйдет неплохая охотница на нечисть. Но нечисть из тебя, по правде говоря, получше получилась, чем когда-либо могла бы получиться охотница. Воздыхая по монстру, особенно хорошую карьеру борца с нечистью не построишь. Только потом уже, когда Ван Хельсинг исчез, когда тебя снова сделали послушной девочкой без памяти, твоя мать перекинула ставки на Хранителя Баланса Измерений по имени Дэвид Теннант. В первой своей жизни же ты была слишком дикой, чтобы жить. И слишком редкой, чтобы умереть. Отпечаток безумия Маргариты Ланшери наложился и на тебя нынешнюю. Милена более спокойна, нежели ты.
— Ты решил в нашу годовщину говорить о моей сестре? — Я окинула его полузлобным взглядом.
— Не ревнуй. — Граф, король, вампир слегка улыбнулся и отстранился. — Выбери, что надеть. Ты идешь на бал, мой ленивый мотылек. Никакие возражения не принимаются. Танцуем тарантеллу и пасадобль. Так что выбери что-нибудь подобающее. Буду ждать тебя в зале, где состоялось наше бракосочетание. Гости уже подтягиваются. Даже Тефенсен пришла. Сказала, что не в силах пропустить круглую дату брака, который ей не удалось разрушить, хоть она и очень старалась.
Последним, что он увидел, перед тем, как вышел из комнаты, было мое картинное закатывание глаз.
Сделав выбор в пользу эффектного красного платья, начинавшегося корсетом от плечей и заканчивавшегося подолом с бесконечным количеством ало-черных воланов и оборок, а также с элегантным разрезом до бедра справа, повесив на шею кулон в форме единорога, подарок от Айнид Глайн, я окинула себя придирчивым взглядом в единственное зеркало в золотой раме, способное отражать вампиров. Завитые кудри, забранные от висков, спадали на плечи. Идеальное платье обрисовывало тонкую и изящную талию, подчеркивало грудь, до неприличия облегало бедра и визуально удлиняло ноги. Завершив обзор, я втерла духи от Шанель в ямочку на шее и снова бросила короткий взгляд в зеркало. Мои некогда пепельные волосы теперь обрели свой иссиня-черный цвет. Зеленые глаза, бледная фарфоровая кожа… Я снова выглядела, как тогда. Когда только прибыла сюда и была обращена. Я была похожа на ту злобную, кровожадную и мелочную Лору Дракула двадцатилетней давности. Да вот только в глазах было что-то иное. Опыт или мудрость… Я не могла сказать, что именно я увидела в своем отражении. Но я изменилась. Сейчас убить ребенка просто потому что его крик режет уши, казалось мне кощунством, и о том инциденте я вспоминала с омерзением к самой себе. Лишь человеческие чувства, сострадание, эмоции делали меня собой. Настоящей собой. Девушкой, которой я была до обращения. Владевшей собой, защищавшей заведующего Алана Стэнфилда, который несколько минут назад сподвиг всю больницу убить меня, и делала я это только потому что так было правильно. В отличие от поступков, которые совершала безумная, сходившая с ума версия меня после обращения в вампира. Разделившие вампиршу-психопатку и вампиршу с состраданием девочка под влиянием Дэнеллы Тефенсен — Корина и некто по имени Лара Изида Кармина Эстелла Шиаддхаль, наследница своей бабушки, которая то короткое время, что была жива, показала, каким человеком нужно быть, навсегда отдалили меня от Лоры двадцатилетней давности. И хоть выглядели мы и одинаково, я знала, чего я хочу, и чем никогда не поступлюсь. Исчезло во мне, как никому не нужный атавизм, стремление убивать, причинять боль и наслаждаться этим, исчез во мне подростковый максимализм. Я занимала трон королевы вампиров и королевы эльфов. Я была вампиршей с эльфийской кровью в организме. Я была ведьмой. Женой своего мужа и матерью своих детей. Это все, что мне было нужно для жизни. Тихонечко прикрыв дверь за собой, приподняв пышный подол и крутанувшись на каблуках своих алых, словно кровь, туфель и оставляя ту Лору далеко в прошлом, я направилась в зал для танцев, в который медленно и верно уже собирались десятки, сотни и тысячи гостей.

***

Удар каблука по гладкому паркету и лихой задорный ритм тарантеллы. 'Кружатся жизни, и кружатся скрипки' поет исполнитель этой прекрасной музыки. С озорной улыбкой совершаю несколько оборотов вокруг себя, не сводя взгляда со своего короля. Вся толпа вампиров видит это, и видит это Дэнелла Тефенсен, а мне плевать. Я забавляюсь, дурачусь, и мои чувства возносят меня к шпилям моего замка в залихвацкой пляске. Я жалею несчастную шестнадцатилетнюю Манон, негодую из-за лейтенанта, который так жестоко обошелся с девушкой, для которой он стал всем в жизни.
Кружатся жизни, и кружатся скрипки, кружатся и уходят.
Подскоками на каблуках описываю круг и попадаю в его руки. Мой муж в парадном черно-золотом камзоле поднимает меня выше себя, крепко обвив руками за ноги, и под надрывный звук скрипки 'Кружатся жизни, кружатся жизни, кружатся и уходят' медленно опускает на паркет, не сводя взгляда с моего лица, пока я мягко опускаю руки ему на плечи, все еще раздумывая о судьбе несчастной Манон. Наши лица всего в сантиметре друг от друга, и у меня перехватывает дыхание. Я еле держусь, чтобы не покраснеть. Моя реакция неизменно, год от года, одинаковая. Я реагирую на этого мужчину, и ничего не могу поделать с собой. Он — плен мой, любовь моя. Темные пряди его волос ниспадают на заостренные скулы, а в черных глазах полыхает самый настоящий пламень. Пламень ночи. И от этого огня я горю сама, словно ведьма на костре. Я хватаю его за руку, и, в быстрых подскоках, мы продолжаем ритм тарантеллы, продвигаясь по всему залу, пока она, наконец, не сменяется пасадоблем.
Музыка без слов, 'Le Plant Sambrero'. Испанская, быстрая. Возложив руки Владиславу на грудь, медленно поднимаю голову снизу вверх, взглядом окидывая его шею, подбородок, губы, затем нос и глаза. Проведя рукой по его виску и щеке, резким движением заведя ее в волосы на его затылке, я слегка отклоняю голову назад, и он, лишь на мгновение склоняется к моей шее. Оставив на ней никому не оказавшийся заметным поцелуй, он заставляет меня распрямиться быстрым рывком на себя. Закинув мою ногу себе на бедро, он скользит пальцами уже где-то намного выше воланов и оборок моей юбки от нижней стороны колена вверх, пока я забываю о том, как дышать, полыхая в адском огне. Красное и черное. Ночь и пламень. Как и тогда, в тот вечер, когда я потеряла девственность после танца на битых стеклах, на поляне у леса. Ритм и напряжение неизменны. Их нисколько не меньше в этот раз по сравнению с предыдущим. А затем, также рывком, он буквально отшвыривает меня от себя, не отпуская моей руки в красной перчатке. Пасадобль начинает править нами. Наши движения похожи на отрывистые стаккато в музыке. Далеко и снова близко. Некоторые из вампиров даже свистят и громко аплодируют, а ведь это еще далеко не конец. Он ведет меня, словно свою тряпичную куклу. Отшвыривая, но не отпуская, привлекая к себе и касаясь, где только возможно, опрокидывая почти навзничь и вращая вокруг меня самой и вокруг себя. В танце он — Дьявол и Бог. Не зря хореографию, особенно такую, именуют вертикальным воплощением горизонтальных желаний. А уж учитывая, насколько он по-страстному маньячен в сексуальных отношениях, не приходилось удивляться, что импульсы вожделения правят им с той же успешностью и в танце. В очередном повороте припадаю головой к его плечу и вижу, как усмехается Дэнелла Тефенсен, не сводя с нас пристального и почти что хищного взгляда, словно ожидая момента, когда ей снова станет дозволено подвергать нас пыткам. Нарочито истомленно закрыв глаза и потершись левой стороной головы о его руку, я открываю их, коротко ей усмехаюсь и показываю только одной Дэне видимый фак, широко улыбаясь и оскаливая клыки. Не сдерживая недоброй усмешки, золотоволосая девушка-дракон с таким же истомленным взглядом нежно проводит когтем под подбородком, визуально показывая мне харакири, только на горле. Покачав головой с усмешкой, я вжимаюсь в супруга всем телом со взглядом: 'Ну-ка выкуси. Что ты нам теперь-то сделаешь.' На этот жест она недвусмысленно демонстрирует сначала рвотный позыв, а потом, давя смешок, также жестами, намекает на позу шестьдесят девять, предварительно изобразив пальцами по воздуху побег из зала наружу. От наглости этой драконьей сучки я аж багровею, не зная, как бы жестами ей досадить, а издевающаяся сволочь тем временем утирает фантомные слезки на щеках кулаками, изображая меня, обиженную пикировками. Сжав губы в тонкую полоску и окинув ее мстительным взглядом, я чувствую, что музыка подходит к концу. Последний оборот, и я падаю на колени к ногам Владислава. Красные и черные воланы и оборки моей юбки расстилаются полукругом за моей спиной, словно лепестки роз цвета ночи и огня. Тяжело дыша, я упираюсь лбом в его колено и обвожу взглядом собравшихся вампиров. Тишина в зале стоит гробовая, ничем не нарушаемая, и только через долю секунды зал вампиров начинает взрываться овациями. Рукоплещет даже стерва, чье второе имя — сарказм. Все потому что кто угодно может ненавидеть нас по отдельности, и даже вместе, но отрицать, что наша химия живого с ног свалит, а мертвого из гроба поднимет и то, что мы танцуем, словно рабы дьявольской скрипки, не станет никто. Побоится наказания от всевышних за богохульство…
Прихватив два бокала красного вина с подноса одного из наших слуг и приобняв мужа, другой рукой я сцепила Тефенсен, и мы отошли в уголок.
— Какого черта?.. — Возмущенно выдохнула я.
— А чего ты вообще от меня ожидала? Вы танцуете так, что с доброй руки очень хочется вам постельку расстелить прямо на танцполе. Да ладно тебе. Не злись на подколы. Даже у такой сволочи, как я, мурашки по коже побежали, когда он тебя на руках плавно опускал на пол. — На этот раз искренне улыбнулась Дэнелла.
— Как там Аарон? — Я благоразумно решила сменить тему.
— Все с ним в порядке. С его семьей тоже. Не помню, говорила или нет. Я сама его метку свела. И отпустила домой к родителям.
— Вот так просто? — Я удивленно приподняла брови, пригубив бокал вина и крепко сжав его рукой в красной бархатной перчатке.
— Я полна сюрпризов. — Пожала плечами Дэна. — Я прекрасно знаю, что ты казнила моих девочек на побегушках, и ничего. Вы с мужем как-то живы, и все в порядке. Что тебя удивляет в том, что я не тронула Уиллоби Виллипета, учитывая, что Владислав Дракула несколько минут назад буквально ощупывал тебя под юбкой в танце, а я стою и мило с вами разговариваю, вместо того, чтобы на цепь сажать и одного кастрировать, а другую заставлять смотреть на это?.. Да-да. Не смотри на меня так. Кто угодно мог не заметить ваших брачных игрищ на публике, но не я. Так что делайте выводы, раз уж его руки все еще на месте… Вы знали другую Тефенсен. А эта ироничная версия меня только шутит. Причинять кому-то физический вред я не хочу. Больше не хочу. Да не особо хотела и раньше, просто выбора не оставалось. Считай, что года сделали меня мудрее. Это единственная рабочая версия, которую тебе стоит знать. — Резюмировала она, когда нас бессовестно прервали. Двое мужчин и девушка возникли в поле моего зрения. Один был блондином с длинными завивавшимися волосами и темно-голубыми глазами, облаченный в светло-голубой камзол, в скрывавшей верхнюю часть его лица голубой с золотом карнавальной маске. Широко известный в вампирской среде Лестат де Лионкур. Другой носил темный плащ, даже не пытаясь приодеться к празднику и выглядев дежурно среди вампиров в золотом, наполнявших зал. В этом темноволосом и голубоглазом мужчине, даже в белой маске на половину лица я без труда признала одного из своих врагов. Константин Вольф. Сын Люциана. Подстрекатель оборотней на восстание.
Как и всегда, не в меру пафосно, Лестат поклонился, слегка показав клыки, и, взяв мою правую руку в свои, картинно коснулся ее губами, протараторив. — Ваше Величество, Вы как всегда выше всяких похвал. Танец был на высоте, ма шери. Вы же не обидитесь на такую фривольность? 'Моя дорогая' без всяких пошлых намеков означает степень моего вдохновения и восхищения Вами, леди Лора Аделла Уилсон-Дракула! Ах да. Совсем забыл впопыхах. С двадцатилетием брака, Ваше Величество!
— Мне невероятно льстят Ваши слова, мсье Лестат. Надеюсь, графство де Лионкуров процветает, и леди Хелена де Лионкур в полном здравии, а торговля землями приносит высокий доход. — Весьма холодно ответила я, не склонившись даже для реверанса, не сводя взгляда с ухмылявшегося Вольфа, процедив напоследок. — И кто только пускает в королевский замок всякий сброд.
Подтолкнув Владислава под локоть, Дэнелла кивком головы указала отойти подальше, дескать, намечается буря. Я отпустила их, благоразумно надеясь, что в зале, переполненном вампиров, она не станет совершать покушение на их короля. Лестат быстро ретировался вместе с ними, увлекая за собой девушку, которая, вероятно, пришла сюда с Вольфом вместе. Я гневно свела брови дугой и молчала, обливая энергетическими волнами презрения вамполикантропа с головы до ног. Потом все же нарушила молчание первой, не сдержавшись и процедив сквозь зубы.
— Как жаль, что дворцовый этикет не позволяет растереть гостя в порошок.
— А ты на 'Вы'? — Ухмыльнулся нахал, осклабив ровные белые зубы. — Когда вжимала меня в стену замка, кажется, использовала слова и погрязнее.
— Мы на людях. Не обольщайтесь, мсье Вольф.
— Да будет тебе уже. Всем в этом зале, посмотри… — Чуть приобняв меня за спину, он обвел рукой присутствовавших здесь вампиров в масках, которые дружественно общались, пили кровь и вино из золотых фужеров, обмениваясь комплиментами. — Знают, кто в доме хозяин. Смысл строить из себя всесильную, готовую крушить и убивать валькирию? Даже в танце ты доказала, что подчиняешься мужу во всем. Твоя голова на его колене. Мило, романтично? Нет. Скорее уж порочно. Из глубин твоей души прорывается твое желание подчиняться ему. Ты вот видишь, что я — жалкий полукровка. А позволь мне показать тебе, что вижу я. О твоей беспощадности, когда ты сюда только приехала и обратилась, были наслышаны все. Резня в церкви в медовый месяц. Убийство невинных. А сейчас что? Королева чуть ли не ходит по деревням, разнося милостыню. А знаешь, откуда берется человеколюбие, леди Лора? Приехав сюда, ты еще любила себя, чувствовала себя человеком, и, пусть и называла мужа своей Вселенной, но ты знала, кто ты есть, не позволяя над собой издеваться, уходя на поиски новой жизни к человеку, который будет любить, уважать и ценить тебя. А сейчас что? Я невооруженным взглядом в этом прекрасном открытом со спины платье вижу рубцы, оставленные раскаленным серебром. Он так мило сейчас беседует с заклятым врагом. Посмотри на мужа. Разве не говорила ты совсем недавно, что теряешь самоидентификацию без него, становишься ничем, становишься его безвольным приложением, не чувствуешь себя отдельно от него? Не оттуда ли мягкость и сердечность? Униженной вещи хозяина уже не до себя, в ней нет ни капли самоуважения. Она не протестует против насилия. Ее все устраивает. Потому что ее психика разложилась. Некогда она была личностью. А теперь она — никто и ничто без своего темного мастера.
Он говорил долго и гипнотически. Я начала подпадать под его чары и впадать в транс, не сводя взгляда с тихо и мирно беседовавших Владислава и Дэнеллы, когда, внезапно, что-то внутри оборвалось, и я пришла в себя, с силой скинув его руку со своей спины и прошипев так, чтобы слышал только он. — Не твое песье дело, скотина. Почему-то каждая мелкая и никчемная сошка начинает думать, что может читать мне лекции и нотации о том, как жить и быть психически здоровой. Придержи свои советы для кого-нибудь другого. А если захочешь снова пообщаться… Не ищи меня больше. Удовлетвори свое социолюбие общением с кем-нибудь, себе подобным.
— То есть тебя даже не удивляет, что я читаю твои мысли? — Нагло улыбнулся эгоистичный хам.
— Ты вообще меня мало волнуешь. — Я развернулась и уже собиралась принудить его сообщить всем, что королева покинула праздник по причине дурного самочувствия, когда Константин снова подал голос.
— А как насчет кое-чего другого, более интересного? Полагаю, ты не успела обратить внимание на мою спутницу и узнать в ней зеленоглазую девочку, которой давным-давно лишилась. Что скажешь, Лора, по поводу возвращения своей регины?
У меня просто отвисла челюсть, и я даже не успела ничего ответить на его похабную реплику о том, что скоро долг заставит его называть меня милой тещей, и что, дескать, он уже говорил, что моя дочь - его, а я просто не сообразила, что он имеет в виду, и какая именно дочь. Тем временем, к нам медленно подошли Владислав и спутница Константина Вольфа. Вот теперь я обратила внимание на девушку. Выглядела она года на двадцать два. По вампирским меркам, как дитя нежити, она не могла постареть больше ни на день, заморозившись именно в этом возрасте. Будто бы договорившись со мной, девушка тоже была в красном платье в пол, разве что без черных и вообще каких-либо оборок. Платье было строгим и облегавшим ее красивую и изящную фигуру. Длинные черные локоны были уложены в высокую прическу, а ее лицо было не просто красивым или же привлекательным. Оно было безупречным. Большие изумрудные глаза, обрамленные длинными черными ресницами, и как я раньше этого не заметила, выдавали с потрохами ее принадлежность к эльфийской крови и роду Шиаддхаль.
Пытаясь из последних сил сдержать эмоции, я с шумом выдохнула одну фразу, которая прозвучала столько же глупо, сколько пафосно. — Владислав, почему ты до сих пор не представил мне это прелестное создание?..
Юная регина, еще вероятно не догадываясь о том, кем она является, присела в реверансе и тихо ответила мелодичным, словно перезвон колокольчиков, голоском.
— Анна Валериес-Тедеску. Поздравляю с годовщиной, Ваше Величество.
Анна… Как мой первенец. Совпадение было случайным, но травмировало меня не меньше, чем если бы оно было намеренным.
— Лора Аделла Уилсон-Дракула. — Не найдя, что ответить, представилась я. Во мне как-то на подкорке записался этот способ представляться. В вампирском мире я именовала себя только так, и не иначе. Когда же я находилась в Благодатной Долине, напротив, я забывала об этом имени. Там меня звали Лара Изида Кармина Эстелла Шиаддхаль. Иногда я позволяла себе добавить 'Дракула' в конце, после фамилии королевской династии, что, пусть и резало слух эльфам, но мне было все равно. Я гордилась своим браком, и мне не было никакого дела до того, кто что скажет о нем. Или о нас. Я попыталась улыбнуться, и, к моему удивлению, Анна улыбнулась мне в ответ.
Удерживая себя от распиравшего грудь хамства, я осмелилась спросить. — Вы прибыли сюда в сопровождении мсье Константина Вольфа?
Скромно потупив глаза, Анна тихонько молвила. — В Трансильвании я оказалась волей случая, бежав из реального мира, мира без магии, раненой. Я чуть не погибла. Мой господин, то есть мсье Вольф, нашел меня и спас мне жизнь, поселив у себя…
Да уж. Дело принимало еще тот оборот. И не в мою пользу. Я никак не могла смириться с тем, что полукровка окрутил юную наследницу нашего с Владиславом престола, и сейчас меня почти что бессильно трясло от ярости, едва я только бросала взгляд в сторону успевшего ретироваться вамполикантропа, стоявшего поодаль с бокалом крови в руке, премило беседовавшего с вампиршей в золотом платье и такой же золотой маске.
Наконец, я задумчиво изрекла. — Характер мсье Вольфа оставляет желать лучшего и напоминает ветер в поле. Терпения Вам, мадмуазель Анна.
Натянуто улыбнувшись, я заметила взгляд Анны, обращенный в мою сторону. Она смотрела на меня, как на королеву или на богиню, или на сошедшую с полотна музу. Да. Юная регина видела во мне кого угодно, кроме собственной матери. Это удручало настолько, что я даже не стала препятствовать мужу, который пригласил Анну Валериес-Тедеску на медленный вальс, потому что никакого ответа на вопрос о том, что сказать дочери, которую видишь впервые совсем взрослой, у меня не было. Грянула медленная музыка венского вальса, и я задумчиво отпила из бокала красное вино, глядя на отточенные и правильные движения в танце супруга и изящную фигуру в красном в полуобъятии короля вампиров. Фигуру его родной дочери, о чем он еще, вероятно, даже и не догадывался.

***

1440 год.

В саду зацветала вишня. От легкого порыва весеннего, ставшего почти что летним ветра белые и розовые лепестки срывались с веток пробужденных природой деревьев и улетали в сторону юга. Юный восемнадцатилетний князь в белых, расшитых золотом одеждах, задумчиво прогуливался по саду, глядя на вишни и не замечая ничего вокруг себя. Казалось, даже деревья здесь хранят память о той, с кем ему было так хорошо в детстве, но о которой он ничего не слышал двенадцать долгих лет. Он коснулся белоснежной, заметенной цветами, точно снегом, ветви и обреченно усмехнулся. Судьба играла с ним злую шутку. Валерий-завоеватель и Алианна подыскали ему выгодную партию. Княжну Элизу Вестфальскую из княжества 'Вестфалия' на границе Валахии. И она была красивой, светлой и набожной девушкой. Последнее имело огромное значение, так как князь Цепеш веровал в Бога и его сильную длань, способную защитить любого нуждавшегося. И все же… Чего-то ему не хватало в Элизе… Чего?.. Он и сам не мог дать ответа на этот вопрос. Заправив слегка влажную и завившуюся от недавно прошедшего дождя черную прядь распущенных волос себе за ухо, юноша услышал тихий и непринужденный разговор двух голосов: мужского и женского. Спрятавшись за деревом, он выглянул из-за ствола и окинул взглядом беседовавших. Сердце его онемело в груди. Он знал их обоих. На мужчине был темно-коричневый плащ. Его распущенные каштановые волосы спадали на его плечи, а зеленые глаза так и улыбались цыганке, закутанной в черной шали с длинными кистями и с вышитыми на ней яркими красными розанами и купавками. Она изменилась за эти годы. Не стала менее дикой, но стала более женственной. Влад не мог отвести взгляда от ее стройной талии, закутанной в черное, а ее волосы, локонами, точно змеями, струившиеся ниже лопаток, казались на вид почти что шелковыми. В который раз он поймал себя на мысли, что хочет их коснуться. Одернув себя, он снова взглянул на пару, слившуюся в поцелуе. Черты ее лица не стали мягче. Пожалуй, только заострились за эти двенадцать лет. Острые скулы и хищные зеленые глаза. Что-то снова маетно дернулось в груди юного князя и, тяжело дыша, он отвернулся. Его лучший друг — Гэбриэл Ван Хельсинг. И Маргарита. Его Маргарита. Он не имел никакого представления о том, когда начал называть ведьму своей, но уже желал ее всем организмом, всей кровью, закипавшей в венах. Как его друг мог так поступить с ним? Он же доверял ему. Рассказывал, что ищет исчезнувшую много лет назад цыганку, которая ему не безразлична. Пожалуй, даже настолько, что он был готов ослушаться Валерия-завоевателя и мать, и сделать ее своей княгиней вместо Элизы Вестфальской. А Гэбриэл, его лучший друг, нашел ее и забрал себе. Ярость охватывала его все сильнее с каждой минутой, и, когда он уже был готов выйти из укрытия и бросить вызов лучшему другу, князь увидел, как тот попрощался с молодой ведьмой и направился в сторону замка Валерия-завоевателя. Маргарита Ланшери осталась одна в саду. Тяжело вздохнув, она сползла по стволу вишневого дерева на землю, и, положив голову на сплетенные пальцы рук, о чем-то глубоко задумалась. Тогда он решил, что скрываться нет больше смысла и потихоньку, чтобы не напугать ее и не выдернуть из мыслей, вышел из-за дерева. Неплохо зная цыганский язык, благодаря цыганскому происхождению, он прошептал первое, что пришло на ум.
— Яв кэ мэ, чиргенори. Нанэ ада вавир прэ свето. (Приди ко мне, звезда моя. Нет больше таких на свете. /цыг./ — примечание автора).
Молодая цыганка подняла голову и улыбнулась.
— Владислав. — Нараспев произнесла она. — Не ожидала тебя здесь увидеть.
— Где ты была все эти годы? Я искал тебя. После того, как ты исчезла, мне покоя не было. Последний раз мы виделись еще детьми, но наша с тобой связь тянула меня все то время, что я тебя не видел, как безумие тянет больного человека в пропасть. Маргарита. Прошу. Скажи мне, что ты тоже меня искала. Бабочка, пожалуйста… — Черные глаза юноши пылали огнем страсти и боли. В них плескалась боль через край.
Хищно оскалившись, цыганка попыталась честно и искренне улыбнуться. Не вышло. — Я никуда не пропадала, Владислав. Да, мы дружили в детстве, ну и что с того? Все прошло и кончилось. Не терзай себя, мальчик. Я с Гэбриэлом. У нас все серьезно. Может, даже вскоре я рожу ему ребенка.
Поднявшись с земли и плотнее закутавшись в черно-красную шаль, Маргарита отвернулась от князя, собираясь уходить в ту же сторону, где мгновениями ранее растворился в линии горизонта Ван Хельсинг. Но Влад Цепеш не собирался так просто ее отпускать, только что отыскав. Схватив ее за шаль, он рванул цыганку на себя, сорвав и ее и случайно порвав черное платье на ее плече так, что стало видно безобразное выжженное клеймо в форме змея, окольцовывавшего розу. — Бога ради. Чем я тебя не заслужил? Чем я хуже его?
Он зажал ее лицо между ладоней, с горечью глядя на то, как она отворачивается и даже не смотрит на него. Тяжело выдохнув и преодолев себя, Маргарита все-таки подняла на него взгляд своих холодных и колючих зеленых глаз и посмотрела в его глаза, черные, словно ночь. — Этим. Именно этим, милый Владислав. Правда в том, что я никогда не любила тебя. Есть лишь Гэбриэл. Смирись. Он мрачный. Он со мной одного поля ягода. И он — мой ровесник. А ты что? Посмотри на себя. Милый, невинный мальчик. Я не вижу в тебе мужчину. Ты для меня всего лишь мальчик. Мне двадцать семь, тебе восемнадцать. Ничего не получится! Послушай себя, ты сказал: 'Бога ради'. Кому ты это сказал? Ведьме, которая поклоняется и отдает свою кровь темным силам. У меня почти все руки и ноги в шрамах. Сила, которой я служу, регулярно просит моей крови в обмен на знания о зельях, ядах и темных заклинаниях. Только поэтому я так сильна. Потому что плачу демонам высокую цену за способность колдовать. Когда я настолько измучена, что уже не в силах причинить себе вред, меня режет бабушка Роза, а я, стиснув зубы, терплю. Чтобы неугодные мне умирали в страшных муках. Недавно трагически скончался Айозиф. Наверное, ты помнишь этого недалекого священнослужителя. И я даже не скрываю, что это дело моих рук. Из-за чернильницы меня выгнали из школы при монастыре, и я лишилась возможности получить образование. А я не могу смириться со своим провалом и не отомстить. Куда ты лезешь в мою тьму? Неужели такой жизни ты хочешь? Я же испорчу тебя, а я не хочу тебя портить. Все в тебе хорошее станет дурным и безобразным. Карма твоя к чертям полетит, если ты свяжешь свою судьбу со мной. Ты познаешь такую боль, о которой и не мыслил, если тебя коснется и захлестнет тьма. В тебе столько света, юный князь. А я не хочу заменять его скользким мраком. Женись на Элизе. Да. Мы не виделись много лет, но это не значит, что я за тобой не следила. Ты, как брат мне. Младший брат, которого у меня никогда не было. Ты единственный дал мне шанс, когда никто не давал. Ты сделал меня своей подругой, когда остальные закидывали камнями и готовы были убить. И я хочу отплатить тебе добром за добро. Хочу, чтобы ты был счастлив. Со мной этого счастья ты никогда не получишь. У тебя свой замок, отец, мать и богатство. Корона Валахии ждет тебя. А меня ждет мой табор и мои ромалэ. Иногда я сплю на голой земле. Я — нищенка, по сути. У меня ничего и никого нет. Даже мать отказалась от нас с бабушкой и ушла, сказав, что не в силах больше выносить нашу тьму. Куда тебе. Светлому, невинному, набожному, восемнадцатилетнему мальчику лезть в нее?
Она не грубо, но настойчиво убрала его руки со своего лица. — Быть со мной — нет доли горше. Никому хорошему я этого не желаю. А тебе не желаю больше всего. Я сказала, что ты мне, как брат. Так знай, что на этом все. Больше у меня нет никаких чувств. И они не появятся. Не надейся. Живи дальше.
Тогда, повинуясь некой безумной силе, Владислав склонился вплотную к Маргарите и коснулся ее губ своими, прошептав, что не боится ее ни капли, и его не пугает ее тьма, а даже влечет. Цыганка не препятствовала, углубив поцелуй и заведя руку в его распущенные длинные волосы. Отстранившись почти что через минуту, она оскалилась в улыбке. — Теперь ты успокоишься? Этого достаточно?
Не дожидаясь ответа, Маргарита почти что грубо отпихнула его в сторону и пошла прочь, покидая вишневый сад и с раздражением чувствуя, как огонь томления уже начинает лизать ее тело изнутри. Но, сделав глубокий вдох и выдох, она открывает глаза спокойного и мертвого душой человека, безобразной и гонимой людьми ведьмы. Разные дороги и разные судьбы. Не имеет никакого значения, что хочет она, и чего желает юный князь. Параллельные прямые никогда не пересекутся… А белые и розовые лепестки цветов летели и летели с по-весеннему благоухавших вишневых деревьев, когда Владислав смотрел ей в спину и видел, как уходит навсегда Маргарита Ланшери. Его единственная любовь на всем свете и во всех мирах…

@темы: Трансильвания: Воцарение Ночи 2016

13:45 

Глава 18 - Наследие сестер Шиаддхаль

Ветром коснуться б румянца ланит, Уст целовать твоих пьяный фарфор, Море в груди моей буйной шумит, Волны уносят мой дух на Босфор.
IV. БЫТЬ ЭЛЬФОМ

ГЛАВА 18 — НАСЛЕДИЕ СЕСТЕР ШИАДДХАЛЬ

А их связала прочно нить,
Они друг другу в плен сдались…
Послушай, как стучат сердца.
Влюбленных не разъединить,
И в поцелуй уста слились
До смерти вечной, до конца.

Легкий взмах головой, и волосы, рассекая воздух, опадают мне на лицо. Нога в черной босоножке на пятнадцатисантиметровом каблуке в неразрывном тандеме с металлическим холодным шестом медленно скользит по нему вверх и чуть ниже под мелодичные томные возгласы Джамелии в ритме 'Стоп'. Поворот вокруг шеста, и мои волосы снова нарушают все законы гравитации. Текила огнем обжигает мне горло, и все мои внутренние органы внезапно начинают полыхать адским огнем. Но я не боюсь подобных мелочей. Адреналин сейчас правит мной. Адреналин и буря вожделения. Я больше не хочу сдерживаться. На мне лишь босоножки, кружевное нижнее белье и гипюровая черная блузка, которая несколько секунд спустя опадает на пол к моим ногам после того, как я пьяным взглядом жеманно улыбаюсь через ее полупрозрачный рукав, как через платок, единственному зрителю. Прохожусь по ней каблуками, а он не сводит с меня голодного взгляда. В тот же момент опрокидываю бутылку, делаю залпом несколько глотков текилы и снова повторяю круг возле шеста, приседая и широко разводя колени. Когда пытаюсь подняться на ноги, голова испытывает головокружение, и меня заносит. Тогда в мгновение ока он оказывается рядом и вырывает бутылку из моих рук. Музыка загадочным образом стихает.
— Ну-у-у-у-у. Что за ерунда. — Имея на это все мыслимые и немыслимые аргументы, обиделась я.
— Хватит с тебя, пьянчужка. Ты уже надралась по самые не балуйся. Когда согласишься на обращение в вампира, пей потом сколько тебе вздумается, а с человеческим слабым организмом с тебя довольно.
— Какой же ты гадкий. — Я шутливо несколько раз ударила его в грудь кулаками, тщетно пытаясь дотянуться до бутылки, но Владислав был непреклонен, заводя руку назад, не позволяя мне даже допрыгнуть до текилы. — Ведешь себя, как мамочка. Родительский контроль, мать вашу. Понимаешь? Ты понимаешь, а? Дэнелла 'Оттрахай Ее Траурный Гоблин' Тефенсен осталась в том мире, а на нашем я час назад установила защиту на непрогляд знаком 'Инвизус'. Кроме Хранителей Баланса Измерений этот мир не сможет увидеть и найти никто вообще. Мы свободны, дурачок. Свободны от этой суки, пока она там зубами скрежещет от того, что не может нас найти. А ты запрещаешь мне нажираться. Я хочу бухать, танцевать и трахать тебя до потери пульса. А ты. Хватит вести себя, как рыцарь печального образа.
Я рассмеялась, держась за голову, и устроила нешуточную потасовку с кулаками, в результате которой мы грохнулись на пол, при всем этом я — на его грудь.
— Лора, ты пьяна. — Резюмировал он, улыбаясь и заправляя прядь моих черных волос мне за ухо.
— Тобой. Я всегда пьяна тобой. Иди сюда. — Длительный томительный поцелуй рисовал акупунктурные линии огня на всех моих внутренних органах. Выдохнув, я прошептала. — Это покрепче текилы. Работает, как и всегда, безотказно.
Отстранившись, я смотрела на него через заволоченный пеленой томления и алкоголя взгляд. Такие знакомые сквозь все эти годы черты. Черные глаза, длинные трепещущие черные ресницы, выдающиеся скулы, прямой нос, маленький шрамик над тонкими губами, черные пряди волос, ниспадающие на лицо и золотое колечко в левом ухе.
— Цыганенок… — Еле выдохнула я. — Я не верю своему счастью.
— Почему ты не позволяешь мне обратить тебя, Лора? — Его сосредоточенный омраченный взгляд сейчас портил мне все веселье, и я тяжело вздохнула, опускаясь на спину на пол рядом с ним.
— Ну зачем ты так торопишь события? Мы здесь всего вторые сутки. А я… Я уже привыкла к тому, что солнечный свет не причиняет мне больше боли. Если у меня синяки или шрамы, или порезы, мне достаточно выпить твоей крови, и ткани регенерируют. Как вчера, когда ты вечером избавил меня от показательных для Дэнеллы последствий нашей драки не на жизнь, а на смерть. Что тебя раздражает в моей человеческой составляющей? Ведь ко мне вернулась моя прежняя внешность… Ты холоднее меня. Я чувствую разницу температур, и мне это нравится. А еще ты сам знаешь, почему я не горю желанием скорей стать вампиром снова. — Я снова склонилась над ним, касаясь пальцами его полуоткрытых губ. — Я хочу кормить тебя своей кровью. А если стану вампиром, моя мертвая кровь будет непригодна. Я не хочу, чтобы ты питался из пакета или из чужого горла. Не хочу. Пусть мой вампир поглощает меня…
— Зачем ты тянешься к боли, любимая? Это бессовестное использование тебя, и в этом нет ничего привлекательного. — Он смотрел на меня с легкой грустью, вытянув руки над головой.
— А так я чувствую, что ты жив. А это все, что мне нужно. Я хочу просто знать, что ты существуешь. Иначе мне начинает казаться, что тебя снова отняли у меня. В миллионный раз. — Я не могла больше притворяться, что хочу смотреть ему в глаза так, чтобы он видел мою боль, поэтому я отвернулась, сев на полу и склонив голову на грудь.
— Хей, бабочка, ты не обиделась? — Он погладил меня по спине с самым сочувствующим голосом на земле.
— Нет. Я устала от судьбы. Судьба породила меня неврастеником, а все вокруг меня только и стремятся меня доломать. Религиознопомешанные матери, буйные психопаты-друзья. Я чувствую только скорбь последние годы, и ничего больше. Во мне уже нет жизни, любовь моя. Дэнелла Тефенсен выскоблила последнее, что от нее оставалось.
— Зато у тебя есть текила. И я. — Он резко развернул меня к себе и прижал к своей груди, вернув мне бутылку, отрывисто целуя в макушку. — Люди — твари, но не позволяй им сломать себя. Помни просто, что среди всех них ты — лучшая. Никто тебе не скажет это, кроме меня. Ты будешь у всех и всегда виновата во всем. Но я тебя никогда ни в чем не винил и не буду. Со мной ты будешь свободна от стереотипов, девочка. Даже неврастеничкой, даже помешанной, даже с ума сходящей по мне и танцующей с текилой у шеста. Мне другая не нужна, как и тебе другой не нужен.
— Сара Уилсон бы сейчас не уставала вопить о том, насколько далеко я ушла по наклонной вниз, и швырять меня к алтарю под образа.
— Хорошо, наверное, делить жизнь с обезбашенным психопатом без предрассудков, для которого любой порок — не порок. — Улыбнулся мой муж. — К черту твою мать. Вырубай свои мысли. Не для того я вернул тебе это пойло, чтобы ты грузила себя. Хватит думать, Лора. Прекрати. Для этого я тут так смотрю тебе в глаза, чтобы ты забыла, как дышать, а ты вспоминаешь о Саре и Тефенсен. Это справедливо вообще?
— Пожалуй, ты прав. Дай сюда руку.
Встав на ноги, я изо всех сил разбила бутылку с текилой о тумбу рядом с кроватью, и, управляя жидкостью знаком 'Гидра', заставила ее очертить вокруг нас замкнутую линию. Отбросив ставшую ненужной бутылку и защитив нас коконом неприкасания, я закрыла глаза, визуализируя огонь, вытянув руку и полусогнув пальцы, будто держу в ладони мячик.
— Игнификато. — Прошептала я, и, когда на ладони вспыхнул алый огненный шарик, я аккуратно заставила его скатиться с моей руки на очерченную спиртом окружность. Знаком 'Форте' усилив огонь, я заставила пламенный ровный круг взмыть выше наших голов. Пламя танцевало, окружив наши тела, а знак защиты не позволял ему навредить нам. Ковер, разумеется, не сохранить. Но я не переживала. Роберт у нас дворецкий на все руки. Достанет еще. В неразбавленном светом полумраке нашей комнаты, во всполохе алых огней, я видела, как тени играют на его демоническом, и, при этом, прекрасном лице всеми оттенками ночи.
— Ты знаешь, что я отношусь к тебе, как к отцу. — Прошептала я, пока под порывом неизвестно откуда взявшегося ветра мои волосы летали по воздуху в огненных бликах. — С момента обращения я почувствовала это. Эту связь. Словно после перерождения я стала твоей новорожденной дочерью. Отец. Отец… Твоя дочь весь этот год была очень плохой девчонкой. Накажи ее…
Я горела так, будто острые иглы кололи каждый сантиметр моего измученного тела, называя его отцом, зная, что, наверняка, со стороны выглядела бы, как порочная дрянь, даже не достигшая совершеннолетия. Но мне было плевать. Этот мужчина мне раз двадцать в прадеды годился, а я любила его, как жена, была привязана к нему, словно дочь, делила все его проблемы, подобно сестре, защищала, как мать, а отдавалась, будто шлюха, за которую он даже не платил. Мы были всем во всём друг для друга. И на мнение окружающего мира нам было плевать. Глядя на то, как его и без того темные глаза потемнели еще больше от желания, потому что я прекрасно понимала, что тот, кто любит контролировать всех и вся, не сможет удержаться от эмоций, если я признаю его своим отцом, я магией погасила огонь и села на кровать. Он сел на пол к моим коленям и взял мою руку в свои. Выпустив коготь, Владислав аккуратно провел им по вене сверху вниз, вскрывая ее, не сводя взгляда с моих глаз. Слезы выступили непроизвольно, потому что боль превысила лимиты.
— Любишь? — Тихо спросил он, глядя в мои по-собачьи преданные глаза. Кровь заливала мне руку достаточно быстрыми потоками.
— Больше жизни и смерти. — Я опустила голову на грудь, выдыхая от боли. Что ж. Теперь я сама этого просила. Причинять мне боль, чтобы я могла чувствовать жизнь. Мое существование пост-Тефенсен пока было вот таким убогим. Я уже не могла смиряться и думать, что все будет хорошо. Не после всего, что было.
Кровь заливала ковер. Глаза моего мужа стали багровыми, а зрачки вертикальными, и тогда он вцепился клыками в мое запястье, раздирая и без того вспоротую вену. Я нервно пропустила свободную руку через волосы и зажала рот, чтобы не закричать. Он выпивал из меня жизнь, а я гладила в ответ его по иссиня-черным волосам и не могла избавиться от нежности, которая разрывала мне грудь. Мой мужчина… Потеряв и почти что потеряв его столько раз, сейчас я бы охотнее сто раз позволила оставить мне кровавое месиво вместо спины, чем снова оказаться под угрозой его потери.
Когда он отстранился, последний раз вылизав мою рану языком и поцеловав в распоротое запястье, слезы уже непроизвольно стекали по моим щекам. Подняв на меня глаза, он улыбнулся.
— Ты прекрасна. Боль и слезы делают тебя невозможно красивой. От этого хочется издеваться еще больше. Бабочка, однажды я тебя сломаю. Лети прочь…
Отрицательно покачав головой, я коснулась большим пальцем нетравмированной руки его губ, стирая кровь, а затем, на зависть всем невинным душам, в воображении представляющим себя восхитительно-неправильными, облизала его, ощущая кровь с привкусом его губ, так погрузив в рот, что даже король порока судорожно выдохнул.
Дав мне своей крови, чтобы залечить запястье, он тихо прошептал мне на ухо, пока я поглощала целебное лекарство из его вен. — Если хочешь, тебя никто не останавливает. Томительно вылизывать пальцы — не то же самое. Я вижу, куда твой мозг тянет все твои мыслишки, доченька. В состоянии депривации тебя неслабо так подкосило. Ты, действительно, была очень плохой девчонкой, потому что больше года никто не выколачивал из тебя дерьмо.
Выгнув поясницу, я едва различимо прошептала. — Так выбей из меня дурь, папенька.
— Жди, моя радость. — Он улыбнулся, поцеловал меня в щеку и вышел вон.
Вернулся он, держа в руках веревку и плетку с десятью длинными кожаными хвостами. Искоса поглядев на меня и лукаво улыбнувшись, он опустил плетку на кровать, подойдя ко мне с веревкой. Я смиренно опустила голову перед господином и вытянула руки вперед. Не снимая с меня оставшееся белье, но накрепко связав мое тело по технике 'Шибари' и закрепив веревку у изголовья, он поцеловал меня в щеку.
— Скажи.
— В унижении и боли кроется наивысшая степень наслаждения, мэтр. — Я смотрела ему в глаза неотрывно, наблюдая за тем, как он снимает плащ, оставаясь в черно-золотом камзоле.
— Стоп-слово? — Он вопросительно посмотрел на меня.
— Бей уже до изнеможения безо всяких стоп-слов. Во мне столько этой энергии напряжения, нервов, усталости от жизни и прочей негативной хмари, которая живьем меня жрет, что я хочу лишь боли. От твоих рук.
— Как пожелаешь, мотылек… Я рад твоему согласию. Бить насильно, чтобы выпустить и моих демонов тоже, как тогда в подземелье, без согласия, было чудовищно. Я хотел, чтобы ты сама захотела и предложила.
— Давай. По живому без ножа. — Я широко развела колени, насколько позволяли веревки, закусив губу в волнительном ожидании.
— Да ты окончательно без меня тронулась и поехала, с Тефенсен наедине. — С нагловатой усмешкой констатировал он, качая головой. — Но я понимаю. И судить не стану. Постараюсь лишь сохранить тебе эту часть тела так, чтобы с ней еще можно было работать в будущем. Все-таки искусство БДСМ так притягательно, что перед ним невозможно устоять, будь ты рабыня или же господин. Лучшее из изобретений человечества.
Грубоватые кожаные хвосты плетки нежно проползли снизу вверх, касаясь половых губ сквозь белье. Подготовка к удару. Я знала об этом. Но рассудок уже заплывал в туман. Я вся агонизировала нижней частью тела. Еще до удара я почувствовала, как лоно полуоткрыто пульсирует и увлажняется. А затем последовал удар. Я лишь вскрикнула. Муж быстро заткнул меня, вложив мне в уста спелый плод клубники и целуя в лоб. Вскоре я уже перестала считать замахи плетки, ибо счета им не было. И это была самая настоящая экзекуция. Дикая боль не отменяла того, что я уже еле дышала, а мышцы внизу моего живота в сладостной муке сжимались и разжимались все чаще с каждым ударом. Воздействие алкоголя только усиляло ощущение болевого эффекта и вожделения. Кожаные хвосты уже ощущались внутри. Даже слой белья не отменял того факта, что меня всю практически удары раскрыли нараспашку. И очередной высвободил всплеск огненного сердца внизу моего живота. Не в силах сопротивляться этой мощной древней силе, сжав запястья Владислава в руках, я несколько раз выгнулась всем позвоночником и затихла, чувствуя влажный поток, изливающийся из меня пламенным огнем. Вечно экзальтированная, вечно на взводе, я не умела, неоднозначно выражаясь, выходить сухой из воды.
Проскользнув двумя пальцами по ложбинке моей груди, Владислав бесцеремонно проник ими в меня, затем касаясь их языком и, напоследок, врываясь ими в мой рот.
— Пока ты со мной, Уилсон, ты же сама виновата в том, что я проведу тебя через все мыслимые и немыслимые райские пороки. Почувствуй свой вкус, сладкая. Ты была так закована все эти полтора года, что до сих пор дрожишь и сдерживаешь себя. Вы-клю-чай. Я не позволю тебе со мной чего бы то ни было стесняться.
Порвав все веревки когтями, он крепко прижал меня к груди. — Слушай свое сердце. И больше никого не слушай. Ты никому ничем не обязана. И не заслужила быть куклой в руках своих типа-друзей, потому что ты добрая и нежная, как дитя. Бабочка. Хватит себя винить за то, что родилась. Прекрати. Если не можешь так, подумай иначе. Полюбил бы мрачный тиран вроде меня недостойную? Все. Хватит дрожать. Дэнелла Тефенсен никогда сюда не явится. Никогда.
Он долго успокаивающе гладил меня по волосам, пока обессилевшая от боли и оргазма, я, наконец, не вырубилась прямо у него на руках…

***

Три месяца спустя.

В небе послышался нарастающий гул грома, блеснула молния, как бы намекая на то, что природа хочет свободы, хочет скинуть с себя оковы, греметь, полыхать и неистовствовать. Этот мир целиком и полностью зижделся на мне, так как именно моя энергия дала жизнь проекции, и, поэтому он отражал мое настроение погодой. А я была сейчас затишьем перед бурей. Навестив деревни, я открыла интересную для себя информацию. Дома не пустовали, как я ожидала. Там проживали совершенно другие люди. Наверняка, расселением по нашему миру озаботились Хранители Баланса Измерений. Дома Арины, Герика, семьи Ласлоу, Баваль в Васерии занимали незнакомые мне крестьяне, которые даже и не поняли, кто я такая. В общем, пустотой наш новый дивный мир не страдал. Каждый дом заселяли незнакомые мне люди. Только замок остался для нас. Туда не посмели никого заселить. Пещера Андреа и Дерана вся заросла мхом и плющом. Обитель Дэнеллы Тефенсен, даже ее копию, Хранители Баланса Измерений то ли побоялись отдавать в чужие руки, то ли по непонятным причинам оставили пустовать просто так. За три месяца я сделала всего одну вылазку в наш прежний мир, который все же больше зижделся на силе Дэнеллы. В его создание еще до моего появления вкладывала энергию маленькая девочка-волчица по имени Андреа. И этот смелый бросок я совершила ради Баваль, чтобы забрать ее к нам. Разумеется, крестьянин, которого определили в ее дом, когда был обеспечен другим, менее оснащенным богатым убранством, оказался, мягко скажем, недоволен. Но вотуумы протеста нас с Владиславом не интересовали. Для единственной живой наследницы семьи Ланшери-Цепеш мы были готовы обеспечить все условия…
Картина за окном казалась довольно-таки сюрреалистической. Грозовое небо покрывалось тучами и чернело все быстрее, затянув мрачными облаками весь горизонт. Я открыла окно и вытянула руку в сторону персикового дерева, которое, благодаря моим стараниям и знаку 'Форте', усиляющему и убыстряющему рост, вытянулось от земли до окон шестнадцатого этажа, свесив в окно тяжелые ветви с нежными цветами всех розовых оттенков. Этот процесс я, разумеется, ускорила знаком 'Флоренто', потому что в нашем мире погода совершенно не благоволила цветению капризных, обожающих теплые условия растений. Я улыбнулась, глядя на неистовое сочетание розовых цветов и черных небес. Как жизнь на фоне смерти. Нечто живое под эгидой тленного, умирающего…
Приподняв подол фиалкового цвета платья с глубоким декольте и белыми оборками на подоле, я села на подоконник, неосознанно проведя рукой по заплетенным в мелкие косички волосам и по длинным сиренево-зеленым серьгам в форме бабочек, которые, как утверждал Владислав, найти было не так и просто. Это и не удивительно. О цене мне было даже страшно спросить…
На землю упали первые капли дождя, и я улыбнулась им, сосредотачивая внимание на ярких розовых цветах, перевесившихся через подоконник к нам прямо в комнату.
— Фрукс. — Тихо прошептала я, примыкая большой палец к среднему, так, словно держала плод в руке. Цветок меня не разочаровал. Окончательно раскрыв лепестки мне навстречу, через несколько мгновений он опустил их, затем пожух, опал, и в завязи появился маленький зеленый плод, который постепенно рос, наливался и становился ярким, красно-желтым. Наконец, персик окончательно созрел, и я, протянув руку, сорвала плод, принимаясь задумчиво катать его по ладони. Маленькое чудо. Природа так охотно слушалась меня не только потому что я владела почти что всеми возможными магическими знаками. Это было преимущество созданного на своей энергии мира. Дэнелла упоминала как-то ранее, что мир, в создание которого ты вкладываешь свою силу и частичку себя, своей души, начинает дышать через твою грудь, жить согласно твоим правилам, исполняя твои желания, подчиняясь твоей воле и установленным тобой правилам. Лишь до того момента, по правде говоря, пока ты не потеряешь над ним контроль, и он не заживет, как ему будет на это угодно. Это грозило определенными, не очень-то хорошими последствиями для создателя, но тогда, когда она об этом говорила, я не вдавалась в подробности.
Раздался негромкий стук в дверь, и в дверном проеме нарисовалась фигура короля.
— Можно войти? — Осторожно спросил он.
— Ты, и спрашиваешь? Я тебя раскусила, злобный пришелец. Улетай на свою планету и сейчас же верни моего мужа. — Повернув голову в его сторону и тряхнув косичками, я улыбнулась.
— Отвлекать ведьму во время колдовства — высокая вероятность получить файрбол между глаз. Стараюсь не будить лихо. — Он пожал плечами, зашел и закрыл за собой дверь. — Чем занята? Какой знак практикуешь?
— На этот раз 'Фрукс'. Пыталась заставить персиковое дерево поделиться плодами, но, честно говоря, сил хватило только на один. Не знаю, что со мной. Я рассеянна, зла и подавлена. Магия ко мне просто не идет в полную силу из-за моего внутреннего эмоционального дисбаланса. Даже гроза сейчас по моей вине. Посмотри, как поливает… Три месяца миновало с тех пор, как я на свободе, но не чувствую ее вкуса, не дышу полной грудью. Каждую ночь мне снится Дэнелла, и… Я не знаю. Я устала. Я не верю в свободу. Мне кажется, что все это время дано в кредит, чтобы потом сполна высчитать его с меня ужасающими процентами. Не ровен час, как снова придется вернуться на цепь. Стать никчемным животным под ее дудочкой. И не только мне, а и тебе. Я не могу так. Даже самый светлый день теперь омрачен. Страх отравляет и губит все живое вокруг меня. Я так устала. Смертельно… — Я отвернулась к окну, чтобы он не видел мои слезы, которые уже начали стекать по щекам.
Моментально преодолев расстояние между нами, он взял меня за подбородок и повернул к себе, силой заставляя смотреть ему в глаза. — Птичка, прекрати. Я запрещаю тебе плакать.
Холодные губы коснулись моего лба, затем — переносицы и, наконец, губ. Я выдохнула, зажмурившись, и тихо прошептала. — Время кормления. Давай. Я знаю, что ты с позавчерашнего дня не ел.
— Дай мне лучше персик. Хочу показать кое-что. — Без слов я вложила ему в раскрытую ладонь плод, и он поднес его к губам, надкусив клыками.
— Теперь смотри. Смотри, как действует яд вампира, любимая. То же самое сейчас происходит с тобой, но, учитывая, что ты уникальная и восхитительно-неправильная, это отражается не на внешности и не на теле, а на душе. Ты этого не замечаешь, но оно есть. — С грустью он вытянул руку с персиком в мою сторону. Идеальный наливной яркий красно-желтый плод постепенно начинал загнивать с укушенного уголка. — Вот, что наши отношения с тобой делают. Спорь, не спорь, а логика Дэнеллы Тефенсен железная. Я уничтожаю тебя и твой разум, мотылек. Чем больше лет, тем труднее выпутаться. Надо покончить, пока ты еще можешь здраво жить.
— Ты этого хочешь? — Я вопросительно уставилась на него, изогнув правую бровь. — Хочешь, чтобы все закончилось прямо сейчас?
— Нет. — Тихо произнес он. — Я без тебя крылья теряю. Но это отрава для тебя. Каждую ночь ты мечешься во сне от страха и паники, разрывая простыни и наволочки, а я держу тебя за запястья, хоть ты и не помнишь этого. Кошмары не отпускают тебя, любовь моя.
— Я говорила с доктором Андерсеном по поводу изматывающих всплесков биоэлектрической активности, после которых я впадаю в неподвижный стазис на длительное время. Он говорит, что так проявляются у меня симптомы посттравматического стрессового расстройства, и, как только я разберусь с причиной возникновения панического страха, исчезнет и это состояние. Но попробуй разберись с Дэнеллой Тефенсен. Сам знаешь. — Я горько иронично усмехнулась. — При всем этом я точно знаю одно. Я не собираюсь тебя отпускать. И не отпущу, хочешь ты того или нет. Я по ножам пройду, но не отрекусь. Владислав, хватит отталкивать меня. Хватит решать, что для меня лучше. Оглянись вокруг. Боишься, что моя любовь меня убьет? Да меня все вокруг угнетает и убивает. И только любовь дает силу продолжать двигаться вперед. Я помню момент, когда самым ужасным в моей жизни кошмаром были сновидения и галлюцинации о тебе, об эпизоде из прошлого, в недрах подземелья. Психоаналитик Нолан даже транквилизаторы и нейролептики мне выписал. А сейчас я вспоминаю об этом, и мне смешно. С тех пор все стало настолько отвратно, что я даже не могу понять, что в тех видениях могло пугать настолько, чтобы подсесть на таблетки. Ад — это полтора года без тебя. Ад — это когда не позволено о тебе думать. Ад — это когда метка чернеет, и отправляешься убить любимого. Ад — это судьба, в будущем которой нет тебя. Вот что такое ад. А не склонность к подчинению тебе и не желание телесных наказаний от твоей руки. Это мелочи. Так же, как и моя высокоморальная душа. Она ничего без тебя не стоит. Дай сюда.
Я взяла Владислава за руку, склоняясь к его ладони и надкусывая почерневший бочок персика, сглатывая сладковатую гниль. Есть с его рук снова напоминало о порочном тандеме дочери и отца… — Вот так. Не он ко мне, а я к нему. Во тьму, во тьму, во тьму…
Снова процитировав поэтессу Анну из моего мира, я подняла на него взгляд залитых слезами глаз.
— Душа моя, ты меня убиваешь. — Коротко выдохнул Владислав, и, сев на кровать и усадив меня к себе на колени, аккуратно подняв наверх сережку в форме бабочки и убрав спадающую на горло косичку, он коснулся пальцами бьющейся жилки, а затем впился острыми клыками мне в шею, рядом с ней и с воспаленными точками от прежних укусов, потому что я не позволяла ему залечивать мои раны, дезинфицируя их перекисью самостоятельно. Я запрокинула голову наверх, одной рукой придерживая его за волосы, пока его большой палец с заострившимся когтем, проскользнув ко мне в декольте, начал свой танец вокруг ореола соска в моем бюстгальтере. Я с шумом выдыхала, ожидая боль, но мой муж был аккуратен. Эндорфин и допамин заставляли плясать перед моими глазами блики синего и золотого огней. Я выгнула спину и полупридушенно застонала. Его пальцы летали по мне, словно крылья бабочки, трепещущие в свете лампочки. Его имя сейчас становилось моей молитвой, моей религией. Каждое его прикосновение, подобно игле, шьющей огненной нитью, пронизывало и зажигало каждый нерв моего воспаленного лихорадкой тела. Я вся уже состояла из пламенных стежков и швов.
— Никогда. — Окончив пить мою кровь и коротко целуя меня в шею с шумным выдохом произнес он. — Не позволяй пить свою кровь другим вампирам. Видя, как тебя заводит процесс ее передачи, предупреждаю заранее. Даже детям. Даже ни капли.
— Но почему? — Я тоже тяжело дышала, склонившись к его шее.
— Процесс слишком интимен. Человеческие девушки, отдавая свою кровь вампирам и получая от гормонов радости, передаваемых им слюной живого мертвеца, дабы жертва не сопротивлялась, удовлетворение, считаются вампирскими шлюхами. Передача крови все равно, что секс. Ну и обрати внимание на себя.
Я впервые за долгое время смутилась, глядя на то, как полы платья потихоньку обосновались, ниспадая по обеим сторонам от его ног и открывая участок моего черного кружевного белья, которым я уже касалась его колена, но затем снова подставила ему шею. Владислав только тяжело вздохнул.
— Хоть говори, хоть убейся, а наркоманка всегда найдет, как самоудовлетвориться и с чего кайфануть.
Окинув меня почти что осуждающим взглядом, в искренность которого не позволяла поверить разве что кривая ухмылка, намекающая на то, что мое поведение заставляет его внутреннего господина не менее самоудовлетворяться от доказательств своего величия, чем мою маскированную внутреннюю рабыню — от доказательств своей принадлежности ему, он снова впился мне в шею. Я приоткрыла губы в полустоне, нервно ерзая на его колене низом живота и выгибая спину, когда пронизывающе холодный голос прострелил меня с головы до пят.
— Наверное, никогда не устану ловить этих пташек на горяченьком. А они никогда не устанут попадаться на похоти. Бедняжки наверстывают упущенное за целых полтора года мук и страданий жизни друг без друга.
Пронзительно вскрикнув, я отшатнулась от мужа, поднимая округлившиеся от ужаса глаза на телепортировавшуюся и подпирающую ныне дверной косяк Дэнеллу Тефенсен. Непроизвольно подбородок затрясся, заставляя стучать зубы, и, готова поспорить, лицо мое стало белее мела.
— И тебе привет, подружка. — Слегка усмехнулась она, не сводя с меня пристального взгляда.
Понемногу возобладав над собой и, встав с кровати, нервно пошатываясь, я заслонила мужа собой, отталкивая его за спину, заняв оборонительную позицию и процедив сквозь зубы. — Уходи отсюда. Сейчас же. Через окно. Я ее задержу, пусть это и будет стоить мне последней капли крови.
— Лора, Лора… Так и до крови из зубов недолго. Выдыхай понемногу. Я здесь не за тем, о чем вы оба уже успели подумать. Так что можешь грудью не защищать своего любимого грешника. Я пришла поговорить с тобой.
Смерив ее презрительным взглядом, я окатила ее вдобавок мрачными волнами ненависти, предвещавшими разгорающуюся бурю. — Надо же. Великая и беспощадная Дэнелла Тефенсен теряет сноровку. Долго же ты меня искала. Подружка.
Последнее слово я выплюнула ей в лицо, чтобы сразу стало понятно, что оно закавычено.
— Ой да брось. Ты такая забавная и милая, когда злишься и боишься за его жизнь. — Медленно подойдя ко мне, она уставилась на мою шею, не скрывая ухмылки. — Я с первого дня знала, куда вы свалили, и кто вам помог, просто, честно, солнышки мои, не до вас было. Столько проблем нарисовалось. А сейчас решила зайти, навестить. Думаю, скучают тут, наверное, голубки мои влюбленные, без меня, пока вьют свое гнездышко, из последних сил веря в то, что они в безопасности, а Дэнелла 'Оттрахай Ее Траурный Гоблин' Тефенсен бесится там в своем мирке от того, что потеряла Славика и Лорушку из поля зрения. Как видишь, я, по-прежнему, в курсе всего и обо всем, даже о том, что пьянящий вкус свободы и текила толкают тебя вопить у шеста.
— И что же это за проблемы такие, которые мешают сделать шаг до чужого мира за своими псами, чтобы вновь вернуть их на поводок? — Я с вызовом смотрела ей в глаза. Страха больше не было. Я находилась на своей территории и слепо верила, что здесь мир не позволит причинить мне и моему близкому вред.
— А вот ты не суй свой красивый носик в это, тогда и никто не пострадает. Даже твой клыкастый хмырь. Я не собираюсь больше сажать вас на цепь. Устарело и стало не интересно за три месяца, это раз. Какие мотивы тогда мной двигали ты не знаешь и поэтому в полной мере судить меня не имеешь права, это два. И, в конце концов, кто я такая, чтобы постоянно ставить палки в колеса истинной любви, какой бы нимфоманской болезнью она ни была, это три. А ты даром времени не теряла, по шее вижу. Совсем опустилась в порок и мрак. Даже не позволяешь себя обратить, чтобы человеком катиться в пропасть и чувствовать нисхождение на смертной шкуре. Что, Лора, регулярные укусы позволяют чувствовать, что он, действительно, с тобой, что я с ним ничего не сделала, что вы свободны и имеете право дышать и быть вместе? Стоило оно того, сбегать, чтобы снова все потерять? Стоило ли три месяца видеть его улыбку, благодарить всех богов за то, что вы вместе, дышать полной грудью? Стоило оно того, чтобы сегодня все потерять, только обретя?
— Я буду биться до смерти. Уйди или умри. У меня ПТСР из-за тебя. Ненавижу тебя! Проклинаю тебя! — По щекам моим струились слезы, осознавая, что-то, что она говорит — правда. Вот он, тот момент, когда я снова потеряю все. И от этого было только больнее. Потому что разъедавший виски вкус свободы я успела почувствовать, успела начать верить в то, что теперь счастье будет длиться вечно. Но кошмары были правдивее. Внутреннее 'я' предупреждало ими, что опасность не миновала. А я так не хотела слушать голос разума… И поплатилась.
— Сядь уже на кровать и прекрати трястись, Лора. В тот момент, когда ты направилась в замок убивать того, кто сейчас очень удачно прячется за хрупкой бабской спиной, дрожа похлеще тебя, именно я тебе внушала остановиться и бросить кол. Бороться с меткой. Ты ни за что мне не поверишь, но я никогда не желала вам зла. Я хотела смерти этой скотине лишь дважды. После убийства Мии, Венири и Кронина и после убийства Дерана. И не говори сейчас, что это было жестоко и необоснованно. А вот то, что случилось потом… Когда-нибудь, быть может, я и смогу тебе рассказать, но не сейчас. А сейчас… Просто хочу, чтобы ты знала. Я — не враг тебе. Я — не враг вам обоим. Признай, что этот год, за исключением моих пинков тебя под дых словами и нескольких инцидентов несанкционированных пыток, нам было весело вместе. А теперь, только мне благодаря, ты вернула себе магию, хороша в рукопашной и владеешь мечом. Разве это ничего не стоит? Разве совсем ничего я для тебя не сделала? Ты не стоишь на коленях, не молишь о пощаде. Ты готова сражаться до последней капли крови за свои чувства. Разве это не то, чему я тебя учила? Это стойкость духа и сила. Можешь ненавидеть меня за пару инцидентов, но, вроде как, все живы, поэтому, может, ты призаткнешься обвинять меня и обсудим твою семью и твое наследие, пока вы мне, любовнички, до зевоты не наскучили? — С этими словами Дэнелла материализовала в воздухе мой меч, которым я тренировалась все последнее время, пока не попалась на цепь и не сбежала. Протянув мне оружие и отметив мой восхищенный прибалдевший взгляд, она улыбнулась. — Я даже с дарами, чтобы вы поверили мне. Я знаю, что ты невероятно прониклась к этому оружию во время тренировок, поэтому отдаю его безвозмездно. А для твоего благоверного у меня другой подарок. Эх ты, князь, не стыдно от одной девки за юбкой другой прятаться? Выползай давай и прими мой подарок, как подобает королю.
Мой муж плавно осадил меня на диван и встал, направляясь к Дэнелле. С мольбой в глазах я схватила его за рукав, пытаясь остановить всеми силами. Но он был непреклонен. Прослыть трусом он боялся, наверное, больше всего на свете, а сейчас был пристыжен и поэтому решил бросить вызов судьбе.
Тефенсен вложила в открытую ладонь Владислава его обручальное кольцо с переплетенными крыльями двух летучих мышей. — Вы так скоропалительно валили, что даже такой реквизит, как кольцо, символизирующее вечность и нерушимость вашего брака забыли. Клеймо с символом Ордена Дракона возвращать не буду. Лепить его уже некуда, полагаю.
Усмехнулась она, и постепенно как-то лед тронулся. Он тоже улыбнулся ей в ответ.
— А теперь, когда нервные дерганья окончены, Лора, пора тебе узнать правду о своей настоящей семье. Я пришла только потому что птичка напела, что трон королевы эльфов ждет свою наследницу, юная Лара Изида Кармина Эстелла Шиаддхаль-Дракула. Это твое настоящее имя, данное тебе при рождении. Дочь Лары Шиаддхаль — принцессы эльфов и Крегина — ее любовника, простого смертного. Тебе было не положено знать, пока ты не раскроешь все свои внутренние потенциалы силы, свою истинную историю, потому что она небезопасна для неподготовленной. Но теперь ты готова. А я и еще одна девушка, которую весьма близко знал твой супруг до твоего появления здесь, тебе ее поведаем. Так что бросай свою экзистенциальную тоску и слушай меня внимательно.
Дэнелла подставила алый бархатный пуфик к кровати и села на него, пока мы, вроде бы выдохнув, сели на постели, сжимая в руке руку друг друга. Этот нервный жест моя подпорченная подружка не смогла не приметить и не одарить лукавой усмешкой. Затем, все-таки настроясь на лад, она начала свою речь.
— А сейчас поднимем руки те, кто знает, кто спас ваши задницы от меня, когда вы чуть не отдали богу души на цепи. Да. Король может не поднимать. И он, и я знаем и уже давно. Это была… — Дэнелла выждала эффектную паузу, затем продолжила. — Твоя настоящая мать, Лора.
— Чего? — Я с непониманием уставилась на нее. Ее речи о наследии, эльфах и их правителях, а теперь еще и намеки на то, что призрачная девушка, которая спасла нас — моя настоящая мать, приводили меня в замешательство. — Какая еще мать? Моя мать, Сара Уилсон, живет в реальном мире, в городе Хартфорд, и даже в момент своей нежной молодости она никогда не была такой изящной, великолепной, прекрасной. Нет. Я не хочу сказать, что Сара Уилсон — уродина… Но… Красота девушки-призрака была… Запредельной.
— Да брось, Лора. Ни один человек не будет чувствовать себя здесь, как рыба в воде, если он принадлежит иному миру. Не удивляешься тому, что тебе здесь все стало легко и так мило, стоило тебе только ступить на эти земли? Не удивляешься тому, что дух самой могущественной ведьмы пятнадцатого столетия реинкарнировался в теле вроде бы обычной студентки Кулинарного института? Не поражает то, что у тебя даже друзей не было во вроде бы твоем мире никогда, и ты чувствовала себя чужой? Даже для семьи. Единственный маяк манил тебя оттуда сюда. Судьба твоя. Твой муж. Который стал важнее всего сущего настолько, что ты позволила себе это показать и дать повод Саре Уилсон кидать тебя под образа… Я тебе еще в свою бытность Киры, посылая в мозг гаденькие картинки расправы над твоим суженым, еще и показала то, что сказала покойной Анне Дракула о том, что твой муж поимел три поколения твоей семьи. Представляешь его и Сару Уилсон? У меня, конечно, дикая к нему антипатия, но я никогда не отрицала, что твой мужик красив и лицом, и телом. Всем, кроме души. Этим тебя и додалбливала во время пикировок, заставляя течь нон-стоп. И вкус у короля отменный. Чтоб его глаз упал на Сару Уилсон… Необходимо было случиться атомной войне, как минимум. Тебя отдали на воспитание Уилсонам, потому что иначе было нельзя, Лора. Томас и Сара — твои приемные родители. А родилась ты здесь. Здесь твой настоящий дом.
Сказать, что у меня отвисла челюсть — ничего не сказать. Одновременно с этим пришла боль, обида, злость и опустошенность. Мой муж и моя условно называемая таковой подруга знали обо мне все, а я - нет. И они скрывали тот факт, что я — подкидыш целых восемнадцать с половиной лет.
— Это касается моей семьи, и почему тогда я узнаю обо всем последней? Как вообще моя мать, если это правда, допустила, чтобы меня воспитывала эта помешанная религиозная фанатичка? Где ее материнский инстинкт был? Где она была все мое детство? Почему я была ей не нужна? — Голос мой дрожал, почти что срываясь в крик.
Взгляд Тефенсен стал омраченно печальным. — Большую часть твоего детства твоя мать была мертва. Как и твой отец. Они стали жертвами ужаснейшей череды событий. Именно от них ты унаследовала те самые качества, среди которых одно непреложное. Погибать за свою любовь, отдавая всю себя. Они были такими же. И умерли ради друг друга, в последние минуты жизни спрятав тебя и твою сестру в реальном мире, чтобы вас не уничтожила коронованная семья эльфов и отец твоего супруга — Валерий-завоеватель. Только вот ты, милая, попала сурово. В семейку Хранителей Баланса Измерений. Сара Уилсон работает на организацию с молодости, и с твоего детства была в курсе о существовании сети других миров. В ее руках было пророчество о воцарении Ночи. Так что никакая твоя приемная мать — не религиозная фанатичка. Она из секты тех, кто пристально следил, чтобы ты никогда не встретилась с любимым и не досталась ему, во имя спасения всех миров. Она была твоим наблюдателем, она присматривала за тобой, начиная с пеленок. Потому что, исходя из пророчества, вы двое и вместе — это просто ка-бум. И именно поэтому она пыталась запретить тебе твою ментальную с ним связь, зная КТО охотится за ее дочерью и зачем. Заставить тебя поверить, что ты поехавшая, что его не существует, что он — грязь, которой стоит сторониться, и тут я с ней абсолютно согласна, было единственной надеждой на то, что ты прекратишь искать его, думая, что ты просто больна. Сара, Нолан и Дэвид Теннант — служители организации Хранителей Баланса Измерений, которые в состоянии менять время, ход истории и память, однако ж не могли поменять пророчество, хоть и старались изо всех сил. Чувствуя, что ты начинаешь отвечать мужу, Сара Уилсон бесилась до умопомрачения, потому что ставила своей несостоятельностью работу всей жизни организации под угрозу. С каждым днем претерпевая все большие провалы, она боялась того, что ее лишат памяти, как тебя после двенадцати и пятнадцати лет, как друга твоего мужа — Гэбриэла Ван Хельсинга. Хранители Баланса Измерений всегда подчищают неугодные им воспоминания в головах людей, когда это ставит под угрозу работу их организации. Когда ты сбежала из дома, ка-бум все-таки случился. Но обо всем позже. Нам пора навестить Милиэль Изиду Кармину Эстеллу Шиаддхаль-Дракула, твою сестричку, которая за чаем расскажет нам подробнее вашу историю.
Не успела я обмозговать тот факт, что у меня есть сестра, а вся моя прежняя жизнь, оказывается, была ложью, в которой мне врали не только родственники, состоя в организации, которая одно время смерти мне желала, но и любимый, зная правду и скрывая ее, я вдруг увидела, как Дэнелла Тефенсен проворно хватает нас с Владиславом за руки, и тут же мир расплывается перед моими глазами белыми бликами искр…

***

Кромешная темнота обволокла нас с головы до ног. Я постепенно открыла глаза, не отпуская руки Дэнеллы. Пространство вокруг нас менялось. А когда тьма рассеялась окончательно, я обнаружила, что все мы трое стоим на яркой зеленой поляне, на которой возвышался шпилями в небо высокий и величественный замок из серой каменной кладки.
Этот замок был выполнен практически по той же технологии, что и наш, выделяясь лишь минимальными различиями в башенках и вензелях. Ну и, разумеется, окраской. Наш был черным… И если я достаточно хорошо знала мужа, я готова была поклясться, что это еще один его дом. Слишком уж чувствовался безупречный стиль в возведении данной конструкции. Его придирчивый, склонный к идеализации и тяге к безупречному вкус.
Владислав обреченно вздохнул за моей спиной. По всему его понурому виду становилось тут же ясно, что он не испытывал никакого желания возвращаться сюда снова, что в очередной раз подтверждало мою теорию о том, что это был его дом номер два.
Двери в замок оказались выполнены по той же технологии, что и наши, посему они отворились перед нами едва мы только возникли на пороге. Следом появился испуганный рыжеволосый и рыжебородый вампир-дворецкий, который тут же склонился перед нами.
— Добро пожаловать, Ваше Величество. Мы очень рады видеть Вас спустя почти что двадцать лет.
На Дэнеллу мужчина не обратил никакого внимания, зато ко мне проявил живой интерес, чуть ли не заставив свою челюсть встретиться с полом. — Ваше Величество, в смысле, королева, то есть, госпожа Милена, когда Вы успели сменить прическу? Я видел Вас всего двадцать минут назад. В любом случае, косички — смелый выбор. Мне нравится.
Мой муж нервно закатил глаза. — Прескотт, хватит нести чушь. Это моя жена — Лора. Позови Милену. Мы пришли с ней поговорить.
Названный Прескоттом дворецкий попробовал что-то возразить, но потом передумал и умчался вон по коридору, который оказался зеркальным отражением нашего, наверх по витой лестнице.
Я повернулась в сторону супруга. — Что это за прикол? Почему он назвал меня Миленой?
Владислав стиснул зубы и крепко сжал мою руку в своей. — Бабочка, ты только не злись…
Смерив его холодным взглядом, я с шумом выдохнула. — Мне это уже не нравится. Так начинаются все беседы о предательствах…
Сказать что-либо еще я просто не успела. По лестнице нам навстречу спускались трое. Девушка, одетая в алое бархатное платье, с каштановыми волосами, увенчанными золотой короной и уложенными в высокую прическу, лет семнадцати на вид, девушка чуть постарше с длинными иссиня-черными волосами и изумрудными глазами в золотом и дворецкий Прескотт.
Королева этого мира, Милена, подняла на нас взгляд, и челюсть, на сей раз моя, чуть не встретилась с полом. Я смотрела точно в зеркало. Эта девушка была как две капли воды похожа на меня. Я встречалась с явлением доппельгангеров в моей жизни уже дважды. Девушка с фото тысяча четыреста сорок второго года, Маргарита Ланшери, была моей точной копией. Моя покойная (стыдно о таком говорить, но ведь это была правда — что меня нисколько не печалил факт смерти этой испорченной психопатичной девицы) дочь, Анна Эронауэр, в девичестве Дракула, также была вылитой мной за исключением цвета глаз. И вот. Третья. Точная копия. Доппельгангер. Одна была оригиналом меня. Исходником, реинкарнацией которой я являлась на данный момент. Другая унаследовала внешнее сходство со мной, потому что была моей дочерью. Какое отношение ко мне имела Милена я пока не имела ни малейшего представления. Словно угадав ход моих мыслей, Владислав опечаленно выдохнул.
— Лора, познакомься с королевой этого мира, Миленой Марией Джейкобс-Дракула, урожденной Милиэль Шиаддхаль. Она — твоя родная сестра, и близнец, по совместительству. Она появилась на этот свет всего через пару минут после тебя. Я знаю об этом, потому что помогал Ларе Шиаддхаль, вашей родной матери, подарить вас обеих этому миру, принимая роды.
— Чего? — Я обернулась, окинув полыхающим взглядом ярости супруга. — Джейкобс-Дракула? У тебя совесть вообще есть, двоеженец чертов? Я, значит, страдаю и умираю из-за тебя. Я душу тебе вручаю. А ты что? Я уже не буду любовниц упоминать. Девочек на одну ночь. Но какого Дьявола, ты мне ответь. Ты состоял в связи с моей матерью, как утверждает Тефенсен. Ты ставил раком нашу дочь в нашей же ванной. Теперь ты еще и, оказывается, женат на моей сестре. Ты на всех девушек худо-бедно похожих на меня кидаешься?
Дэнелла уже собиралась что-то сказать, но тут брюнетка в золотом платье проворно слетела с лестницы и кинулась на шею моему мужу с горловым криком. — ПАПКА ВЕРНУЛСЯ!!!
Приложив палец к виску, я отвернулась к Дэнелле, тяжело выдыхая. — Я сейчас точно здесь все и всех разнесу. Зря я его не убила, пока метка черной была.
— Я тебе предлагала тысячу раз, а ты отказывалась. — Неумолимо пожала плечами Тефенсен. — Живи теперь с подлым, двуличным, но красивым. Отвергла мальчишку Аарона, сбежала. А он до сих пор тебя забыть не может. Вот так-то. Уже двух хороших мужчин, юного Виллипета и Джорджа Ласлоу, послала к чертям собачьим ради лицемерного воронья. Огребай теперь и не жалуйся. Хочешь рокового мужика, терпи с ним вместе тысячу баб, будучи тысяча первой. И Аарон, и Джордж неиспорченными были. Ты была их первой и единственной. А что ты ждешь от того, кто получает удовольствие, стегая девку, как сидорову козу? Он хочет иметь все. Да побольше.
Мои препирания с Дэнеллой прервала юная дочь Владислава и Милены, которая тепло обняла меня, назвав тетей. Девушка представила себя, как Фрейю Дракула, и я невольно обняла ее в ответ. Ни один ребенок не виноват в грехе своих родителей. Регину этого мира, как я поняла по ее взгляду и осанке, мне винить было не в чем.
Все это время Милена стояла неподвижно, нервно сжимая руку Прескотта в своей. Я даже мысленно улыбнулась. Отношения между королевой и дворецким, второй так называемой семьи моего гиблого изменника, мне напоминали наши с Робертом. У себя дома я, действительно, могла положиться только на дворецкого. Да на Амбердо Андерсена. Остальные были лгунами и предателями.
Наконец, Милена подала голос, заставив меня снова вздрогнуть. Я точно слышала себя со стороны.
— Не волнуйся ты так, сестренка. Он остался тебе верен, по крайней мере в отношении меня. Меня он отыскал первой и провернул игру-репетицию, перед тем, как начать с тобой. Из двух близнецов не я оказалась Маргаритой Ланшери. Дух могущественной ведьмы пятнадцатого столетия взял сосуд первенца, хотя внешне мы абсолютно идентичны и ей, и друг другу. Но мне повезло меньше. Отыскав меня, он решил жениться. Мы с ним обосновали наш мир, став его королем и королевой, завели семью. Но жили мы всего лишь год вместе, пока он перебежками спасался от охотников. И пока нагло убеждал меня в том, что именно я — Маргарита, его судьба и вечность, а ведь все это время дух ее обитал в теле бедняжки-студентки Кулинарного института. Ты, право, так убога. Я хотя бы более престижный, Юридический университет окончила. Но как только мой муж напал на твой след, его не осталось в моей жизни. Погнался за тобой, женился, и за все двадцать лет первый раз явился сюда, напрочь забыв на все это время обо мне, детях, нашем мире и обязанностях короля. Твоя реакция мне более чем понятна. Ты обо мне даже не знала, хотя я знала о тебе все. Я же была столь мелкой и незначительной для него, что он решил обо мне даже не говорить. Твои спутанные чувства мне понятны, сестра. А вот чем он думал, притаскивая сюда своего лютого врага и ту, на которую променял меня, это вопрос. Он меня вообще ни во что не ставит. Нам с Фрейей и остальными только лучше без него. Зачем он вообще возвращается. Это вопрос без ответа.
Смерив моего и своего мужа яростным взглядом, она окатила волной презрения и Дэнеллу, и меня. Тем временем, я выдыхала. Все-таки, наверное, зря я сорвалась на мужа, если с момента, как я прибыла, он ни разу даже не навещал свою вторую семью… Значит, я была ему дороже этой Милены. Сейчас я посмотрела на него даже с некой теплотой, ибо подобное не могло не радовать.
— Милли. Прекращай визги. Не любовь всей жизни эльфийских принцесс-двойняшек привел одну из них ко второй, а я. Так что, будь добра, налей нам чаю, пока твои клыки еще держатся в челюсти.
— Тебе права голоса вообще не давали. — Озлобленно прошипела Милена, оскалившись и воззрившись на нас яростным взглядом своих багровых глаз. — Ты не заслуживаешь жить после всего, что делала с моим мужем. Быть может, мы с ним и не вместе, и любит он моего доппельгангера, но это не значит, что я его забыла или разлюбила. Поэтому, гори в аду, сука драконья. И проваливай. С сестрой и мужем я разберусь сама.
— Ах ты ж дрянь. — Дэна рванулась к Милене, выпуская в ее сторону знак 'Игнификато', который, на удивление, словно столкнувшись с невидимым барьером, тут же погас.
— Твоя магия не причинит вреда создательнице мира, в котором ты находишься. — Презрительно скривила губы Милена. И допустила оплошность. Потому что, в мгновение ока, оказавшись с ней рядом, Тефенсен схватила ее за горло и подняла вверх над собой.
— Значит, будем действовать по старинке. — Осклабилась в ответ девушка-дракон. — Окажешь немного радушного приветствия для меня и Лоры, или мне включать фантазию и думать, как причинить боль вашему с сестрой возлюбленному? Лора знает, что воображение у меня весьма насыщенно-психопатическое, и ради него я могу провернуть такие пытки на его шкуре, которых еще в мире не придумали. Вы — сестрички Шиаддхаль, им одержимы до умопомрачения. Вас заставить что-то сделать, достаточно мне имя его произнести. Ну что? Так и будешь вести себя, как сука, и тогда я приступаю к обещанному?
Как-то резко побледнели больше обычного и Прескотт, и Фрейя, и Милена, и тот, на кого был направлен по адресу план расправы, и даже я. Я медленно закрыла мужа собой. Дэнелла, обернувшись, только фыркнула. — Дуры. Иногда мне стыдно за себя, что принадлежу к сопливому розовобантиковому бабскому миру.
Получив пощечину от Милены, Тефенсен приложила руку к щеке, от неожиданности выпустив девушку. Я, Прескотт и Фрейя широко раскрыли рты, ожидая кровавую баню. Никто до сих пор не осмеливался бить Дэну по лицу. Поняв, что она натворила, и что в воздухе повис запах угрозы, готовый вот-вот вылиться в кровопролитную бойню, Милена затравленно оглянулась на нашу разношерстную компанию.
— Лора. Владислав. Добро пожаловать. Прескотт, накрой дорогим гостям в столовой. У нас чаепитие. Кровь для меня и короля. Сестре, я отсюда чую, что она человек, чего-нибудь из сладкого. Госпоже Тефенсен объедки недоеденного последними моими гостями.
Придав себе отрешенный и деловой вид, Милена кивком головы указала нам подниматься по лестнице со словами. — Нас ждет очень долгий разговор…
Фрейя, откланявшись, пожелала нам приятного аппетита и удалилась к себе. Прескотт, окончив возиться со столовыми приборами и пищей, ретировался чуть позже дочери моего мужа.
За столом в столовой на пятом этаже мы собрались четверо. Королева этого мира уселась во главе стола на кожаное кресло ручной работы с витиеватыми подлокотниками, указав нам на широкий и белоснежный диван.
Мы с Владиславом уселись, откинувшись на спинку дивана, а Тефенсен отказалась садиться и встала за нашими спинами, один раз для проформы садистски схватив моего мужа за волосы и, с полминуты вцепившись в конский хвост, забранный заколкой-невидимкой, все же отпустила, демонически усмехаясь. — Спинку ровнее, королек. Не сутулься. Твои сестрички-близняшки смотрят на тебя обе такими взглядами мечтательно-вожделенными сейчас, пока ты втайне думаешь о том, что на троих, пожалуй, было бы весело. Пока обе целуют тебе ножки. Не расслабляйся тут у меня, скот. Твой кошмар все еще здесь. Убью-ю-ю.
Последнее слово Тефенсен пропела почти что елейным голоском. Но улыбалась она лишь до тех пор, пока я не огрела ее по блудной руке своей с размаху. Стиснув зубы, девушка-дракон отвесила мне невидимый для Милены подзатыльник.
Королева этого мира разлила по бокалам вино и кровь и обворожительно улыбнулась нам.
— Дорогой муж. Дорогая сестра. К тебе, как и ко мне должна постепенно возвращаться память предков, которая расскажет о минувших событиях… Но раз уж этого не произошло пока, и я полагаю лишь потому, что участнице пророчества о воцарении Ночи, по мнению Хранителей Баланса Измерений, не положено знать правду о своем прошлом, ибо это невыгодно для них по одной из известных только им причин… Тогда слушай то, что у меня есть тебе рассказать. Так как я — не Маргарита Ланшери, меня ограничение высших не коснулось, и ко мне вернулась память предков, сложив всю историю в единую мозаику. Наши родители, Лара, были мучениками, которых во всей сети миров волшебных причислили к лику святых…

***

Давным-давно, на границе мира мертвых и живых обосновалось место, которое и люди, и эльфы называли Благодатной Долиной, ибо был это счастливый, цветущий край, край умиротворения и пик света, в земли которого никогда не являла свой суровый и морозный лик зима.
С давних и незапамятных времен в краях Благодатной Долины поселились королевские династии эльфов — детей природы, что правили народами тех земель по правде и справедливости, а те, в ответ, платили им благодарностью. Красота каждой новой королевы превосходила и затмевала собой красоту предыдущей.
С начала тысяча трехсотых годов в Благодатной Долине воцарилась королевская династия эльфов по фамилии Шиаддхаль. Женщин неземной красоты, невероятно сильных, властных и волевых. Отличительной чертой рода было то, что каждая из этой королевской династии имела невероятного цвета изумрудные глаза — цвета живой и трепещущей энергии природы. Девы Шиаддхаль были так прекрасны собой, что все мужчины теряли головы и мечтали хотя бы раз коснуться этих воздушных, ослепительных и хрупких красавиц. Но были у этих волшебных созданий и враги. Злобные твари ночи. Не-мертвые. Живые мертвецы. Вампиры.
Кровь эльфов издревле влекла кровожадных ночных существ. И если человеческая кровь их насыщала и давала им жизнь, эльфийская же была для них божественной неземной амброзией. Также она вскрывала все пороки проклятых душ. Множество эльфиек, даже из рода Шиаддхаль, благодаря невероятному вкусу своей крови, становились жертвами вампиров и погибали. Еще больше девушек королевской династии были изнасилованы и только потом обескровлены, ибо душ у живых мертвецов никогда не было. Они желали брать то, что хотели. Любой ценой. Дабы защитить и обезопасить юных дев, их родители окружали их гвардией телохранителей, одновременно с этим строя Цитадели. Имея договор с магами и колдунами тех земель, эльфы заключили с ними сделку. В обмен на неограниченное использование магии в королевских землях детей природы, колдуны связывали энергетику жизни каждой новой королевы с Цитаделью, возведенной в ее честь. Таким образом, если юная королева погибала от рук вампира или по какой-то другой причине, не имевшей отношение к старости, а ее приносили в Цитадель, девушка возвращалась к жизни, а башня теряла заряд своих воскрешающих свойств. Воскресить королеву ее собственная Цитадель могла лишь единожды. Да и то не окончательно. Зависнув на грани между жизнью и смертью, дева теряла цвет своих волос и становилась совсем седой до самого своего конца.
В тысяча триста тринадцатом году первая королева из рода Шиаддхаль по имени Алана создала совет семерых, в который вошли ее самые близкие соратницы, которые признали Шиаддхаль абсолютной монархией для эльфийского народа. Связавшись с тайным Орденом Хранителей Баланса Измерений и заручившись его поддержкой, от Хранителей Архивов совет получил древнюю Книгу Судеб. Книга эта обладала тайной силой. Она сама собой писала историю древнего рода эльфов и владела способностью признать королевскую кровь Шиаддхаль в тех, кто бежал от судьбы, престола и предназначения, или же в незаконнорожденных дочерях рода сего. Спустя шесть с половиной веков к власти пришла королева по имени Изида Шиаддхаль. От времени повествования отступая в прошлое, произошло это порядка шестидесяти лет назад.
Уже к времени начала правления Изиды династия получила право управления Благодатной Долиной за счет мудрости королев, их справедливости и доброты. Обладая такой движущей силой, как сострадание и сочувствие своим подданным, королевы Шиаддхаль настолько зарекомендовали себя с хорошей стороны, что ни у одного из жителей Благодатной Долины даже мысли не возникало о свержении власти династии или допущении войны. Долина процветала и благоухала, как в четырнадцатом веке, при королеве Алане, так и уже в двадцатом, при пожилой к этому времени, но не потерявшей стати, высокой, седовласой и зеленоглазой Изиде, которая проявила себя в качестве самой мудрой из рода Шиаддхаль. При ней совет семерых возглавляла вечно молодая, высокая и темноволосая эльфийка по имени Айнид Глайн, которой исполнилось уже порядка семисот лет. Она была единственной из всех эльфов, кто застал правление Аланы. Остальные же были смертны и жили не дольше обычных людей. Около восьмидесяти-девяноста лет…
Не лишним будет упомянуть, что Айнид, владея бессмертием и вечной молодостью, состоя в совете еще при королеве Алане, правда, не в качестве возглавляющей его, была столь своенравной, что чтобы заставить ее прислушиваться к чужому слову, необходимо было принудить Вселенную вращаться против своей оси. И уже о многом говорило то, что Изиду она слушалась всегда и во всем, потому что мудрая Шиаддхаль имела безусловный авторитет и заслужила непоколебимое доверие не только всех народов земель Благодатной Долины, но и самой Айнид… Помимо этого, в совете не менее важную роль играла Беатрисса Мерильдо, паж, избранный Книгой Судеб. Все дело в том, что своенравный реликт позволял себе слушаться и открываться далеко не каждому, делая выбор из совета семерых в пользу лишь одной эльфийки. В двадцатом веке эта честь выпала леди Мерильдо.
Возраст же сорока лет для королевы был критическим. В этот период жизни каждая эльфийка обязана передать трон дочери. Была в этом еще одна особенность. Какого бы мужчину ни выбрала королева эльфов этой династии, в роду все равно рождались одни только девочки. Своеобразное проклятие рода Шиаддхаль, восходившее корнями к глубокому прошлому, в котором, как говорилось в книгах, мать первой правительницы, Аланы, сотворила немыслимый грех, состоя в порочной связи с вампиром после рождения дочери. За это и она, и все ее потомки понесли на своих плечах тяжкий крест невозможности дать жизнь мужскому поколению.
Изида, которой уже исполнилось сорок два, растила свою единственную надежду на светлое будущее Благодатной Долины — восемнадцатилетнюю дочь Лару. Оставалось всего полгода до того момента, как юная Лара Шиаддхаль должна была унаследовать престол от матери, разделив жизнь с достойным и знатным претендентом на трон из цыганского племени. Так как в королевской династии из-за проклятия, понесенного родом, не рождалось сыновей, короля выбирали либо из эльфов, либо из знатных и достойных людей. И горе было той из Шиаддхаль, кто посмотрит в сторону обычного крестьянина. Такая связь, связь с простолюдином, могла окончиться смертной казнью и для принцессы, и для ее возлюбленного. Так и Лара Шиаддхаль, обреченная выходить замуж не по любви, стала против воли невестой бессмертного короля всех цыган, по имени Валерий-завоеватель.
Выполняя на этой земле святую миссию уничтожения того, кому он дал жизнь в тысяча четыреста двадцать втором году — князю Владиславу III Цепешу, отринувшему эту жизнь и заключившему сделку с Дьяволом в обмен на вечное влачение во тьме в качестве бездушного монстра и исчадия ада в тысяча четыреста шестьдесят втором, Валерий-завоеватель не мог умереть, пока не сотрет с лица земли чудовище, которому дал жизнь. Объединение с эльфами под их короной гарантировало Валерию-завоевателю их протекторат в священной войне против живых мертвецов, а эльфам — силы бессмертного короля цыган, позволявшие покончить с проклятыми детьми ночи, вампирами, раз и навсегда. Покуда священная миссия Валерия-завоевателя в войне против собственного же сына не была завершена, он был обречен жить и скитаться по земле долгую целую вечность, не обретая покоя. В этом было проклятие самого Валерия-завоевателя за тяжкий грех. Грех порождения того, кто стал сущим проклятием земель Благодатной Долины и мрачной тенью из пророчества о вечном воцарении Ночи для всех существующих миров…

@темы: Трансильвания: Воцарение Ночи 2016

13:41 

Глава 16 - Фаза переломного момента

Ветром коснуться б румянца ланит, Уст целовать твоих пьяный фарфор, Море в груди моей буйной шумит, Волны уносят мой дух на Босфор.
ГЛАВА 16 — ФАЗА ПЕРЕЛОМНОГО МОМЕНТА

Вонзая в спину нож,
Былое уничтожь.

Я подошла к апофеозу, достигнув апогея. Да, в каком-то смысле то, что с нами было на поляне у озера вполне себе имело право называться наивысшей точкой, пиком моей жизни. Теперь же — сцена прославления героя, завершающая драматический спектакль. Мы, и я, в частности, хотя, пожалуй, я говорила только о себе, достигли того момента в нашем бытие, когда нам положена награда. О какой награде идет речь, наверняка, спросите вы. О смерти. Смерть — единственная награда за все, что дается в жизни. Награда за счастье, за любовь и даже за жизнь. Потому что, как бы силы свыше ни хотели, чтобы ты получила счастье и любовь, а избранные люди, возомнившие себя сверхлюдьми, заберут у тебя все, чем ты дышишь. И тогда смерть начинает казаться достойной наградой, завершающей нелепую череду бесконечных дней. Ради чего все это? Я не знала, ради чего жила дома. Сбежав и отыскав Владислава, перебравшись сюда, я поняла, для чего живу. Я полной грудью дышала любовью, и мне больше ничего не было нужно. Но завтра… Завтра Дэнелла Тефенсен заберет мою, аллегорически выражаясь, душу. Да и есть ли она, душа эта? Право, даже смешно. Говорили, что вампиризм ее отнимет. Но вот я стою здесь, полумертвая от боли 'nina matada', как меня назвал пару жизней назад мой психоаналитик, Мистер Нолан, пережив обращение в вампира и обратно в человека, все еще с душой, и понимаю, что с завтрашнего дня, когда метка станет черной, я превращусь в свой худший кошмар, став угрозой человеку, которого любила. Единственному человеку, которого любила. Аарон Виллипет был прав. Я ожесточилась и записала всех в список врагов. Я возненавидела весь мир, чтобы его любить сильней.
Но вот наступил момент триумфа и прославления. Я буду прославлена своей наградой. Смертью. И тогда завтра не наступит, тогда мне не будет необходимости просыпаться для того, чтобы знать, что именно завтра мне придется покончить с любовью всей моей жизни, потому что метка Хранителя Архивов возьмет под контроль мое сознание и обратит меня против живых мертвецов раз и навсегда. Без всяких привилегий к тому, кого знаю восемнадцать лет. К тому, кого любила три жизни подряд. Я медленно обернулась и кинула взгляд на петлю, закрепленную на крюке, за коим-то делом ввинченном в потолок. Я, действительно, была таким кризисным и нелепым человеком. В период, когда окончила Институт и ЕЩЕ была человеком, в момент кризиса я сбежала из дома. После обращения в моменты кризиса я жрала людей, разрывая им шеи на лоскуты, и отрывала головы. А когда я УЖЕ стала человеком, без пяти минут Хранителем Архивов, мой кризис приобрел внешний вид закрепленной в потолке петли. Когда я была готова покончить с собой, отравившись ядом 'VW', Симфония Безумия Грига была на грани, подойдя к своему логическому завершению. И вот она окончилась резким и окончательным взрывом нот, когда я приготовила себя к перелому шейных позвонков с помощью веревки. Ужасный я человек. Но как иначе спасти того, кто значил больше жизни, от самой себя? Все верно. Были правы все. И вы, и внутреннее 'я', и даже подсознание. Никак.
Я медленно поставила ногу на стул. Затем вторую. Нацепила петлю на шею. Не зря я говорила, что он — мое дерево висельника и веревка. Наконец-то, он ими стал.
В последний раз я вспоминала губы и руки любимого мужчины, его глаза. Ремень, на котором он удавливал меня. Веревку, которой я удавливала себя сама в саду Ласлоу, чтобы помнить о нем.
Все опротивело в этом убогом существовании. Все было омерзительно до рвоты от зловонных миазмов, которые источала моя жизнь. Будет больно. Я знала. Знала так же, что сейчас моим палачом будут не его руки. А это, вдобавок, еще и горько. Хотя бы, я успела попрощаться, встретившись с ним там, у озера. Сердце начинало истерически подвывать от мысли, что последний раз вижу эти глаза, вызывая их в воображении, а не в действительности. Но… Если не повеситься сейчас, малодушно пожалев себя или возжелав попрощаться еще раз, можно опоздать. Метка почернеет, и тогда все для меня будет кончено. Только иначе. Что ж. Земля, прощай. В добрый путь. Я иронично улыбнулась, вспоминая эти волшебные слова из русскоязычного мультика о Летучем Корабле, и вышибла ногой стул из-под себя. Абракадабра…
— Аарденто! — Громкий, полуистерический возглас, и мое тело напару с веревкой некрасиво и неприятно обрушилось на пол за пару секунд до того, как шейные позвонки были готовы сломаться. Чья-то сильная рука схватила меня за шкирку и, словно нашкодившего котенка, потащила по полу до стены. Затем Дэнелла Тефенсен вжала меня в каменную твердь, держа рукой за горло, подняв выше своей головы. Я беспомощно махала ногами в воздухе, пытаясь освободиться, но, на поверку, это оказался абсолютный мартышкин труд. Тогда я почти прошипела сквозь полупридушенное горло. — Ну-ка быстро опусти меня на землю.
— Зачем? Еще секунда, и ты бы висела в воздухе без моего участия, значит, тебе и так неплохо. — Презрительно скривилась она, хотя, в ее глазах мелькнуло какое-то доселе незнакомое даже, наверное, для нее самой чувство. Страх. Она не на шутку испугалась за мою жизнь. Хотя, никогда бы в этом не призналась вслух. Слабости для Дэнеллы Тефенсен были позором. Что ж, на этом можно было бы играть и этим можно было манипулировать. В конце концов, не одной ей держать меня на коротком поводке. Я мрачно усмехнулась. Шах и мат, сучка. Значит, чего-то ты все-таки боишься. Смерти своей подруги…
— Вот как значит. — Процедила она сквозь стиснутые до зубовного скрежета челюсти. — Лучше подохнешь, чем даже на секунду допустишь мысль о том, что станешь для него, для единственного и неповторимого, угрозой после того, как примешь мою силу? Тряпка. Половая тряпка своего короля. Видимо, мне никогда не сделать из тебя человека. Зачем я все еще стараюсь? Ты — отработанный материал. Сломанные мозги ведь невозможно починить.
Дэнелла откинула меня от себя на пол. Я только глубоко вздохнула от резкой боли, схватившей меня за лодыжку. Похоже, что сучка повредила мне ногу, швыряясь мной, словно тряпичной куклой. Я сплюнула ей под ноги. — Это мой тебе ответ на все, Тефенсен. Даже расшифровывать смысла не вижу.
Дэна взбешенно покачала головой и, развернувшись вокруг себя, с размаху ударила рукой о стену, вскрикнув. — Я НЕ МОГУ БОЛЬШЕ ТАК!!! КАКАЯ ЖЕ ТЫ ВСЕ-ТАКИ УПРЯМАЯ!!! БОГИ!!! ДАЙТЕ ЕЙ ХОТЬ НЕМНОГО МОЗГОВ!!! БЕСТОЛКОВАЯ ИДИОТКА!!! ДУШУ ИЗ МЕНЯ ВСЮ ВЫТРАВИЛА СВОИМ ВАМПИРСКИМ УБЛЮДКОМ!!!
Дэнеллу трясло от бессильной ярости. Она вдохнула и закрыла глаза, мысленно считая до десяти. Затем открыла. Зеленая радужка глаз значительно потемнела. Она была на грани.
— Слушай меня сюда внимательно. Во-первых, даже если бы я и хотела вернуть тебе твои испорченные прогнившие и пропахшие тухлецой отношения с этим мрачным порочным недочеловеком, потому что ты уже высосала из меня все живое и все благое, чего я тебе желала, я не могу. А во-вторых, живи, мать твою Сару. Превращение в Хранителя Архивов — не конец абсолютно всему. Метка тебя контролирует, но ты получаешь и всю силу, необходимую для того, чтобы существовать в качестве Хранителя Баланса Измерений. И тогда. Да. Ответ на твои молитвы. Ты обретешь силу, которая позволит тебе создать свой собственный мир, свалить с глаз моих долой и жить, как тебе захочется. Я могу даже закрыть для тебя вход в наш мир, если ты до смерти боишься, что причинишь ему вред. Начнешь сначала. Без страхов и борьбы мотивов.
— Не этого я хочу, понимаешь. — Я бессильно опустила голову на сплетенные пальцы рук, даже не пытаясь встать с пола, потому что боль в лодыжке все еще затрудняла дыхание.
— Куда бы деться, страдалица ты наша. Твою в Бога мать!!! Не этого она хочет! Знаю я, чего ты хочешь. Только недавно в зарослях осоки наблюдала за тем, чего ты хотела. Прикрывалась спасением жизни любимого, а верить тебе ведь абсолютно нельзя. Какую угодно отыщешь причину, лишь бы подостлаться под него. Живи с чем есть. Чего дают. Иного выбора ни у тебя, ни у меня нет. Дорастешь, тогда поймешь, что к чему. Пока же в тебе играет комплекс леди Капулетти, которую все, злые и нехорошие, неволят, с тобой невозможно даже конструктивно диалог вести. Все. Хватит с меня. По горлышко. Выходи на улицу. У нас с девочками небольшое шоу. Отвлечешься. И не смотри так на свою ногу. Нет там никакого перелома. Просто растяжение.
На выходе Дэнелла с силой хлопнула дверью. Потом, по всей видимости, вспомнила, что с внутренней стороны пещеры мне ее не открыть, и прошла проверку системы идентификации и сканирования, совсем неизящно выражаясь в мой адрес. Оставив злополучную дверь полуоткрытой, она, наспех, удалилась.

***

Приняв осознанное решение прекратить себя жалеть и сопротивляться до конца внушению метки, я собрала волосы в хвост, надела серый тренировочный костюм и вышла из пещеры, испытующе окидывая взглядом собравшихся на поляне. Кроме Дэнеллы в уютном кругу собралось еще пять девушек. Все они мне были лично знакомы. Они, как и я, прибыли в наш мир из реального, человеческого. И их сюда привели, как и меня, их парни или мужья — вампиры. Селеста, Мифида, Анна-София, Элеостар. И, самое главное, что удивило меня больше всего остального, среди них была самая близкая подруга нашей семьи, свидетельница с нашей с Владиславом свадьбы — Каролина. Та самая Каролина, невеста Моргана. Блондинка выглядела иначе. Уверенной в себе, горделивой, подтянутой и… Румяной. Все присутствующие девушки были вампирами. Ранее… Но, похоже, что Дэнелла проделала с ними то же, что и со мной. Перетащила через границу с миром без магии и вернула обратно. Как души, не принадлежавшие этому миру, пересекая черту, они снова вернулись в состояние, в котором пребывали до обращения…
Девушки перешучивались между собой весело и беззаботно. Я решила попытаться влиться в коллектив и подошла поближе.
— А вот и наша Кори. — Радостно воскликнула Дэнелла Тефенсен и, подскочив ко мне, обняв меня за плечи, силой втолкнула в кружок экс-вампирш. — Наша девочка пыталась повеситься из-за своего вампира, но я ее спасла. Теперь она среди нас, и мы ей покажем, что есть жить правильно.
Девицы окинули взглядом с фанатичным блеском золотовласую девушку в кожаных брюках и топе на тонких бретелях салатового цвета, а затем воззрились на меня. Я чувствовала себя неуютно под их придавливавшими к земле взорами. В них читались насмешки и плохо скрываемое презрение.
— Вперед, Кар. Сначала ты. — По-прежнему улыбаясь, елейным голоском пропела Тефенсен, все еще, и я не понимала, почему, не отпуская моих плечей из своего цепкого захвата.
Каролина сделала шаг вперед и оказалась в центре нашего узкого круга из семи человек. В руках у нее болтался холщовый мешок, насквозь пропитанный кровью, а на плече светилась спокойным оранжевым светом литера 'K'. Каролина стала претенденткой на роль Хранителя Архивов. По всей видимости, потому что я не справилась. И потому что она, как и все собравшиеся, была, так скажем, 'потерянной' для мира, имела грех за душой — отягощенное прошлое, по мнению Хранителей Баланса Измерений, в виде отношений с вампиром.
Улыбнувшись Дэнелле открытой широкой улыбкой, Каролина развязала мешок и вытащила из него за волосы окровавленную голову Моргана, вытягивая руку вперед и поднимая эту голову высоко над собой и всеми присутствующими под бурные аплодисменты Тефенсен и четырех других девушек.
От шока я взвизгнула и тут же зажала рот рукой. Остекленевшие глаза темнокожего юноши смотрели в пустоту, из передней челюсти, выехавшей вперед, торчали острые клыки. Голова была залита кровью. Я отвернулась, более не в силах глядеть на это, едва сдерживая рвотный позыв и глубоко дыша. Дэнелла тем временем подошла к девушке, взяла ее за руку, высоко поднимая их сцепленные ладони вверх. Затем Каролина опустила голову своего бывшего жениха на землю, и Тефенсен поставила на нее ногу.
— Так будет с каждым вампиром во всех мирах. Дорогая, ты — просто прелесть. — Широко от души улыбаясь, Дэнелла обняла Каролину, не снимая ноги с черепа убиенного Моргана.
Этот юноша был моим другом. Став вампиром, он не лишился, однако, своей души и человечности. Он организовал в нашем мире два приюта. Для бездомных детей-сирот и для животных. Он обожал животных. Он писал музыку, был эрудированным, умным, веселым, искрометным парнем, всегда оптимистично относившимся к жизни и не унывавшим. В мире было не отыскать человека добрее и справедливее этого вампира. А потом он влюбился в человеческую тварь из моего мира…
Когда-то я с завистью смотрела на их пару. Она казалась мне безупречной. Каролина и Морган не ссорились. Все у них было гладко. Не то, что у нас с Владиславом. Буйный темперамент. Буйные скандалы. Но, по всей видимости, почти плохо — это норма. А слишком гладко — подозрительно. Когда люди живут, принимая друг друга с ангельским смирением, потом дело заканчивается ударом в спину и ногой на черепе умершего.
Я окинула Каролину взглядом, исполненным презрения. Тысячи лет живя и искупая грехи, ей и на одну треть никогда не стать таким человеком, каким был Морган.
Со слепым раболепным поклонением черная вдова смотрела на мою наставницу, а я, из последних сил сдерживая слезы, удерживала себя от того, чтобы не рвануться и не оторвать Каролине голову голыми руками, бросив в пыль точно так же, как она поступила с моим лучшим другом.
Следом за Каролиной и остальные девушки развязали свои мешки, вытаскивая кто из них голову своего мужа, а кто — бойфренда. Боль резала меня без ножа по живому. Я отметила, что у каждой из здесь присутствующих были метки Хранителя Архивов. У Селесты, Мифиды, Анны-Софии и Элеостар. И все они были оранжевыми. Девушки убили своих любимых по своей воле. Метка их не толкала совершить подобное злодеяние. Они просто хотели выслужиться перед Дэнеллой Тефенсен и получить силу. В буквальном смысле пройдясь по головам. Окинув взглядом сейчас этих, с позволения сказать, девушек, я поняла, что больше людей в них я не вижу. Сколько было баек о том, что вампиры - зло, твари ночи, выродки и убийцы, не заслуживающие того, чтобы быть частью цивилизованного общества. Как тогда назвать тех, кто отрезал головы своим близким, чтобы получить силу, мощь и власть?..
Воздев головы к небесам, девушки хором произнесли. — В очищении от греха — сила. В очищении от пороков — благодать. Да здравствует Дэнелла Тефенсен! Да здравствуют Хранители Баланса Измерений! Мы очистим эту землю от проклятия вампиризма. Долой вампиров! Смерть гнусным созданиям ночи!
Я отвернулась от них и направилась к пещере. Достаточно я наблюдала за всем этим бесчинством. Если я сейчас же не покину этот злополучный кружок, где даже земля пропиталась кровью моих друзей, я точно перебью всех этих сук к чертям собачьим.
Но моему желанию свалить куда подальше не дали претвориться в жизнь. В пару шагов Тефенсен настигла меня и развернула назад.
— Далеко собралась? Нет уж, солнышко, я не позволю тебе уйти. Ты будешь стоять и смотреть на все, что здесь происходит. Я говорила, что за предательство накажу тебя безжалостно. А ты все равно подставила меня, потеряв невинность. Значит, сейчас мы с девочками пройдемся по твоей, так называемой душе, грязными ботинками. Это только первый акт шоу. — Насильно вернув меня в круг черных вдов, она улыбнулась им самой очаровательной улыбкой. — У милой Кори контрадикция мотивов. Видите ли, ее чувства слишком гипертрофированны. Извините нашу девочку. Ей стало плохо. Она решила уйти.
Выпнув меня в центр круга, Дэнелла заставила меня практически нос к носу столкнуться с Каролиной. Я яростно прожгла ее ледяным взглядом. — Как ты посмела, тварь?! Он любил тебя. Как ты могла так поступить с ним? Как у тебя совести хватает теперь спать по ночам и стоять здесь так невозмутимо, с мыслью о том, что ты — эпицентр всея Вселенной?!
Каролина только улыбнулась. — Не беспокойтесь за мой сон, Ваше Величество. Он спокоен и тих, потому что я больше не проклята. Это минимальное из того, что я могла сделать для госпожи Тефенсен за ее дар — принести ей голову твари ночи, которая превратила меня в чудовище, сломав мне шею. Вся моя прошлая жизнь — порок. И отреклась от этого порока я, абсолютно не испытывая ни терзаний, ни сомнений, ни угрызений совести, ни малейшего сожаления. Жаль, что тебе, Лора, так и не хватило сил очиститься. Ты — грешница. Сочувствующая кровопийцам. Ты ничуть не лучше их. Покончить с Морганом оказалось не так и сложно. Ублюдок дремал, не чувствуя подвоха и доверяя мне. Отделить ему башку от тела не составило никаких проблем. Три удара серебряным мачете и никаких чувств. Словно курицу распотрошить. А затем я вдохнула воздух свободы. Как знать, если убить вампира так просто, может следующим моим успехом будет разделывание мерзостной, гнилой, погрязшей в пороках туши твоего ненаглядного Ворона?
Я занесла руку и уже приготовилась произнести магическое слово знака для того, чтобы высосать весь воздух из легких этой твари, как услышала голос Тефенсен за спиной. — Даже не думай. Иначе то, что обещала Каролина, сделаю я. По прошлому опыту ты все еще помнишь, что это был не курорт.
Я отступила, но всего на шаг, повернувшись к Тефенсен, уперев руки в бока.
— Ну же, Дэна. Давай. Убей. Что же ты медлишь? Ты столько мне угрожаешь этим, но так ни разу ничего и не сделала. Тебе нужно держать меня в подчинении. Поэтому ты ни за что так не поступишь, потому что знаешь, что если Владислава не станет, ты утеряешь надо мной все рычаги влияния, потому что угрожать смертью мне — дохлый номер. Я дважды пыталась самовыпилиться и жалею лишь о том, что не удалось окончить начатое. Оба раза тебе необходимо было меня вытащить. Так что, с той минуты, как моего мужа не станет, больше никаких приказов. Я стану, наконец, свободной от тебя.
Вновь оглянувшись с яростью на бахвалившуюся Каролину и выдыхая огонь из легких, я процедила. — Как ты смеешь своим гнилым ртом угрожать королю?! Ты давала присягу, ничтожество!
— И что с этой присяги? Я теперь до конца жизни обязана что ли целовать задницу Его Величеству?
— Перестань, Кар. — Лениво зевнула Тефенсен за моей спиной. — Не обижай человека в лучших чувствах. Милая Корина готова этим заниматься не присяги ради, а своего удовольствия. Правда, солнышко?
Я обернулась к Тефенсен. — Помяни мое слово, Дэна, я убью вас всех. Может, с тобой мне и не справиться. Но здесь присутствующие познают силу гнева Лоры Дракула. Клянусь всем святым, что есть во мне — моей любовью к мужу. — Я посмотрела через плечо на черных вдов. — Вы будете гореть. Сначала живьем, потом в аду.
— Нервная она какая-то. — Презрительно фыркнула Каролина. — Не кормите вы ее что ли, госпожа?
— Да нет. — Отозвалась Дэна. — Все дело в том, что у нее было феерическое свидание на озере, которое раздергало ей нервишки и затуманило сознание. Прикоснуться в танце к рукам, плечам, лопаткам друг друга ненасытным любовничкам оказалось мало, и они уединились в осоке, чтобы обследовать запретные на публике части тела. А теперь Кори еще и потерять своего короля боится, поэтому бесится. Не обращай на нее внимания, Кар. Высокий пафос. Ничего она не сделает. Просто Ворон отодрал голубку. И смех, и грех, но теперь она готова защищать его до последнего вздоха. Неразделенная нежность к твари ночи обоюдоострыми ножами раздирает ей грудь. Стер наш злобный тиран девственную пыльцу со своей нежной бабочки своими волшебными пальчиками грубо, горько, больно, тошно и сладко. Хрупко и ломко. Пропадает теперь она без своего цыганенка.
Дэна вызывающе и нахально смотрела мне в глаза, вздернув подбородок. Она ждала моей реакции, специально выволакивая все; даже то, что он говорил мне не для посторонних глаз. И я спустила цепного пса с поводка, накинувшись на нее и побагровев от злости. Парой ударов уложив меня на обе лопатки, она с силой вдавила мою голову в землю, стиснув мне горло. — Кажется, я учила тебя не реагировать на пикировки и не вестись на провокации миллион раз. И пока не усвоишь, не перестанешь кидаться, как бешеная сука, я не перестану тебя пинать в твое самое уязвимое место. Давай. Пойдем в замок, милая. Король сейчас изволит ванну принимать. Хочешь к нему? Теплая вода, обволакивающая пена, сильные руки держат твое тело крепко в захвате, а губы с привкусом клубники и тлена нашептывают на ушко мерзостные пошлые и порочные обещания. Ну же… Тебе же не терпится обсудить вчерашнюю ночь. Пойдем к любимому вместе. А потом пришью его, как котенка, на твоих глазах. Покраснела, растомилась вся, дрянь. Бешенство атрофированных этой заразой мозгов покоя не дает ни днем, ни ночью. Ты так на Каролину взбесилась, потому что ее ублюдка черномазого жалеешь, или провела параллельку и представила под моей ногой головку Славика своего?
— Морган был моим другом. — Я с яростью пнула Дэнеллу в колено, затем ударила кулаком в живот и повергла. Не дав ей возможности отдышаться, я рванулась к Каролине.
На бегу я сложила пальцы в крестовидный знак удара. — Аарденто! — Метафизический пинок в живот поставил девушку на колени. Я медленно сложила пальцы в кулак и сдавила его так, что в пальцах послышался хруст. С удовлетворением и слепой яростью в глазах я прошептала. — Аэранто.
Каролина начала задыхаться. Чем плотнее я сжимала руку в кулак, тем быстрее воздух покидал ее легкие. Я мстительно улыбалась. Готова спорить, безумие в моих глазах горело сейчас яростным огнем. Селеста, Мифида, Анна-София и Элеостар попятились. В их глазах я видела, что внушаю им страх. Не смотря на то, что они были претендентками на ту же должность, что и я, изначально Дэнелла делала ставки на меня. Их она даже не успела начать обучать ни магии, ни борьбе.
Каролина вытаращила глаза, судорожно пытаясь вдохнуть. По всей видимости, резервы воздуха в ней подходили к концу, потому что лицо ее посинело. Все еще улыбаясь, я дала ей передохнуть. Закрыв глаза и мысленно визуализировав огонь, полуразжав кулак так, будто держу в нем круглый мячик, я едва различимо прошептала. — Игнификато.
Почувствовав тепло на ладони, я открыла глаза. Каролина тяжело дышала. Я окинула ее прощальным взглядом, иронически грустным, и, вздернув подбородок, громко нараспев произнесла. — Я хочу, чтобы вы видели, что так будет с каждым, кто попытается причинить вред моему мужу. Если хотя бы волосок с его головы упадет, вы превратитесь в горки пепла. Ну что, дорогая моя подруга, ты готова? Хотя, знаешь, мне плевать. Морган не ожидал удара в спину. Как я и обещала, всех вас, мне неугодных тварей, я буду жечь именем его. Так что. Каролина Одилл. Именем Его Величества, моей единственной любви, короля Владислава Дракулы Первого, сына Валерия-завоевателя… Гори, детка, гори.
Я зашвырнула файрбол прямо в голову Каролине, и ее волосы тут же вспыхнули. Она пронзительно завизжала. Дэнелла попыталась приблизиться, но ловко спущенное с моих рук 'Аарденто' отшвырнуло ее к дереву. И тогда она подло замедлила ход времени, единственная из всех нас двигаясь в обычном режиме. Потушив волосы Каролины вызовом водного знака 'Гидра', она выдохнула и вернула времени его привычный ход, пока моя недожертва умывалась потоками воды, слетевшими на ее голову с безоблачного неба.
Я развернулась в сторону пещеры. Завтра с утра Дэна собиралась передавать мне силы, и у меня не было никакого желания сейчас стоять в кругу деградирующих тварей и, уж тем более, общаться с ними. Внезапно за своей спиной я услышала бешеный клич раненого индейца, и Каролина уже почти атаковала меня, когда Дэнелла оттащила ее от меня к себе за волосы знаком притяжения 'Гравитацио'.
Я обернулась. Девушка бешено рвалась из рук Тефенсен с дикими воплями. — Пустите, пустите меня, госпожа. Я этой клыкастой вагине все волосы вырву. Почему, почему вы не даете мне убить ее?! Почему вы ее защищаете?! Она — падшая неисправимая дрянь. Видели, с каким фанатичным блеском в глазах, произнося в знак своей безграничной верности ему присягу, она хотела сжечь меня его именем? Она не заслуживает жить. Вампирская потаскуха-а-а.
— Хватит выть. Тебе с ней не тягаться, идиотка. — Прошипела Дэнелла, выпуская вымокшую до нитки ноющую Каролину из своего смертельного захвата. — Я сама ее обучала. Ты — ноль против нее. Одним щелчком она тебе шею сломает. Мы все систематически доводили ее, сейчас же в ней адреналин бушует, а чувства к нему зверя порождают. Метка Хранителя Архивов, по-моему, быстрее разорвет ее пополам, чем сломает волю. Такую волю не сломить. Она сильнее вас всех вместе взятых. А пока несет королевский флаг во имя него, она и вовсе непобедима. Не слышала разве, не знаешь, что безумцы всегда физически сильнее обычных людей? Хочешь стратегический план или бороться с ведьмой, к которой тьма сама стягивается без ее призыва? Я накажу Корину без вашей помощи и за тяжесть ее проступка у озера, и за покушение на мою ученицу. И именно так, как она боится. Как только метка почернеет, и она будет готова убивать живых мертвецов, я направлю ее в замок к любимому. Заставлю соблазнить, а потом уничтожить оружием Хранителей Баланса Измерений. — Дэна подняла на меня взгляд. — Да-да, не смотри так на меня. Его убьет тело, которое он храмом считает, с мозгом безвольной куклы, подчиненной мне. Я еще раздумывала над тем, чтобы отпустить тебя в другой мир, сохранить твоему корольку жизнь, но ты посмела совершить покушение на мою ученицу. Еще одно мое правило нарушено из-за твоей безграничной собачьей верности хозяину.
Я сделала наигранно жалостливый взгляд, показывая пальцами, как стекают фантомные слезы по щекам. — Ути, прелести! Какая забота, госпожа Тефенсен! Ты так любишь своих учениц, что аж придумала, чтобы они обращались к тебе титулом 'Госпожа'. Твое чувство собственной важности такое раздутое, что смотри — не лопни. И утри уже своей манюнечке сопельки. Тронули ее, цацку. Даже волосы всего на пять сантиметров сгорели. А на твои правила, дорогая Дэна, мне уже давно плевать. Всех касается! — Рявкнула я, обращаясь к толпе. — Если эта сука, которую на горе я назвала своей подругой, отдаст хоть одной из вас приказ убить Владислава, вы все уже знаете, что вас ждет. Гореть — больно. Спросите вашу подружку-скотку.
Указав на дрожавшую от ярости мокрую Каролину, я продолжила. — Я — Лора Беспощадная. Так сказали старейшины вампирского рода, и вы об этом еще вспомните. Держитесь подальше от моего мужа. Тебя тоже касается.
Я бросила испепеляющий взгляд на Тефенсен и быстрым шагом направилась к пещере под сольные аплодисменты девушки-дракона.

***

— Ты стала героиней для девушек. Они тобой восхищаются втайне, хоть и стараются не показывать этого. Мы рассчитывали, что устроим шоу для тебя, а все вышло с точностью до наоборот. Чуть не убив Каролину, ты всем показала, что есть шоу на самом деле.
На закате дня мы скрестили клинки с Дэнеллой и двинулись по кругу. Я закатила глаза в ответ на ее слова. — Предлагаешь мне попрыгать от счастья из-за того, что группка людишек уровня социального дна восхитилась мной?
— Не суди их строго. Ими можно восхищаться за то, что они научились открывать глаза и рвать привязанности. Тебя же пока можно уважать только за несгибаемость. Но тут тоже бабушка надвое сказала. Упрямство, как известно, еще и тупость. Иначе в твоем мире не было бы притчи о баранах на новые ворота. Я, еще в бытность Андреа, потихоньку тебя подкалывала. Ты реагировала бешено. Одно слово — и сразу до драки. С Кирой и моей нынешней ипостасью — то же самое. Да, я согласна. Я — самый грубый, омерзительный и гнусный наставник. Но я не знаю, как научить тебя не выносить эмоции на всеобщее обозрение, не облив грязью в сотый раз. Думаешь, я так хочу перед абсолютно чужими девками начинать вытаскивать все, что тебе бывший в постели нашептывал, или что ты думаешь о нем? Да мне плевать вообще. Просто иначе, как пинками, тебя не заставишь ничего сделать. Я сама не думала, что опущусь до такого дна в желании помочь тебе не выглядеть дурой на публике. Но ты же — здравствуй, дерево. А чем больше реагируешь, тем больше провоцируешь врага подливать еще дерьма. Выдыхай почаще. Подходи с юмором к каждому слову. Каждая тварь вроде или даже хуже меня увидит эту боль, увидит, что каждое воспоминание и упоминание о нем кровью из зубов фонтанирует, и будет в эпицентр этого чувства давить беспрестанно. Отрасти ты уже зубы. Хотя бы Каролине не позволила долго над собой измываться. И то уважаю. Я никогда при них не скажу, но какой бы ты легковерной, привязанной к мужу дурой ни была, я все равно на твоей стороне. Думай, что хочешь. Думай, что я намеренно причиняю тебе боль. Знай ты всю правду, ты бы меньше меня судила. Я не отдам ни одной из них должность Хранителя Архивов. Они не прошли проверку. Суть очищения не в том, чтобы обагрить руки кровью, а в том, чтобы вытащить сознание из мрака. Но они этого не поняли и не поймут никогда. Это тест. Который нужно именно НЕ пройти. Знания не откроются никогда тем, кто предал себя.
— А как же те, кто лишился девственности? — Мы бренькнули клинками друг о дружку и снова сделали несколько шагов назад.
— Ой, да ты уже заколебала. Сейчас же опять терроризировать за озеро и осоку начну. Нет. Просто посмотри на них. Алчные, жаждущие власти. Неужели ты думаешь, что реликты, содержащие столь древние знания, что открываются лишь избранным, откроются для тех, кто хочет использовать их во зло для этого мира, чтобы получить неограниченную власть? Метки чисто символические. Пусть мечтают дальше. Эта должность для тебя. Даже согрешив с вампиром по безумной любви ты — хороший человек, который пытается видеть и в людях хорошее. Во мне. И даже в нем. Не знаю, что ты видишь, но если видишь… Наверное, и в нем оно есть. Я устаю от себя, Корина. Ненависть отнимает слишком много сил. А терроризирование близких — вдвойне. Если бы ты только знала, почему я не могу иначе… Но я не могу тебе этого сказать. Может быть, когда-нибудь потом. Все стало бы намного проще, если бы ты поняла и перестала меня ненавидеть. Мне, действительно, больно от того, что ты меня ненавидишь. А ты ненавидишь. Не отрицай. Ты видишь во мне эпицентр всех твоих мучений и страданий. Завтра я могу говорить совсем иные вещи. Но сегодня… Пожалуйста. Я даю тебе свою силу. Бери ее, становись Хранителем Архивов. Это судьба твоя. А я попытаюсь помочь тебе с остальным.
— Я не могу, Дэна. Не заставляй меня, умоляю. — В моих глазах стояли слезы. Два удара клинков, и мы снова вальсируем по кругу.
— Я не заставлю тебя убивать его, обещаю.
— Могу ли я верить тебе вообще, после всего, что было? Каждый раз ты даешь мне обещание, а потом все летит к чертям. Ты обещала, что у нас мир и нейтралитет. И один раз чуть не убила его, а второй раз убила. Ты обещала мне должность, чтобы я могла защитить семью, а в итоге метка программирует на то, чтобы я их всех уничтожила. — Я с сомнением посмотрела на Тефенсен.
— Ты права. — Тяжело и даже как-то опечаленно вздохнула золотовласая девушка. — Сегодня ты можешь мне верить. А завтра - нет. Поэтому пока сегодня — еще сегодня, прими мою силу, и я помогу тебе создать свой мир. Новичок один не справится.
— Не смей еще раз подставить меня. — Я опустила меч на землю и протянула ей руку, которую она тут же крепко зажала в своей.
— Пока я — еще я, я постараюсь. — Пространно заметила она. — Закрой глаза. Отрекись от мыслей. Выброси его из головы. Да и вообще все сущее.
Я закрыла глаза и вняла ее совету. Линии силы медленно и верно связали наши тела, перетекая из ее в мое. Я почувствовала тепло, неприятно мурашками прокалывавшее все мое тело подкожно. Резкая боль разорвалась во мне снопами искр. Что-то во мне все еще сопротивлялось против превращения в Хранителя. И это что-то было столь сильным, что реакция отторжения сил Тефенсен разрывала мой организм. Я согнулась в три погибели на земле, крича так, что лопались барабанные перепонки.
— Останови! Останови! Я не выдержу! — Вскрикнула я, но Дэнелла уже осела на землю ко мне, не выпуская моей руки.
— Процесс запущен, я не могу! Если отпущу сейчас, тебя разорвет! — Выкрикнула она. И не зря. Вокруг нас уже вился ураган, именно поэтому я переставала ее слышать. Ветки с деревьев обрушивались на поляну, чудом не задевая нас, а ветер свистел так, что леденел весь организм от напущенного им холода. — Это твое сопротивление. Ты убиваешь себя. Откажись! Откажись от него, иначе метка тебя уничтожит! Лора! Лора! Глупое создание! Быстрее! Сейчас нас обеих разнесет по поляне! Мать твою Сару, как же больно…
Если уж неуязвимому дитя дракона было столь нестерпимо больно, то каково приходилось мне… Я мысленно воздвигла стену из кирпичей. Как бы я ни хотела повеситься еще в середине дня, воля к жизни толкала меня выживать сейчас, потому что умереть, будучи разорванной чужими силами — это не смерть. Это мучительная долговременная пытка. Мир заплясал черными точками перед глазами, и, не выдержав внутренней ломки, я отключилась.
Что-то холодное коснулось моего лба…
Моего?
Что есть я в сущности?
Что это?
Что вокруг?
Я — бестелесный призрак или кто?
Что я такое?
Я медленно открыла глаза.
Возле меня на огромной выкорчеванной из дерева ветви сидела бледная девушка с золотистыми волосами и гладила меня ладонью по лицу.
Я почему-то скинула ее руку. Я ненавидела чужие прикосновения. Почему?
— Корина, как ты?
Вот как, значит. Значит, мое имя — Корина. Что-то в памяти восстало против этой мысли, но я приказала молчать. Переизбыток информации дурно влияет на сознание, подернутое амнезией.
— Нормально. — Почему-то ответила я.
— Что с меткой. Она приняла тебя окончательно?
На удивление, не смотря на смешанное сознание, я чисто интуитивно почувствовала, что такое метка, и где ее нужно искать. Поднеся ладонь правой руки к лицу, я уставилась на обсидиановую литеру 'K'. Клубившаяся черным дымом она постоянно росла, уменьшалась и деформировалась.
— Почернела. — Тихим голосом произнесла я, ложась на бок и закрывая глаза. Ничего не хотелось. Только спать вечно.
— Поздравляю тебя. Ты стала Хранителем Архивов. А теперь — быстрее вставай. Хватит разлеживаться. Не знаю, сколько у меня времени, но я свела метку у Аарона и спрятала его семью от посторонних глаз. Я должна и тебе кое-что. — Я не понимала, о чем она говорит, поэтому продолжала тупо лежать, уставившись глазами в траву, что росла около моего лица. Золотовласая силой поставила меня на ноги, и, схватив мою руку, воздела наши сплетенные ладони к небесам, что-то нараспев шепча. Я видела зрительную иллюзию. Мир наш раскололся надвое. Бледная копия, вроде проекции, зависла в воздухе, не зная, что ей делать дальше. Дэнелла не прекращала зачитывать непонятный мне текст, черпая силу и из меня. Внезапно стало невыносимо. Голова начала раскалываться, а из носа хлынула кровь. Застонав, я медленно приступила оседать на землю. — Черт возьми, Лора. Заклинание слишком сильное для новичка. Не дотяну. Держись, держись, милая. Эти ублюдки не получат ни тебя, ни Аарона, даже если мне придется умереть.
Воздушная проекция с уменьшенными на ней замком, пещерой и лесом исчезла за линией горизонта. Тогда Тефенсен осела на землю, тяжело дыша. — Вздумаешь уйти туда, просто вызови в памяти образ нашего мира, и тебя перекинет, слышишь?
— Все равно. — Буркнула я.
— Метка, и впрямь, контролирует. Ладно. Я подумаю, что с этим делать.
Тем временем, тьма снова забрала меня в свои цепкие руки, и сознание вновь растворилось в дымке небытия.
Когда я пришла в себя еще раз, ощущение ступора и амнезии покинуло меня. Теперь я мыслила ясно. Поднявшись на ноги, я обнаружила, что нахожусь возле пещеры. Дэнелла Тефенсен сидела на камне у входа, с пустым и отсутствующим взглядом стирая слезы с глаз. Эта девушка плакала? Что-то здесь явно не сходилось с логикой вещей.
Окинув меня хищным взглядом изумрудных глаз, она ехидно ухмыльнулась. — Зеркало бы тебе дать, ты бы просто с ума сошла от того, как сейчас выглядишь. Хотя… Держи.
Она материализовала прямо посреди поляны зеркало в готической раме в полный рост. Окинув себя взглядом с головы до ног, обернувшись спиной и взглянув через плечо, я только присвистнула. Моя внешность полностью вернулась ко мне. Длинные черные волосы кольцами ниспадали до пояса, а фигуру — длинные ноги, плавный изгиб бедер и высокую грудь, облипал серый костюм из латекса, как вторая кожа. Он настолько плотно сидел на мне, что я даже выглядела больше голой, чем одетой. Сквозь костюм на груди проглядывали припухлые очертания сосков. На ногах моих красовались кожаные ботфорты до колена на шнуровке. Я даже засмотрелась на свое лицо в отражении. Глубокие зеленые глаза в обрамлении пушистых и длинных ресниц, взгляд с поволокой, полуоткрытые алые губы.
— Кстати, что там насчет грешных мыслишек о супружнике? Что к нему чувствуешь?
— К кому? — Я не сразу поняла, о ком говорит Дэнелла, сначала подумав об Аароне Виллипете, который должен был стать вскоре моим мужем.
— Я о графе Владиславе Дракуле.
Буря эмоций всколыхнула мое нутро. Метка нестерпимо выжигала ладонь, коптясь всеми переливами черного. Перед глазами мелькали одно за другим события минувшего. Вот эта гнилостная тварь ночи пытает меня укусами, оставляя на теле шрамы из полумесяцев, пьет мою кровь, ломает мне шею, чтобы превратить в такое же чудовище, каким он был сам. А вот мы уже и в подвале. Серебряный кнут лоскутами, шаг за шагом, снимает с меня кожу кусками, а я еле дышу от причиненной боли. Он кидает меня на пол, как тряпичную куклу. Сдавливает мне шею своим поясом брюк и душит. Я задыхаюсь. Воздуха слишком мало в легких. Мне больно, но никто не приходит на помощь. Никто меня не спасает от него. Его острые когти проникают в меня, и я снова кричу от боли. Кровь струится по моим ногам. А он смеется, демонически смеется, глядя на то, во что меня превращают его лапы. Наша кровать вся пропиталась кровью. Моей. Я молю о помощи, а он ставит меня на колени и грубо притягивает к себе за волосы, как вещь, принуждая обслуживать его ртом. Он бьет меня по лицу, оставляя алые полосы. И снова крики боли и стоны о помощи, которых никто не слышит. Кровоподтеки, синяки, шрамы, следы асфиксии, раны по всему телу и даже внутри тела. Это все сделал он. Проклятый, ненавистный вампир. Даже лицо его, казавшись ранее самым прекрасным на всем белом свете, сейчас виделось лишь мрачной личиной монстра.
Кинув яростный омраченный взгляд на Тефенсен, провозглашаю. — Он — уродливое создание ночи. Никаких контрадикций. Он сломал мне жизнь, изувечив мое тело столько раз, что я даже посчитать не берусь. Он отвратителен мне до рвотных позывов, и сегодня я убью его. Положу конец его почти шестивековому блужданию по земле.
— Так сделай это. — Отражение Тефенсен появилось за моей спиной. Она протягивала мне витой, украшенный рубинами и головой дракона серебряный кинжал. Я крепко зажала оружие в руке, обернувшись к наставнице. — Сначала немного женской ласки. Не лезь напролом. Когда войдешь в замок, скажешь, что я тебя отпустила. О причинах он спрашивать не станет, уж поверь мне. Такая фигурка один на один в поле зрения его испорченного сознания… Он сожрать тебя захочет до последней косточки своими руками. Прядь на лицо, пара невинных подрагиваний ресницами, поалевшие щечки для бывшего господина. Расстегнешь молнию, покажешь грудь, стыдливо трепыхая ресницами. А потом королька уже будет не собрать. В момент, как он прильнет к тебе всем телом, желая тебя всеми желаниями в мире — короткий удар кинжалом в голову. Второй, третий. Потом отрежешь эту голову и доставишь мне. Я украшу ей лучший из лесных пней.
— Сначала бусы для меня из клыков графа Владислава. — Злобно усмехнулась я своему сногсшибательному отражению. — Потом — голова для Дэнеллы.
— Вот и прекрасно. — Одобрительно покивала головой девушка-дракон. — Но помни. Сначала — задурманить сознание, потом — бить. Он должен чувствовать себя расслабленно, в своей тарелке. Возможно, придется делать и омерзительные твоей нынешней природе вещи. Целоваться, чувствовать его смрадные прикосновения к незащищенной коже. Справишься?
Я только презрительно фыркнула, снова оборачиваясь в сторону Тефенсен. — Слушай. У меня открылись глаза, но тупой я не стала. Я жила с ним в браке семнадцать лет. Это не один день. Я знаю его тело лучше собственного. Что такое пара прикосновений и поцелуев в сравнении с тем, что он больше не будет топтать земли нашего мира своим грязным присутствием? Я терпела все эти годы. Я млела, рассыпаясь от его яда, растлевающего мое сознание, в его руках, еще вчера ночью. Я — не неженка. Потерплю. Держи за меня пальцы скрещенными. И я принесу тебе голову Его Величества.
Зеркало посреди поляны исчезло так же внезапно, как и появилось, с подачи Дэнеллы. А я ровным и быстрым шагом направилась со смертельной и практически невыполнимой миссией к королевскому замку…

@темы: Трансильвания: Воцарение Ночи 2016

13:27 

Глава 14 - Самба белого мотылька

Ветром коснуться б румянца ланит, Уст целовать твоих пьяный фарфор, Море в груди моей буйной шумит, Волны уносят мой дух на Босфор.
ГЛАВА 14 — САМБА БЕЛОГО МОТЫЛЬКА

Самба белого мотылька
У открытого огонька,
Как бы тонкие крылышки не опалить…

— Блокируй! Блокируй мой удар! — Выкрикнула Дэна, но было уже слишком поздно. Я лежала на земле, согнувшись пополам и еле дыша от боли, получив прямой удар кулаком в грудь, который отшвырнул меня от Тефенсен на несколько метров. Девушка-дракон подошла ко мне, протянула руку, и я, ухватившись за нее, с трудом поднялась на ноги, тяжело дыша и обреченно глядя в глаза подруги.
— Тщетно, Дэна. — В полухрипе простонала я. — Мне никогда не стать и в половину такой же сильной, как ты. По крайней мере, в рукопашной.
Тефенсен загадочно улыбнулась мне, слегка подмигнув. — Зря ты так думаешь. Ты станешь даже лучше.
— Надо усиленно тренироваться. Меня не устраивают минимальные успехи. Черепашьи шаги. Слишком медленно. — Я раздраженно вытащила травинки из волос.
— Что думаешь насчет того, чтобы не только утро, но и вечер посвящать теперь борьбе вместо магии? В той сфере твои успехи более прогрессивны. Что ни говори, а если у человека есть потенциал к разрушению, магия всегда его примет и будет на него работать.
Отерев пот со лба, я согласно кивнула. — По-моему, на мне уже живого места от синяков не осталось, но, со временем, и считать их перестаешь, и боль ощущается не так гипертрофированно.
— Идем. На сегодня с тебя хватит. Можешь отдыхать до вечера. У тебя сегодня важная встреча, Корина.
— Могу я хотя бы переодеться? В жизни не как в рекламе. Футболка сырая и воняет.
Сомневаюсь, что Тефенсен оценила нюансы юмора моего родного мира. Она просто пожала плечами, кинула свой зоркий взгляд куда-то в сторону леса, за пещеру и коротко ответила. — Боюсь, что нет. Он уже пришел.
Теперь у меня не было обостренного вампирского зрения, поэтому, как я ни пыталась прищуриться, чтобы детально разглядеть фигуру, ожидавшую нас у входа в пещеру уже покойных Андреа и Дерана, я не смогла. При приближении становилось ясно, что это был худощавый молодой человек лет шестнадцати на вид, роста примерно сто семьдесят два-сто семьдесят пять, с пшеничного цвета коротко стриженными волосами и светлыми серыми проницательными глазами, одетый в серые клетчатые брюки и белую футболку. Яркие веснушки выделялись на его осунувшемся и бледном лице.
— Здравствуйте, госпожа Тефенсен. Здравствуй, Корина. Я — Аарон.
Вот он. Вот, значит, внешний облик судьбы. Я нервно перетаптывалась с ноги на ногу, не зная, что и делать, когда в порыве чувств он, к неприятности для всех нас троих, решил схватить меня за руку.
Не знаю, какие рефлексы правили мной и моим сознанием в тот момент, но я вырвала руку и отвернулась от них обоих. Дрожь потряхивала весь мой организм. Сделав глубокий вдох и резкий выдох, пытаясь стряхнуть с себя тремор ярости, я снова обернулась к Дэнелле и Виллипету. — Никогда больше так не делай. — Сквозь зубы процедила я.
— Что? Что я не так сделал? — Даже смутился парень.
Не сводя с меня взбешенного озлобленного взгляда, Тефенсен обернулась к Аарону. — Да ничего особенного. Все в порядке. Просто у милой Корины очередной взбрык симпатии к Дьяволу и ее болезни. Боится, что одно прикосновение постороннего опорочит ее, обваляет в грязи и лишит верности Ворону. Пачкаешь ты нечестивыми руками своими нашу девочку. Мы договорились с ней, что эта тема — вето, но глядя на все это не могу молчать. Мне придется поставить на ней еще минимум сто меток Хранителя Архивов, прежде чем она позволит за руку себя взять. Не ожидай, что переход к браку будет быстрым. Ее всю придется изломать, прежде чем она сможет целоваться с другим. Хотя… Со своим бывшим мертвецом она всю Камасутру изучила на практике. И сейчас бы изучала, если бы я ее не притормозила. А тут ее, бедняжку, прикосновением опорочили. Смотрю на нее, и сердце кровью обливается. Если так и дальше пойдет, я уже вижу сухонькую весьма нервную старушоночку-старую деву, перебирающую дрожащими ручками его фотографии, их общие и проклинающую меня, что в молодости, лет эдак -дцать назад, я лишила ее возможности молиться на него в его присутствии.
Я с шумом выдохнула. — Чего ты хочешь от меня? Я пытаюсь. Но попытки весьма нелегки, когда у тебя тело ученицы четвертого класса в семнадцать, а в спутники жизни тебе подкидывают, ничего личного, Аарон, смазливого мальчика, который и жизни-то толком не видел.
— А твое пятисотлетнее барахло, можно подумать, видело и знает жизнь, как свои пять пальцев. Рассказывай дальше. За всю жизнь он выучил только, как к бабам под юбки лезть да с ума сводить дурочек вроде тебя. — Презрительно фыркнула Дэна.
— Все. Заткнись. — Я обернулась к Аарону, у которого даже глаза округлились от моего фривольного общения с такой силой, как Дэнелла Тефенсен, с которой все, кто слабее, привыкли считаться и не перечить. — Приятно было познакомиться. Удачи тебе, Аарон.
— Вообще-то… — Юноша переступил с ноги на ногу, устремив взгляд в землю. — Мне нужно с тобой поговорить наедине, Корина. Госпожа Тефенсен знает, что у нас больше общего, чем ты считаешь, и я считаю необходимым поделиться.
— В этом нет необходимости, Аарон. — Я была раздражена после очередной стычки с Дэной и уже хотела швырнуть свои мощи на кровать Андреа, угрюмо уткнуться в стену, и никого не видеть и не слышать. В особенности, лиц противоположного пола. Я понимала, что Тефенсен во мне раздражало больше всего. Что на остальных мужчин и парней, кроме Владислава, я смотрела, словно сквозь осколок зеркала тролля из сказки 'Снежная Королева'. Какими бы красивыми, умными и талантливыми они ни были, виделись же мне они фриками из цирка уродов. Я так сломалась на этом мужчине, что не желала видеть никого другого. Упрямо, одержимо, до безумия. Я этим раздражала всех, с кем только заговаривала. Но что я могла против этого?.. Это чувство было сильнее меня. Оно подавляло так, что не позволяло иметь даже свое мнение в некоторых ситуациях. Возможно, существуют в мире мужчины и лучше, есть даже и хуже, но вся суть меня заключалась в том, что он был один. И уже не имели значение ни те, кто был лучше, ни те, что хуже… — Ты только узнал меня. У тебя есть право оставить свои тайны при себе.
— Я вынужден настаивать, Корина. Это важно.
Аарон смотрел на меня уверенно и неумолимо. Раздраженно передернув плечами, я вошла внутрь пещеры. Аарон шел следом, Дэна завершала шествие. Открыв нам дверь, в минуту управившись с системой сканирования и идентификатором личности, она удалилась по делам.
Дверь прикрылась, и мы с Аароном остались одни. Я молчаливо опустилась на край кровати Андреа, на которой теперь спала сама, а Аарон — на раскладушку Дерана. Не нарушая тишины, юноша внимательно вглядывался в меня. Я же не в меру заскучавшим взглядом изучала потолок.
— Послушай, Корина. — Наконец, больше не в силах молчать, произнес Аарон и запнулся на этой фразе, обдумывая, что сказать дальше. — Пойми меня правильно и не заноси с первой встречи в список врагов. Я не пытаюсь никого заменить. Последнее, чего я, в принципе желал бы, это пытаться стать копией твоей любви. Я понимаю, что это невозможно, и я не хочу тебя неволить. То, что говорила госпожа Тефенсен, абсолютно не принципиально. Нам не обязательно… Ну… Заключать брак, когда станем Хранителями Баланса Измерений. Поверь мне. Я здесь по той же причине, что и ты. На эту должность, в основном, избирают тех, у кого есть какой-то грех на душе, чтобы пройти процедуру очищения и избавиться от порока. Поэтому большинство претендентов были связаны с вампирами в прошлом. Мы с тобой больше похожи, нежели тебе кажется. Мы — друзья по несчастью. Люди из одной лодки… И я не собираюсь лезть к тебе в душу. Я просто буду охранять тебя от ошибок и не более того. Я знаю, что ты все еще любишь его. Ворона. И если вы встретитесь, ты можешь не устоять перед его чарами, поддаться искушению. Я буду присматривать за вами обоими, чтобы этого не произошло.
Я отреагировала так, как сама того не ожидала. В мгновение ока я покрыла разделявшее нас с Аароном расстояние. Опрокинув юношу на раскладушку, я всем весом вжала его в кровать и сдавила горло пальцами, с удовлетворением наблюдая за тем, как белки его глаз медленно, но верно выезжают из орбит, а сам Аарон начинает задыхаться. Я многое терпела. Многое спускала с рук Тефенсен, но лишь потому что эта девушка держала его жизнь на коротком поводке, и мне стоило только испортить ей настроение, как она одним лишь щелчком пальцев могла лишить меня всего, что было мне дорого. Но терпеть то же самое от какого-то мутного левого парня… Вот тут уж увольте.
— Все, кто здесь живет, милый Аарон, находятся в мире, которым правит король. Заткни себе глотку своими кличками и подавись ими. Не смей даже произносить его имя всуе. Иначе я так быстро окончу твое жалкое существование, что ты даже вздохнуть не успеешь. — Прошипела я на ухо Виллипету, вплотную склонившись к нему. — А если я узнаю, что ты следишь за мной и докладываешь все этой суке… Просто помни, что я не выношу на дух стукачков. И они не живут долго и счастливо, если принимают не обремененное интеллектом решение — устроить слежку за мной.
Во взгляде без пяти минут до смерти напуганного Аарона, я видела отражение своих глаз, полыхавших изумрудным огнем. В них плескалось столько ярости, ненависти и боли, что, только увидев их, как в зеркале, я понимала, что Лора жива, томится где-то в заточении, но рвется вперед, к свободе, ожидая святой минуты, чтобы скинуть с себя оковы этого уродливого тела и вернуться к королевскому трону в королевском замке. Я разжала пальцы, отпуская юношу, решив, что одного урока с него на сегодня будет достаточно, и он резко и хрипло закашлялся. Отдышавшись, он заговорил снова.
— Прости, Корина. Извини за то, что ударил тебя словом, но дело все в том, что это было поручение госпожи Тефенсен, а не мое желание. Мне глубоко безразлично, что происходит между тобой и нашим королем. Это не мое дело, и не мое право лезть в чужие отношения. Но ты прекрасно знаешь, как действует твоя подруга, заставляя работать на себя, не так ли? Если я не выполню ее поручение… Мой отец умрет.
На мгновение я даже забыла выдохнуть и что такое злоба. — Что-о-о? Но… Почему?
— Да, я родился в реальном человеческом мире без магии. Но вампирам не запрещено Хранителями Баланса Измерений наведываться к нам… Когда я был еще совсем ребенком, на мой дом было совершено нападение. До того момента мои родители были людьми. Мы были счастливой семьей. Но однажды ночью какая-то безумная вампирша ворвалась в наше жилище. Мама спала, я пытался уснуть, а мой отец… Он, к сожалению, находился на кухне и пил чай. Он попытался оказать бестии сопротивление, но потерпел поражение. Она пила его кровь, и, видимо, не до конца осушила его. Может быть, она была новенькой и неопытной… Но мой отец умер и воскрес для бессмертного существования, так как яд вампира заразил собой оставшуюся кровь его организма… Госпожа Тефенсен считает, что мой отец обретет покой, только если умрет. Я придерживаюсь иных взглядов, менее радикальных. Только вот она, как служитель природы, так ненавидит мертвое и одновременно с этим живое, что желает стереть с лица земли и моего отца. А если моя мать останется одна, она этого не вынесет и оборвет свою жизнь. Мои родители в браке уже тридцать лет. Они так близки, что один без другого просто не может дышать. Прости меня, Корина, ты нравишься мне, но если Дэнелла Тефенсен требует проследить за тем, чтобы король тебя не коснулся, я это сделаю. Ради своей семьи. Мой отец настолько не желал причинять вред людям, что мы отыскали организацию Хранителей Баланса Измерений и попросили их переселить нас в мир, где бессмертных больше, чем смертных. Теперь мы живем здесь втроем. Мы обзавелись хозяйством и скотиной. Мой отец, в основном, питается кровью животных, да и то берет у нашей козы Шелли такую малую дозу, что у нее даже не исчезает молоко. А когда он чувствует себя обессиленно и изможденно, я кормлю его своей кровью. Я знаю, что он остановится и не причинит мне вреда никогда. Однако, госпожа Тефенсен считает, что он заслужил смерти, и, поверь мне, она охотно убьет его, если я не справлюсь с заданием. А если это случится, матери не станет. И меня тоже. Мой отец выбрал бессмертное существование вместо смерти, лишь потому, что мать просила его не уходить. А если бы у него не было семьи, он сотню раз уже повторил, что охотнее предпочел бы смерть скитанию во мгле. Я не могу допустить, чтобы подобный кошмар случился с моей семьей. С нас уже хватит. Кому, как не тебе, дан шанс понять меня. Ты сама до последней капли крови борешься за того, кого любишь…
Я опустила глаза, не в силах видеть этот честный искренний взгляд. У меня не было даже подходящего слова, чтобы описать Дэнеллу Тефенсен. Для нее не существовало людей. Только ее тупые марионетки, которые начинают скакать, чтобы сохранить жизнь своим любимым людям, когда она повелевает скакать… Я, Аарон… Все мы были частью ее игры, жертвами, куклами, которыми она вертела, как хотела, загнав в сети своей паутины без возможности выбраться. Я тяжело вздохнула, покачала головой и вышла из пещеры вон, не оглядываясь на Аарона.

***

Два месяца спустя.

Теперь Дэнелла чаще давала мне выходные. Магию я освоила практически в совершенстве, в рукопашной значительно продвинулась вперед с момента, как меня запросто можно было уложить на обе лопатки, и сейчас для того, чтобы это сделать даже самой Тефенсен приходилось попотеть. Свободное время я проводила в лесу, наедине с природой и животными, прячась от изредка появлявшихся разбойников и мародеров, и, кажется, даже боль в груди начинала постепенно рассасываться. Процесс был очень медленным. Медленнее, чем у любой обычной девушки, которая прерывает отношения. Но все же он был. Я перестала подскакивать с утра с кровати в пене и мыле, сон стал ровнее, и думала я о нем теперь пару часов в день вместо двадцати четырех днем и ночью. Как бы это ни было странно, но все-таки время лечит. Даже тяжелейшие душевные разломы. А общение с Дэной, которая, на удивление, последнее время была менее несносной и с Аароном все же как-никак отвлекало…
Неторопливым шагом в салатовом ситцевом платьишке я прогуливалась по уже знакомой мне тропинке, и солнце сквозь хвойные стволы улыбалось мне всеми своими лучами. Вытянув шею, я подставила лицо яркому свету, зажмурилась и улыбнулась. Было все-таки в этом что-то, и я не могла этого отрицать. Солнце больше не было врагом, не было необходимости его бояться, и тепло его согревало, а не опаляло. Разговаривая с людьми, я смотрела на них, как на людей, а не как на мешки с венами и артериями, полными теплой сладковато-соленой жидкости с привкусом металла. Даже в ощущении боли что-то было. Я больше ни от чего не была застрахована: болезнь, случайное нападение. Что угодно… Любое оружие теперь могло убить меня, но и в бессмертном существовании, с другой стороны, их было не меньше. Солнце, святая вода, серебро, осина, яды оборотней и полукровок… Синяки и ушибы, оставленные Дэнеллой Тефенсен больше не регенерировали, но и это даже было прекрасно. Чувствуя боль, я почему-то начала чувствовать жизнь. Чувствовать, что сердце мое стучит вновь не напрасно.
Задумавшись о всех 'за' и 'против' бессмертной и смертной жизней, я и не заметила, как вышла к развилке дорог… И напоролась на разбойников…
Их было семеро. Все, как один полубеззубые, с косой красной банданой на голове, одетые в рваное тряпье с кривыми ятаганами в руках. Один из них, по всей видимости, самый главный, с золотыми зубами в верхней челюсти и серьгой в ухе, не возьмусь сказать в каком именно, ибо не запомнила, сделал угрожающе спокойный шаг в мою сторону, нагловато ухмыляясь.
— Так-так. Что тут у нас? Родители не учили девочку, что нельзя ходить по лесу в полном одиночестве? — Он обернулся к своим и гаденько захихикал. Банда поддержала товарища гордым улюлюканьем.
Я сделала шаг назад, онемев от ужаса. Какой бы сильной ни была моя магия и вера в то, что дерусь я неплохо, одной, на вид и анатомию, тринадцатилетней девочке не справиться с семерыми бандитами. Сердце в груди покрывалось морозной коркой от страха. У меня не было ни золота, ни серебра, ни прочих материальных благ. Мне нечего было им предложить, разве что себя. Изнасилуют и убьют. Это факт. Я мысленно молилась о том, чтобы Дэна не спала. Когда она бодрствует, она всегда знает все, что происходит в нашем мире. Где же она… Когда она так нужна. Она бы стерла всю банду в порошок одним щелчком пальцев.
— Как думаешь? — Обратился главный к одному из разбойников. — Эта мелкая еще девка? Вот уж будет у нас праздник. Давно, честно говоря, я не выпускал большого Джо погулять. Даже успел заскучать по женскому теплу.
— Да как пить дать. — Отозвался тот. — Гляди, как дрожит и как напугана. Похоже, что мужика еще не знавала. Вот поймали мы как-то Донну Анну. Думали, тоже девка небось, как и эта. А Донна Анна оказалась еще той бабой. Опытной. Сама даже согласилась подарить немного любви, ласки и понимания. Потом оказалось, что неплохой бордельчик содержит эта Донна Анна на окраине Трансильвании. Что за женщина. Ах, что это была за женщина!
Половина разбойников мечтательно закатила глаза, а главный золотозубый повернулся ко мне. — А ты, как смотришь на то, чтобы подарить нам немного тепла, крошка? Не бойся ты так. Не обидим. У нас просто чертовски давно не было женщины.
Он протянул свою мозолистую, темную от грязи лапу в мою сторону, и меня передернуло. Сколько раз и Дэна, и все, кого я знала, называли Владислава насильником. Может, в этом отношении, он и не был лучше этих бандитов. Когда он меня впервые изнасиловал, мне было двенадцать. Сейчас складывалась примерно такая же ситуация, но это было не то же самое. Любимый… Ему я простила бы что угодно. За его черные глаза с темными подрагивавшими ресницами, за его невозможно красивые и изящные руки с длинными пальцами. Может, и он, и разбойники одинаково являлись растлителями малолетних, но все, что делал он, даже это, не казалось низменным и пошлым, а выглядело, как порочное мрачное и сказочное искусство…
Осталось всего две минуты до того, как я лишусь невинности не по любви, и этот факт приводил меня в состояние дичайшей паники. Я даже не целовалась ни с кем, кроме мужа, по-настоящему. Я не принимала прикосновение посторонних мужчин, правда, Аарон уже несколько раз брал меня за руку, но в этом не было ничего критически личного. Сейчас я боялась не как тринадцатилетняя невинная девочка боится взрослых мужчин. Тринадцатилетней я была лишь внешне. На моей карме лежал брак в шестнадцать с лишним лет. Я не была праведницей никогда, и у меня был секс практически каждый день, да по несколько раз на дню.
Мне было тошно от мысли, что черт знает кто заберет мою невинность и обречет меня всю жизнь помнить о сексуальном опыте, вызывавшем отвращение, поэтому я вложила всю ярость в силу удара по этой руке.
— Ах ты сука! — Злобно выругался разбойник и перешел к более активным действиям. Он сгреб меня в охапку и швырнул в распростертые объятья своих помощников, которые начали рвать на мне мое незамысловато простенькое ситцевое платьишко. Я кусалась, вырывалась, пыталась использовать магию, но эти ублюдки были сильнее, ощупывали каждый сантиметр моего хрупкого тела и, порвав на мне белье, уже собрались лишить меня необходимого к становлению Хранителем Архивов фактора невинности, как вдруг небо почернело, застилая мраком солнечный свет. Сначала я подумала, что Дэнелла услышала мой зов и пришла за мной, но затем услышала голос, который прострелил меня с головы через все тело, задел каждый мой нервный импульс. Холодный и надменный голос…
— Негоже, господа, так обращаться с леди.
Что было дальше я видела весьма смутно. Человеческий глаз отказывался улавливать происходившее на вампирской скорости. Когда все закончилось, на поляне лежало семь обескровленных трупов, а я стояла, вжимаясь в ствол какого-то дерева, практически безуспешно пытаясь прикрыться полуразорванным платьишком. Он стоял ко мне спиной, углубленно дыша. Эта линия позвоночника… Я будто бы видела ее даже через плащ, камзол и рубашку. Бог видит, как я пыталась забыть его, выбросить из головы, но все это работало лишь пока я находилась от него в стороне. Появившись здесь, среди леса на развилке тропинки, он реанимировал давно умершую во мне боль по нему, и все, чего я сейчас хотела, осторожно, на цыпочках подойти сзади и обнять эту спину, оборвать свои мучения. Я знала, может это было и ложным знанием, но чувствовала, что одно только прикосновение к нему может меня исцелить, может забрать мою боль, но стояла неподвижно. Нельзя. Запрет. Я обещала ей. Он медленно обернулся ко мне. Глаза все еще были багровыми, зрачки — вертикальными, а с полуоткрытых губ стекала кровь. Прекрасное чудовище. Я закрыла глаза. Один взгляд на него убивал. Каждый его тяжелый вздох в его сильной груди соблазнял меня. Тело била мелкая дрожь. Пусть… Господи. Пусть он думает, что меня трясет из-за пережитого стресса.
— Не бойся. — Тихо произнес он. — Я тебя не трону. Если ты живешь здесь, в лесу, ты, наверняка, знаешь кое-что, мне необходимое. Мне просто нужен ответ на один вопрос. Я ищу свою жену уже три месяца. Никто не знает, что с ней стало. Она будто вовсе исчезла. Может, ты ее видела. Она должна быть с Дэнеллой Тефенсен. Ее зовут Лора. И она была королевой этого мира.
Глупый… Боялась ли я его. Даже если бы убивал, я бы не испытывала никаких чувств, кроме благодарности. В конце концов, когда твою жизнь обрывают любимые руки — это не худшая смерть. Даже лучшая. Я стиснула зубы на его последней фразе, чуть не вскрикнув. Помнит. Помнит и ищет. Он не забыл меня. Значит, все, что показывала Дэна насчет него и Иэны — ложь. Он не женился… В солнечном сплетении стало душно. Я прикрыла ладонью рот. Распиравший ком в груди тошнотой рвался наружу. Слезы безвольно стекали по щекам.
— Я не знаю никакой Лоры и Дэнеллы. — Из последних сил выдохнула я. Необходимая ложь, чтобы он выжил. Внеземное творение ночи. Тот, за кого я выстрадала столько души, что даже не берусь посчитать. Однажды в моей жизни наступил день, когда я впервые заплакала из-за мужчины. В тот день меня посетило четкое осознание того, что плакать из-за другого мужчины я не буду никогда. И сейчас я плакала снова из-за него, а он в упор смотрел на меня. Я не успела уследить, когда в его глазах мелькнуло понимание.
— Ты же не боишься меня совсем, да?
— Нет… Нет. Я…
— Тише, птичка. Не обманывай меня. — В мгновение ока он покрыл расстояние, нас разделявшее. Его грудь касалась моей, его тело вжимало меня в ствол дерева, а руки упирались в этот же ствол по бокам от меня. Это было выше моих сил. Быть зажатой им в тесном пространстве, когда его лицо всего в паре сантиметров.
— Владислав, отпусти. Отпусти… — Я пыталась бороться, тяжелое дыхание вырывалось через мой полуоткрытый рот, когда большой палец его правой руки коснулся моей нижней губы. Я нервно дернулась, и коготь оставил тонкую кровавую полоску. Жар заполонил каждую клеточку моего тела, он бездушно полоскал всю меня от этой мизерной боли, от напряжения, от накала, от страсти, которая поглотила меня и спалила дотла. Этот мужчина уничтожил меня, просто уничтожил. Каждый его жест рождал во мне желание. И сопротивляться этому импульсу было невозможно. Владислав зажал мое лицо между своих ладоней. Не в силах отвернуться, я была вынуждена смотреть в черные глаза и вдыхать сандал полной грудью.
— Это ты… Я думал, ты мертва и снова чуть не проклял Бога. Что же ты делаешь, Лора? Как же ты можешь? Столько времени прошло, ты даже не оповестила меня о том, что жива. Я искал. Безнадежно и глупо, но искал. Не было ни веры, ни надежды, но я не сдавался.
— Меня зовут Корина. Убери свои руки. Убери их, умоляю.
— Я не могу видеть, что она с тобой сделала. Ты вся в синяках, выглядишь иначе, но не обманывай меня. Я вижу, что это ты. Ты все еще любишь меня. Ты не хочешь, чтобы я отпускал тебя. Что тебе мешает? Скажи мне. Я помогу. Я могу исцелить все побои своей кровью. Дай мне помочь тебе. Мой мотылек, Лора. Лора… — Он шептал мое имя, словно молитву, склонившись лбом к моему так близко, что я уже чувствовала тошный металлический вкус крови разбойников на своих губах с его губ. Нет. Если я не вырвусь, я пропала. Пропала навсегда. Совершив над собой усилие, я оттолкнула. Оттолкнула, и сердце как-то резко заволокло холодом и пустотой. Внутри меня что-то сломалось. Злая боль в его глазах была готова выпустить чудовище на прогулку. Он был так нежен, а я собиралась говорить гадости, чтобы спасти ему жизнь. Я уже ненавидела себя.
— Я живу дальше. Неужели недостаточно ты искалечил мою жизнь? Почему ты просто не можешь из нее исчезнуть? Я выхожу замуж за Аарона. А ты. Ты — живое напоминание о всем дурном, что со мной было. Мне нравится быть человеком. Я не хочу твоей тьмы. С меня довольно. Уходи.
— Это не ты говоришь. Дэнелла промыла тебе мозги. И метка. Я не сдамся.
— Сдашься. Так будет лучше для всех. — Я подняла запястье, демонстрируя горевшую на ладони спокойным оранжевым светом метку Хранителя Архивов. — Я отвергла силу Дэны в ту ночь, когда мы были у озера. Так что-то, что я сейчас говорю, говорит не метка. Это я. И я хочу, чтобы ты ушел. Навсегда из моей жизни. Будь ты проклят за то, что бил, унижал, спал с моей дочерью. Я делала вид, что могу забыть и простить. Но, увы, только теперь я поняла, что не могу. Возвращайся к Иэне. Оставь меня в покое.
— Иэна — монстр, посланный Дэной убить меня. Я понял это еще в первый день. Она Вагина Дентата. Девушка с острозубым лоном, и зубы эти серебряные. Твоя подружка, с которой ты якшаешься по сей день, специально сделала ее похожей на тебя, надеясь, что так я тебя забуду, и что Вагина Дентата изувечит меня до смерти. Да, я сделал Иэне предложение. Но перед этим Тефенсен забрала каждое мое воспоминание о тебе. Я чувствовал только пустоту и скорбь несколько дней и не знал, что делать. А потом появилась эта монстрелла. Но отвергнув ее, я мучительно вырвал из глубин подсознания память о тебе. Каждое воспоминание. Это далось мне такой болью, что я думал, что умру. Но смерть моя стоила бы того, если бы я умер. Ведь вспомнить каждую твою улыбку, каждый поцелуй — это дар, данный мне Богами, Лора. Да, я делал ужасные вещи. Я бил тебя, совершил ошибку с нашей дочерью, но я не издевался над твоей душой. Ты сама знаешь, что боль физическая — ничто по сравнению с душевной. Ну же. Я знаю, что ты резала вены, когда я умер. И теперь скажи, что значат побои даже серебряным хлыстом по сравнению с тем, что ты ненавидишь меня и уходишь из моей жизни? Я бы лучше десять раз умер и вытерпел сотни ударов серебряным кнутом, чем увидел еще раз, во что тебя превратили месяцы рядом с Дэнеллой Тефенсен. Ты втоптала наши чувства в землю. Прощай. Больше я тебя не побеспокою. Живите с Аароном счастливо.
Он уходил, а я, глядя ему в спину, рыдала так, как никогда за все свои годы жизни. Я ринулась прочь, не разбирая дороги к пещере Дэнеллы. Влетев в нее на бегу, я сначала даже не заметила подругу, сидевшую на камне у входа. Она кивнула мне головой в знак приветствия.
— Я горжусь тобой. — Тихо произнесла она. — Наконец-то у тебя хватило сил поступить правильно. Знаю, как нелегко было оттолкнуть его, но, видишь же, сила воли и выдержки воспитывается неразрывно в паре с физической силой.
— Что мне толку с твоей гордости? Я только что сломала себе жизнь окончательно и бесповоротно своими же руками. Он никогда не простит меня, и это все твоя вина. Твоя! — Не прерывая потока слез, я ворвалась в комнату и зашвырнула себя на кровать Андреа, уткнувшись в пушистое белое покрывало и пронзительно закричав от боли…

***

С тех пор мучительно шел день за днем, а я продолжала искать положительное в ежедневных занятиях с Тефенсен. По меркам нашего времени миновал еще один год с момента нападения разбойников на меня, и, без малого, полтора со старта моего обучения.
Утром и в обед мы все также тренировались в рукопашной, а по вечерам практиковали магию. До сих пор я получала от подруги беспощадные тумаки и лиловые огромные синяки, иногда даже сил с кровати встать не было, но моя наставница не отличалась мягкостью характера и желанием жалеть меня, поэтому поднимала она меня ежедневно в семь-тридцать, в каком бы раскисшем состоянии я ни пребывала, напоминая ежедневно, что сила духа формируется только в комплекте с силой физической, поэтому никаких послаблений мне быть не может. Медленно и верно мы перешли на новый этап. Тефенсен объявила, что я овладела всеми необходимыми навыками, чтобы получить заветную должность, и что она готова снова поделиться со мной своей силой. Через двенадцать дней я должна была стать Хранителем Архивов.
В мире, где я родилась, сегодня было восемнадцатое ноября две тысячи пятого года. Здесь же месяцы не имели принципиальной разницы, где круглый год стоит пасмурное дождливое, но все же лето. Таким образом, в моем родном мире миновало всего чуть больше, чем полтора года, а в волшебном мире Трансильвании — уже целых восемнадцать лет.
Сегодня солнце разорвало привычный Трансильванский природный уклад погоды, проникнув сквозь занавески в шесть часов утра и подняв на ноги. Я чувствовала себя не в меру бодро и окрыленно, поэтому едва первый его луч коснулся моих ресниц, я уже была на ногах, одета и готова к тренировке. Разбудив спящую Дэнеллу, я объявила ей, что готова начать пораньше. Коротко зевнув и не возражая, она встала с кровати, оделась и заварила нам обеим по чашке кофе. Пока мы пили, уже привыкнув к кипятку и не обжигая язык, нам удалось даже перекинуться парой фраз. Может быть, даже чуть больше, чем парой.
— Ты радуешь меня, Корина, последние дни. Активная и бодрая, ты абсолютно не похожа на ту девушку, которую я силком волочила в свою пещеру, перетащив через границу с реальным человеческим миром без магии и обратно. Ты меняешься, и, как мне кажется, в лучшую сторону. Если ты сегодня решила начать тренировку раньше, завтра я, пожалуй, немного и тебя порадую. Ты будешь свободна весь день. День грандиозного шоу в Трансильвании. К нам приезжает цирк с животными и трюкачами, несколько цыганских таборов, факиры-пироманы, испанские и аргентинские танцоры. Весь праздник организуют на поляне за лесом, рядом с озером, где я тебя отыскала в тот вечер, когда ты отвергла мою силу. Любой может записаться и принять участие, показать свой номер. Ты когда-то говорила, что пока училась в Институте, окончила курс по восточным танцам. Можешь оставить заявку и станцевать для народа. Я знаю, как ты неравнодушна к хореографии. Кстати, как твои ушибы? Сильно болят?
Я потянулась на кровати Андреа, размяла руками шею и окинула взглядом расплывшийся по предплечью багровый синяк, кровоподтеки по всему телу и уродливое синее пятно на бедре.
— Я в порядке. Бывало и похуже. Все еще не владею необходимым углом поворота, чтобы максимально быстро уворачиваться от твоих ударов. А бьешь ты не как девушка, а как взбесившийся дракон весом в тонну.
— Я и есть дракон. — Ухмыльнулась Тефенсен. — А ты экс-вампир. Быть может, я и избавила тебя от проклятья Ночи, но резерв сил в твоем теле намного выше, нежели у простого смертного. Даже отмена вампиризма не меняет того факта, что ты им была и владела неограниченной разрушительной силой. Ты просто никак не можешь принять, что ты больше, чем просто человек. От своей лютой неуверенности в себе ты сейчас и покрываешься синяками, думая, что не в силах сопротивляться тем, кто физически сильнее. Возможно, я тебя и удивлю, но ты без проблем бы одолела и тех разбойников, которых уложил твой бывший благоверный. Если бы поверила в себя и в то, что, хоть они и мужики, и разбойники, но все-таки люди. А ты — бывший вампир.
— Может быть, ты и права, но это все теория. Идем практиковаться. Я, действительно, хочу взглянуть на праздник хотя бы одним глазком. Поэтому лучше я отдохну завтра, чем сегодня.
Мы с Дэнеллой вышли на поляну и встали друг против друга. Перед тем, как моя метка Хранителя Архивов окончательно потемнеет, Тефенсен обещала доверить мне меч и тренироваться уже более серьезно, с оружием, так как сегодня я сдавала экзамен по азам в рукопашной. Я начала разминку с несложных упражнений для мышц ног и рук, Дэна последовала моему примеру.
— Если, как ты говоришь, у меня есть право принять участие в шоу, то в чем мне выступать? — Подала голос я.
— В чем проблема? Моего гардероба недостаточно? — Растирая рукой икроножные мышцы, Дэна с удивлением подняла на меня глаза, вопросительно изогнув правую бровь.
Я закатила глаза, поражаясь ее недоуменности.
— Разумеется. Я буду танцевать танец живота в футболке и леггинсах! Да не вопрос. Именно так и будут одеты все участники шоу. Так и вижу факиров и танцовщиц в спортивных костюмах. — Съязвила я.
Дэнелла только презрительно фыркнула. — Истинный профессионал сможет станцевать даже в пижаме так, что никто не обратит внимания на его одежду. Будут смотреть на движения. А я вижу насквозь твои задние мыслишки. Хочешь соблазнительный костюм, в котором будешь скорее раздета, чем одета, чтобы привлечь внимание короля. Помни, правила все те же. Он будет на празднике. Либо игнорируешь, либо все плохо кончается. А то знаю я тебя. В любое время дня и ночи трубы бешено горят. Алкоголика от бутылки приходится отрывать и к батарее привязывать, наркомана — от порошка, а тебя — от него. В его присутствии на тебе одежда просто не держится.
Я одарила подругу холодным взглядом. — Кажется, мы договаривались, что тема закрыта.
— Кажется, мы договаривались, что он для тебя мертв, и поэтому тема закрыта. Но там, на поляне, после убийства разбойников, что-то не было похоже на то, что все кончено. Он вжимает ее в деревце, на ней одежды полклочка, а она пялится на его плечи, руки, губы, смотрит ему в глаза и помирает от любви. Я предупреждаю на тот случай, если ты забыла, чем грозит потеря невинности, а не напоминаю о нем.
— Слушай, ну я же ушла. Хватит считать меня конченной.
— А перед этим таки позволила себе пару минут насладиться его объятьями. 'Нет' — это когда отталкиваешь в тот же момент, а не постояв и подумав несколько минут. Я же знаю, что и сразу могла. Но не стала. Сладостный плен паука. Бедная, бедная мушка без башки.
— Будешь осуждать мои методы? Или, наконец, начнем экзамен?
— Начнем. Завтра Аарон будет пристально за тобой следить. Помни об этом. Я все узнаю. У меня глаза по всему миру. Вам, любовничкам, нигде не спрятаться от меня.
— Кстати, об Аароне, раз уж ты заговорила. — Я выставила правую ногу вперед и атаковала Тефенсен, не давая ей возможности осознать, что произошло. — Сколько ты будешь терроризировать его? Он не хочет следить за мной. Я — его друг, и ему омерзительно так со мной поступать. Но он ничего не может поделать. Ты же держишь жизнь его отца на коротком поводке. Тебе самой от себя не тошно еще? Какой нужно быть тварью, чтобы заставлять работать на себя путем террора?
— Так вот, в чем дело. Прониклась сочувствием к слезливой истории о несчастном папочке. Вот все вы одинаковые — фанаты вампиров. — Усмехнулась Дэнелла. — Да, знаешь, я не против положить конец папочке-кровососу, но Аарон благодарен мне за то, что я этого не делаю и с радостью готов взамен оказывать мне услугу слежки за тобой, не смотря на то, что ему сейчас пришлось оставить семью, чтобы очиститься от греха. И он не роптал на меня ни разу за то, что теперь не видит своего кровопийцу, и, увы, даже мать, потому что она, вместо того, чтобы понять, что муж ее умер после нападения вампирши и вбить осиновый кол в грудь этой искаженной внешней копии, приняла его, живет с ним и позволяет питаться своей кровью. Будто бы того факта, что ее мужа больше нет в живых, для нее не существует. Мать Аарона — такая же грешница. Сочувствующие вампирам не лучше самих вампиров. Поэтому я держу мальчика подальше от этой гнилой физически и морально семейки. Но он понимает, что этим я оказываю ему услугу. Ты же - нет. Перестанешь меня корить только, когда ад замерзнет. Даже Аарон понимает, что я поступаю по справедливости. Ты же упрямая, как сто чертей.
Дэнелла обрушила удар ладонью мне на плечо, но я ловко увернулась, и ее рука лишь бессмысленно разрезала воздух со свистом. Я удовлетворенно хмыкнула.
— Аарон понимает? Да он боится тебя, как огня, только поэтому молчит. У меня другие сведения. Мне он другое говорит. Как устал жить в постоянном страхе и травле. Ты никому покоя не даешь и всех используешь для своей грязной работы, шантажируя людей жизнью их любимых. От тебя уже не только я устала, но и бедный Аарон. Вот я по-прежнему ненавижу весь мужской род, но даже мне, циничной сволочи, его жаль. Ты — маниакальная истеричная сука. Хорошо. Владислав никогда не отличался благими намерениями. Помимо того, что он — вампир, он еще и закоренелый мизантроп. Ему в удовольствие наслаждаться ужасом, страхом и смертью людей. Но отец Аарона вообще не питается людьми. Только кровью животных. Но ты и его убить хочешь!
— Я не принуждаю вас выполнять мои требования. Вы сами виноваты, что с радостью позволяете использовать себя. Пусть Аарон не следит за тобой, а ты — беги к своему бывшему в теплые объятия. На второй день просто покончим с Владиславом Дракулой и Уиллоби Виллипетом, и все. На двух вампиров мир станет чище, а вы живите дальше, как хотите. Вы же сами против. — Пожала плечами Дэнелла и вновь атаковала, нацеливая удар мне в голову. Уклонившись, блокировав направленный мне в шею кулак, и нанеся удар мыском кроссовки ей в колено, я с удовлетворением уложила Тефенсен на обе лопатки, намертво вдавив руками ее запястья в землю.
— Шах и мат, подруга. — Удовлетворенно оскалилась я. — Отмечаю искаженное и бедное до моего желания плакать над твоей эмоциональной сферой понятие о семье и жизненных ценностях. За близких продашь душу, не то, что согласишься следить или жить в воздержании.
Поднявшись на ноги, я протянула Тефенсен руку. Она встала, и мы, не сговариваясь, грохнулись на траву и рассмеялись непонятно чему. Видимо, падение на спину показалось чрезвычайно смешным. Я сорвала травинку и начала ее сосредоточенно грызть.
— Вы забываете о том, что ваши близкие и любимые — демоны ночи, готовые разорвать вам глотку в любую минуту. Аарон тебе сказал, что его папа не питается людьми? Вот еще одна общая черта у вас двоих. Поэтому даже Хранители Баланса Измерений, глядя на вас, приняли решение о том, что вы должны стать мужем и женой. Вы идеализируете тех, кого любите. Да, Уиллоби не пьет кровь посторонних людей, но как же Аннабель Виллипет? Как же Аарон? Я дружу с Аароном, с этим потерянным юношей, не намного меньше, чем с тобой. И знаешь, что я вижу, Корина? Еще будучи Кирой, я общалась с ним. Он был совсем маленьким мальчиком тогда. Аннабель иногда позволяла мне остановиться у них, когда я скрывалась от наемников. И, знаешь, что я видела? Бледного, шатающегося пацаненка с багровыми следами от укусов на шее. На маленьком личике, молочно-белом, только слезы. Слезы боли. И ни кровинки. Он всегда был холодный. Полуосушенный. С Аннабель творилось то же самое. Я насмотрелась. А ты? Я даже не буду упоминать твою спину, превращенную в мясо. Но если Аарона папаша эксплуатировал только, питаясь им, твой вообще брал, что хотел. Сексуальное рабство. Алые следы асфиксии, несколько дней не регенерировавшие. Укусы по всему телу. Ты никогда не рассказывала и не расскажешь, но я знаю, какой экзекуции ты подвергалась. Как он насиловал тебя когтями, рвал и терзал клыками там же, куда трахал потом. А твой плач и мольбы только заводили его. Так что вот не надо оправдывать вампиров. Место им одно. В овраге, куда ты сбросила маленькую Мию и трупы других детей.
На моем сердце оттанцевали чечетку кинжалом от упоминания о нем, но я стиснула зубы и не показала вида.
— Хватит болтать. Дай отдохнуть. Я сдала экзамен, уложив тебя на обе лопатки.
— Бесишься от того, что я все о вас знаю. О каждом грехе твоего любимого. Поэтому и сворачиваешь разговор. И, как всегда, правды ни видеть, ни слышать не хочешь. — Тяжело вздохнула Дэнелла, и мы надолго замолчали.
Ближе к вечеру мы приступили к магической практике.
— Ты уже знаешь магические символы 'Аарденто' и 'Игнификато'. О них мы с тобой начали говорить еще три урока назад. Первый? .. — Дэнелла сделала паузу, ожидая моего ответа. Я закатила глаза.
— Я отвечала на эти вопросы еще на прошлом магическом семинаре. В магии я — не такой профан, как в рукопашной. Знаки приводятся в действие правильным положением пальцев и вложенной в знак силой энергии. 'Аарденто' — удар. Все пальцы кроме большого распрямлены и смотрят вверх. Большой палец направлен в сторону удара. 'Игнификато' — огонь. Ладонь прямая. Пальцы согнуты так, будто держат что-то круглое. Мысленно визуализируешь огонь и направляешь движение руки в сторону объекта, который хочешь подпалить.
Без предупреждения сложив пальцы в крестовидный знак удара, я громко воскликнула. — Аарденто!
Тяжелая еловая ветвь сорвалась с дерева и с треском рухнула в паре сантиметров от головы Дэны так скоропалительно, что она ни вздрогнуть, ни присвистнуть не успела.
— Надеешься убить меня этим? — Ее лицо скривилось недоброй ухмылкой. — Я бессмертна. Я — дитя Дракона. Мстительное дитя. Риск — дело глупое и неблагородное.
— Ну… Есть грешок. Не буду спорить. — Я улыбнулась в ответ. — Представлять, как эта ветвь проламывает тебе голову — это же искусство!
— Ладно. Хватит с тебя разрушений. Приступай к 'Игнификато'.
Вытянув руку вперед и полусогнув пальцы так, будто держу на ладони маленький мячик, я вызвала в воображении картинку огня и прошептала. — Игнификато…
Сквозь полуприкрытые глаза я увидела свет прямо перед собой и почувствовала тепло, согревавшее руку. Открыв глаза, я даже улыбнулась. Маленький огонек плясал на ладони свой замысловатый танец, не обжигая, а играя, готовый в любую минуту превратиться в опасное оружие. И снова не дожидаясь разрешения Дэнеллы, я метнула его в ближайшее хвойное дерево, которое тут же вспыхнуло, подобно спичке.
Ошарашенно взглянув на это и быстро соориентировавшись, Дэна что-то прошептала, сложив пальцы неизвестным мне знаком, и, когда дерево погасло, раздраженно воззрилась на меня. Я самодовольно ухмылялась.
— Это что сейчас вообще было? Ведешь себя, как неразумный ребенок, которому доверили спички. Еще немного, и огонь бы перекинулся на лесополосу.
Я закатила глаза и склонила голову набок. — Ничего не произошло. Все в порядке. Ты же погасила огонь, в конце концов. К чему драматизировать?
— Зато ты выходишь из-под контроля. Ты знаешь, что хороша в магии и быстро осваиваешь новые и новые знаки. Но зачем склоняться к разрушению, получая силу?
— А это неизбежно, Тефенсен. Любая сила — это саморазрушение. Мое бытие вампиром, по-моему, это скорее доказало, нежели опровергло.
— Ты даже по природе своей склонна к разрушению больше, нежели к созиданию. Я думала сделать из тебя светлого мага, но все твое естество тяготеет к тьме. Возможно, твое безумие наложило и на твою магию темный отпечаток. От энергии, которую ты вкладываешь в магические знаки, тянет вязким темно-вишневым цветом ярости и силой черных оттенков. Тьма тянется за тобой шлейфом, Корина. Если ты от нее не освободишься, ты даже не сможешь стать Хранителем Архивов. Надо подумать, что с этим можно сделать. Но здесь необходимо работать и над твоим характером. Все, что ты делаешь, ты делаешь, как капризный ребенок не 'во имя', а 'вопреки всему', потому что ты считаешь, что все вокруг виноваты, что лишили тебя той жизни, которую ты хотела. Пока так будет продолжаться, ты обречена влачить свое существование во тьме, даже будучи человеком.
— Ты просто завидуешь, что с первых уроков я осваиваю магию так успешно. — Презрительно скривилась я. — Но. Как ты и говорила. Лучше успех и в темном деле, чем неудача, но в светлом. И не имеет никакого значения, какими средствами.

***

Праздник должен был состояться вечером, поэтому весь следующий день не обремененная тренировками я провела в прогулке по окрестностям, размышляя о том, в каком виде мне появиться на шоу. Ах, если бы хотя бы на минутку получить доступ к моему гардеробу в замке, обнять милого сердцу Роберта, спросить, как там обитатели. Как мои дети… Поздороваться с Амбердо Андерсеном. Я так скучала по дому, мне так отчаянно не хватало всех его обитателей, даже безмолвных карликов…
Одинокая и задумчиво-печальная, я бродила по Васерии, выбивая мыском кроссовки камушки из земли. Я обречена делать то, что хочет Дэна. Я даже не имела права одеться, как хотела. Подавленность и груз мыслей и воспоминаний довели меня до открытой двери ветхой избы. На пороге ее сидела пожилая женщина и сосредоточенно рассматривала меня. Седовласая старушка с пронзительными черными глазами, (на миг заглянув в них, мне показалось, что я смотрю в глаза мужа), была одета в цветастое черно-красное платье. Пестрый платок был повязан на ее голове, а на плечи наброшена шаль черного цвета. Вышитые розовые и алые розаны и купавки резко контрастировали с черным цветом ее одежд. А длинная черная юбка в пол полностью скрывала ее ноги. Цыганка улыбнулась мне, обнажив идеально ровные и не по возрасту белые зубы, перемежавшиеся с золотыми, и хрипло произнесла.
— Мишто явъян, дае. (Добро пожаловать, мать. /цыг./ — примечание автора).
Не уверенная в том, что ответить на приветствие, я просто поздоровалась. Не ожидая, что цыганка поймет меня, я, как оказалось, недооценила ее.
— Заходи, девка. Сниму я печаль твою и любви твоей помогу. То, что ищешь ты, у меня обретешь. Должна я и тебе, и ему. Возвращаю свой долг, наконец. — Произнесла она на ломаном английском и окинула меня вопросительным взглядом.
Женщина, буквально, обещала ответы на все мои молитвы, и я, не задумываясь, зашла в избу. Терять мне все равно было нечего. Беспокойно оглядываясь, цыганка спешно закрыла дверь за моей спиной. Та затворилась с глухим скрипом.
Внутреннее убранство дома поражало своим богатством. Мне довелось побывать во многих домах даже этой же самой деревни. В других деревнях Селена учила меня охотиться. А здесь я сама жила в доме Джорджа Ласлоу некоторое время. Здесь я убила Арину и побывала в избе Герика, передав ему с рук на руки дочь. И ни один из домов не отличался ничем особенным. Кровать, пара стульев, стол, несколько икон и больше ничего. Изба же цыганки была уставлена, пусть и потрепанной мебелью, но викторианской эпохи цвета красного дерева. Несколько зеркал в позолоченных рамах висело на стенах. Внешне избушка казалась маленькой и приземистой, но когда я вошла, стены сами собой будто бы раздвинулись, а потолок уехал куда-то вверх.
Не дав мне возможности поразмыслить, женщина усадила меня на скрипевший от каждой с ним манипуляции стул к зеркалу и накинула мне на плечи темную ткань. Вероятно, это была старая скатерть или что-то ей подобное. Затем она ушла куда-то в противоположный угол комнаты. Я же тем временем приступила к детальному обзору избы.
Я посмотрела в зеркало в готической, некогда бывшей позолоченной раме. Зеркало, вероятно, жило раза в три дольше меня на этом свете, и за давностью времен, от позолоты не осталось и следа. О былом великолепии его напоминали лишь мелкие золотистые, не успевшие осыпаться крошки. В центре комнаты стояла кровать с витыми ножками, застланная алым покрывалом. В дальнем углу находился высокий трехстворчатый шкаф, около которого суетилась эта таинственная пожилая женщина. Возле самого входа располагался стол, на котором, пуская теплый пар в воздух, стояла тарелка с ароматными свежеиспеченными блинчиками…
Мое внимание привлекла небольшая фотография, висевшая над кроватью цыганки. Полувыцветшая, в алых и темно-коричневых тонах. Я встала со стула и подошла ближе, чтобы внимательнее рассмотреть ее. Изящным и вычурным почерком в самом углу фото была выведена дата. Тысяча четыреста сорок второй год.
На фото был запечатлен Владислав. С первого взгляда в этом не оставалось ни малейшего сомнения. Но выглядел он как-то иначе. Длинные полувьющиеся волосы были распущены по его плечам, на которые был накинут бархатный алый плащ, а средний палец руки украшал перстень с символом Ордена Дракона. Легкий румянец проступал на щеках юноши, который выглядел почти так же, как мой сын. За исключением цвета глаз. Влад, действительно, был идентичным двойником своего отца. Глядя на фото мужа в молодости, я видела сына. Отсутствие бледности кожи говорило о том, что на этой фотографии Владислав был человеком… Рядом с ним стояла девушка в длинном черном платье с красными оборками. На узких плечах красовалась черная шаль с вышитыми на ней алыми розами. Черные змеившиеся локоны спускались ниже поясницы. А лицо. Боже мой, это лицо… Я, словно, смотрела на себя в зеркало. Так я выглядела, пока Дэнелла Тефенсен не забрала мою внешность. И, одновременно с этим, на фото я видела и нечто иное кроме себя. В изумрудных глазах цыганки сквозило ничем не прикрытое презрение. И сила. Которой никогда не было заметно по моим фотографиям. Она была старше Владислава, много старше. Если ему здесь можно было дать не больше восемнадцати, то ее возраст, наверное, подходил к тридцати. Она улыбалась, но в этой улыбке не было ничего светлого и нежного. Это был оскал. Ведьминский оскал.
Еле отойдя от состояния шока и от фотографии, я вернулась на стул и села, глядя на себя в зеркало. За год мои рыжие волосы отросли и теперь струились чуть ниже лопаток. Зеленые глаза, худенькое личико, в котором ни за что было не распознать прежнюю Лору Уилсон… Сейчас между мной и фото девушки над кроватью не осталось никаких сходств, но я не забыла, как когда-то выглядела. Пытаясь унять дрожь, я с шумом выдохнула.
Тем временем вернулась старая цыганка с отваром каких-то трав в руках и улыбнулась мне широко и открыто.
— Я вижу тебя настоящую, мать. Может, для чужого взгляда ты и выглядишь, как тринадцатилетняя рыжая девчонка, даже для глаз отца, но я вижу королеву этого мира — Лору Аделлу Уилсон-Дракула. Какой бы ни обладала силой твоя подруга, старое всевидящее око ведьмы своей иллюзией ей не затуманить. И ее нелепой иноземной магии не разлучить вечное, написанное в пророчестве. Вижу, тебя заинтересовала фотография над моей кроватью, и взволновало сходство твое с девушкой, так знай. На фото Владислав III Колосажатель с женою своей, Маргаритой Ланшери, ведьмой, сделанное в тысяча четыреста сорок втором году. Лицо Маргариты после ее смерти стало прообразом всех ее будущих двойников, в телах которых реинкарнировался ее дух — дух самой могущественной ведьмы пятнадцатого века. В девятнадцатом веке это была Аниита. В двадцатом — Лора Уилсон. Обе птички попали в лапы охотников-Хранителей Баланса Измерений, которые неволили, не позволяя воссоединиться со своей любовью. Только вот я — сильная ведьма, да не верю в эту ересь с воцарением Ночи. Верю только в то, что отец страдает без тебя, мать. А я ему всем обязана. Поэтому сегодня я подготовлю тебя к встрече с ним. Будь спокойна, твоя подруга ничего не узнает.
Старая цыганка сделала паузу, затем продолжила. — И Владислав, и Маргарита оба принадлежали к древнему цыганскому племени. Маргарита целительницей была в юности, но затем ожесточилась. Полюбив князя Цепеша, больше никого в жизни не видела и занялась темным искусством черной магии. Если кто-то смел супротив Владислава ее восстать, страшная порча того ждала. Сколько врагов их полегло. Силой она владела неограниченной и всей тьмой, существовавшей когда-либо и стекавшейся на зов ведьмы. Парой порч Рита в могилу могла свести. Все ее боялись. Никто не смел связываться с могущественной колдуньей. Мужчины за ней, как привороженные, таскались. Женщины ей завидовали, а кроме мужа своего ни на кого она не глядела, никого не замечала. Любовь эта и довела ее до могилы. Но не ранее, чем она успела дать жизнь их с Владиславом дочери. Адриане Ланшери-Цепеш. Девка их первенцем была. Но и последней стала, потому что Рита вскоре погибла. А в семье Владислава и Маргариты первенец всегда впитывает их худшие качества и постепенно с ума сходит. В петле ее отец обнаружил, когда ей шестнадцать исполнилось. Уже после того, как он погиб и душу продал, бессмертным вампиром он воспитывал дочь вплоть до повешения. Причин, по которым сошла она с ума и вздернулась никто не знает. Но перед этим успела она дать жизнь своему ребенку. Из года в год потомки семьи Цепеш населяли земли этого мира. Но до наших дней только один дожил. Я.
— Вы — потомок Маргариты и Владислава? — Я удивленно воззрилась на цыганку с благоговением и даже трепетом. Вся эта ерунда с перерождениями значительно напрягала, но, тем не менее, выходит, сейчас я находилась в доме своей раз двадцать пра- внучки.
— Что удивляет тебя, мать? Да, это так. — Старая женщина начала втирать травянистый настой в мои волосы. — Я не могу снять чары, наложенные твоей подругой, но вернуть тебе истинный цвет волос можно и без них.
Я закрыла глаза, пока старая ведьма-цыганка массировала мою голову, что-то нашептывая. Сомневаюсь, что обычным травяным настоем можно равномерно окрасить волосы, так что, полагаю, ведьма примешивала к делу еще и заклинание. Ее магия отличалась от той, которой меня обучала Тефенсен. От магии знаков. Как, скажем, современный мобильный телефон отличается от старого телефона на проводе.
— Почему Вы живете здесь? — Я отважилась на новый вопрос. — Ваш праотец от Вас практически в нескольких милях, да и в огромном и роскошном замке его хватило бы места на всех.
— Хороший он человек, мать. Зря все вокруг злом его считают. Никто не видит сколько боли скрывается за раненой, залатанной швами по живому душой. Смерть жены, дочери на его глазах, смерть собственная и обращение к тьме, гонение, смерть Анииты, невест и детей и сорок лет заточения в мире без магии. А потом счастье на короткий миг, и снова кома и смерть. Два раза ты бросила его. А у него уже сил не хватает с болью справляться. Он предлагал мне жить с ним под одной крышей, но я сама отказалась. Я — живое напоминание о том, что Ритка его мертва. Когда я отвергла его предложение, он обустроил мое жилье так, чтобы я ни в чем не нуждалась. И установил для всех вампиров запрет охоты в моей деревне. А когда появилась ты, ему уже не до меня было. Да, он вел себя жестоко с тобой порой. Но считал, что это правильно, желая тебе лучшего. Он часто приходил ко мне поговорить о тебе. Видела бы ты, сколько счастья было в, как я думала, уже навсегда мертвых глазах. Почти шесть веков он ждал тебя. Ты — все для него. Ты ему новую жизнь дала. Просто люди, которые испытали столько боли, сколько он, не умеют облекать чувства в слова и считают их слабостью. Но со мной он не врал, не притворялся. Говорил, что не помышлял без тебя жизни. И не помышляет до сих пор. Вчера он заходил ко мне. Но это был уже не наш король, а тень его. Он не питается год, мать. Он не хочет существовать, если ты с другим жизнь разделишь. Если ты ему не поможешь, он умрет. Только ты можешь спасти его. Вот она, злая правда жизни его. Истинное проклятие — это каждый день думать о той, кто была мертвой почти шесть столетий, обрести ее и потерять, а не питаться кровью и избегать солнечного света.
Я дрожала всем телом. Он выбрал смерть. Медленную и мучительную. Он не хотел без меня жить, как я не хотела без него. Два идиота… Что мы делали? Мы убивали друг друга. За всей этой злобной маской чудовища, упивавшегося моими страданиями, скрывался мужчина, которому было настолько небезразлично все, что со мной связано, что он предпочел смерть существованию без меня. Я найду его. Я остановлю его. Пусть Дэнелла убьет нас обоих. Лучше умереть вместе, чем гнить друг без друга. Он — все в моей жизни. Я больше не могу притворяться, что смогу пройти весь жизненный путь без него. Полубезумный… Дурак. Мой… Бог видел, как я проклясть его за глупость и отречение от жизни хотела. И как хотела обнять и никуда не отпускать.
Через пятнадцать минут я смыла с волос травяной настой и окинула взглядом свое отражение в зеркале. Я не верила своим глазам…
Дэнелла приложила немало усилий, чтобы стереть и уничтожить любое мое внешнее сходство с бывшей мной. Но когда по моим плечам вновь рассыпались черные волосы, став выгодным дополнением к зеленым глазам, Лора Уилсон-Дракула будто бы вновь вернулась и ожила.
Затем старая цыганка отвела меня в свою баню и сама вымыла меня жесткой мочалкой, сплетенной из неизвестных мне трав, натерев мою кожу до такого состояния, что мне казалось, что с меня сняли весь верхний слой.
В предбаннике на деревянной лавке лежало красное кружевное белье, красный топ на бретелях и такого же цвета широкая цыганская юбка с золочеными оборками. Баваль, так звали старую цыганку, что означало на цыганском 'Ветер', со смущением рассказала, что это белье ей доставил в качестве подарка от короля дворецкий, Роберт, когда она еще была совсем молодой и раз в тысячу прекраснее, чем сейчас, но она им так ни разу и не воспользовалась. Дескать, уйдя с головой в магию, она не видела необходимости в соблазнении мужчин своим телом, поэтому осталась одна до старости и не продолжила род Ланшери-Цепеш. Даже при желании она не успела бы совмещать отношения со своим ремеслом. Мой муж, посылающий такие неоднозначные подарки членам семьи. Как это на него было похоже. И это даже вызвало невольную улыбку на моем лице. Наверное, Баваль в юности была чертовски красива.
А вот цыганский танцевальный костюм принадлежал явно не Баваль, а Маргарите Ланшери. Еще свеж в моей памяти был наш с Владиславом разговор у озера, где он рассказал мне, как Маргарита танцевала ему в красном прежде, чем похитить его невинность. Если у потомка моей изначальной версии хранились такие фотографии, которых не было даже у нас в замке, то не оставалось никаких сомнений в том, что у нее хранился и культовый костюм Маргариты, не истлевший за почти что шесть веков только благодаря поддержке магии Баваль.
Топ оказался мне велик. По всей видимости и у Лоры, и у Маргариты был одинаковый размер груди, потому что я видела, что на мне, на настоящей мне и топ, и юбка сидели бы, как влитые. Моя подростковая грудь же, попросту, еще не доросла, чтобы подобные вещи смотрелись на ней идеально. Но Баваль быстрыми движениями рук и воздействием магии как-то подогнала костюм под мою фигуру.
Шея, плечи и живот остались открытыми. Под скамейкой я нашла красные туфли без узоров на высоком каблуке. Едва только я оделась, старушка из ниоткуда материализовала алую розу и вплела ее мне в волосы. Словно в подтверждение моим мыслям, Баваль тихо произнесла.
— На Рите был этот костюм, когда князь Цепеш влюбился в нее окончательно и бесповоротно. Знакомы они были с детства, да разлучены на долгие двенадцать лет. Может, хотя бы в этой жизни они обретут счастье. И, может, хотя бы теперь я отплатила добром вам обоим. За то, что дали мне жизнь. И безбедное проживание здесь. Спаси его, мать. Умоляю. Ты сама не своя последнее время. Я и за тобой наблюдала, хоть мы никогда и не общались, но видела я, что даже твоя душа тянется к свету, когда ты дочку Герика и Арины не убила, а отнесла отцу. Спаси вас обоих. Вы никогда не будете счастливы друг без друга.
Я без слов крепко обняла старую цыганку, и она прижала меня к себе, целуя в щеку.
— У меня даже нет слов благодарности, заслуживающих прозвучать за то, что Вы сделали. Без Вас я бы даже не узнала, что он смерть выбрал. — В глазах моих стояли слезы.
— Полно, девочка, не плачь. — Баваль стерла мою слезу и улыбнулась мне. — Шагай навстречу своей судьбе. Да будет она к тебе благосклонна. К вам обоим…
Попрощавшись со своей далекой правнучкой, я покинула дом Баваль и Васерию, в бодром духе направляясь к поляне у озера, на которой уже разожгли костры, и расположились бродячие артисты цирковой труппы, музыканты, шуты, факиры-пироманы, танцоры и многие-многие другие…

@темы: Трансильвания: Воцарение Ночи 2016

13:16 

Глава 12 - Маленькие смерти большого мира и очищение от греха

Ветром коснуться б румянца ланит, Уст целовать твоих пьяный фарфор, Море в груди моей буйной шумит, Волны уносят мой дух на Босфор.
ГЛАВА 12 — МАЛЕНЬКИЕ СМЕРТИ БОЛЬШОГО МИРА И ОЧИЩЕНИЕ ОТ ГРЕХА

Будет трава остра,
Также, как боль моя,
Лишь твоего костра
Больше не вспомню я.

Сначала отказал слух, затем зрение, и, на скорости, я влетела в ворота всем телом. Удар был оглушающим и даже сопровождался каким-то треском. Игнорируя боль и черные круги перед глазами, я снова рванулась через ворота мимо понурых и серолицых стражников, которые и в крестьянской робе узнали меня, даже не пытаясь остановить. Потеряв титул королевы, я не лишилась, однако, авторитета.
Путь вверх по лестнице до шестнадцатого этажа я проделала в обличии бестии, а затем опустилась на пол, приняв человеческую форму. Вся дорога длилась не дольше нескольких секунд. Мне же казалось, что миновала целая вечность, прежде чем я толкнула дверь в свою бывшую спальню. Спиной ко мне возле кровати сидела брюнетка с завитыми в кольца волосами, собранными в хвост, в тонком черном блистающем платье. Анна… Рядом с ней терлось существо непонятного пола и происхождения. По всей видимости, новая королева. Осмотр находившихся в комнате занял тоже не более нескольких секунд, и, уже сделав шаг внутрь, я почувствовала, как меня намертво схватили сзади за руки, оттаскивая от порога. Селена… Тем временем, две девушки в комнате услышали наше присутствие и разошлись в стороны, являя нашему взору кровать и мертвое тело короля на ней, в рваной залитой кровью одежде, с исполосованными шрамами лицом и шеей.
Глаза его были закрыты, чтобы больше никогда не видеть бренный белый свет, а горделивый профиль упокоившегося и выражение лица остались все такими же холодными и надменными по отношению к миру.
Анна смотрела на меня высокомерно, с плохо скрываемым презрением. Глаза ее были покрасневшими и воспаленными от слез… Вторая просто чувствовала себя не в своей тарелке, но особой скорби не испытывала. Одного взгляда на мертвое тело любимого хватило, чтобы сойти с ума и выйти из-под контроля. Я рвалась из рук Селены, как бешеный зверь, пытаясь изогнуться и ударить ее когтями.
— Пусти!!! Пусти меня, Селена!!! СЕЙЧАС ЖЕ!!! ВЛАДИСЛАВ… ВЛАДИСЛАВ. Н-Е-Е-Е-Е-Т!!! — Я истерически верещала, срывая глотку, извиваясь и мечась, как раненый зверь в крепких руках наставницы. Кровавая пена выступила на губах, а тело начали сотрясать конвульсии и судороги. — Милый… Милый. Пусти, пусти меня! Он не… Он не умер. Я должна быть с ним! Пусти. Убью…
Я дрожала всем телом, слезы стекали по щекам и лились потоками уже по шее и груди. — Пусти же. Пусти меня, умоляю, умоля-я-я-ю…
Я осела на пол, тщетно пытаясь вырваться, крича так, что барабанные перепонки лопались, и стекла в окнах угрожающе звенели, так и норовя вылететь из ставней и обрушиться дождем из осколков на землю. Крик шел из глубин груди, где некто стягивал нити внутри меня с такой силой, что клубок в солнечном сплетении мешал просто так заткнуться.
— Роберт! Роберт, быстрее! Я ее не удержу! Выносите тело или она сейчас рехнется! Ей нельзя на это смотреть.
Бледный дворецкий в мгновение ока оказался рядом с нами вместе с Амбердо Андерсеном. Завернув в покрывало тело моего бывшего мужа, они понесли его прочь из комнаты. Я выгнулась всем телом в сторону безжизненного, выносимого слугой и доктором свертка, крича уже охрипшим и осипшим голосом. — Дай. Дай мне к нему прикоснуться. Пожалуйста. Селена. Последний раз. Один только раз. Последний разочек… Господи… Господи, за что?.. Он не умер… Не умер… Я три дня назад с ним разговаривала. Это все ложь. Ложь. Вы это все подстроили. Влади… Вернись ко мне. Ты здесь. Я знаю. Ты не ушел. Это все выдумки. Хватит меня обманывать. Он… Он не… Он не умер… Господи… Господи… Господи… Верни его. Или убей меня. Я не могу, не могу, не… Пожа-луй-ст-а-а-а. Владислав… Любимый… Нет… Нет… Не-е-е-е-е-е-е-е-ет…
Мой голос почти шелестел, бормоча уже далее несвязный бред. Только когда тело вынесли, Селена позволила себе отпустить меня, и я легла прямо посреди пола, остужая кипевшую голову о холодный коридорный паркет, сдавив затылок руками.
— Почему… Почему ты не дала мне попрощаться?.. Почему не дала поцеловать его напоследок? Почему?.. — Жалостно проскулила я из последних еще оставшихся во мне сил. Лежавший на венах и начавший гореть еще за полчаса до прогулки кулон, подаренный им в самое черное Рождество моей жизни, остывал. Он исполнил свою функцию предупреждения… А больше короля не было на этом свете. Не было и связи его с этой ставшей никчемной металлической хреновиной.
— Маленькая… — Селена села рядом, опуская руку мне на затылок. — Его пытали. Несколько часов, прежде чем он умер. Серебром, волчьим ядом, святой водой… На его теле не осталось живого места. Кожа сходила пластами, руки и ноги сплошь в кровавых язвах и нарывах, в струпьях. Позвоночник был сломан и раздроблен. Тебе нельзя это видеть…
— Плевать, что и как. Я всего лишь хотела попрощаться. Я хотела коснуться… В последний раз… Пусть он изломан, пусть в ранах… Это ничего. Это ужасно, но это не оттолкнуло бы меня от его тела. Я люблю его, Сел, пойми… Я просто хочу попрощаться. Коснуться губами каждой раны, каждого шрама, исцелить их слезами. Господи… Владислав… Владислав… Счастье мое… Господи… Убей меня, возьми мою жизнь, Боже, но не забирай мою любовь!.. Не отдавай его красоту тлену и гниению, Господи. Верни его, Господи. Он не должен умирать. Я должна… Как же так… Я не могу… Не могу без души моей жить. Не могу жить без жизни моей. И без сердца моего не могу… Он везде, Господи, я молила его отпустить меня, но он влез мне под кожу одним случайным взглядом в мою сторону… Господи, дай мне уйти… Возьми душу грешную рабы твоей. Избавь меня от этого… Господи…
Упрямо встав на колени, я подползла к краю кровати в комнате, приподнявшись и обхватив руками железный вензель. Боль скрутила меня в три погибели, и, не отдавая себе отчета в том, что делаю, я ударилась виском о выступающую каменную розу. Кровь потекла вниз по голове, и, сочтя это успокаивающим, я ударилась второй раз. А затем третий, не забывая при этом утробно кричать и надрывно рыдать во все горло.
Оказавшись рядом в мгновение ока, Селена крепко сжала мои ледяные руки в своих. Кровь струилась по моей голове с шипением, затекая мне в глаза. Все вокруг было в крови. Даже мир затягивался алым, как кровь. — Малышка, прекрати себя калечить. Болью горе не омыть.
Селена голосом и интонацией опытного психолога шептала мне на ухо, как ей казалось, ободряющие слова. Но таковых в мире не существовало просто напросто. Мой король… Любовь всей моей жизни, в выборе которой я не колебалась ни минуты, желая, чтобы мы с ним никогда не заканчивались. Боль моя… А боли он мне причинил, как физической, так и душевной столько, сколько ни один человек за десять жизней бы не смог. И вот… Его безжизненное тело скоро обратится в прах. Прахом стала я сама, проклиная жизнь. Надо было разорвать и слить в утиль этот глупый фарс новой жизни. Если бы только я ушла с ним три дня назад, я бы не позволила этому случиться… В произошедшем была лишь моя вина. Меня одной.
— Не омыть, а я попытаюсь. Оставь меня. Все оставьте.
— Явилась, змея… — Черные тени на глазах Анны превратились в черные ореолы под глазами от слез. Слезы даже размывали ее алую помаду. Дочь склонилась надо мной, выдыхая мне прямо в макушку. При этом глаза мужа взирали на меня с ее лица с ненавистью и презрением. — Он ждал тебя, а ты не вернулась. Он так желал, чтобы ты была рядом, что ночами в агонии хрипел твое имя, молил свою бабочку расправить над ним крылья. Но нелепая жизнь с нелепым мужем стала для тебя внезапно выше всех твоих обязательств. Выше твоей настоящей семьи. И теперь ты доказала, что и как жене тебе также грош цена; не более, чем матери. Теперь она роняет крокодиловы слезки, бедняжка. Я нашла отца, тупая ты челядь. Твоя подружка, с которой ты якшалась, предавая весь род наш, заимев в друзьях оборотней, волокла его в лес, наигравшись своими орудиями пыток, чтобы бросить на съедение волкам, воронам и прочим падальщикам. Я не позволила ей этого сделать практически ценой жизни. Мы дрались с ней не на жизнь, а на смерть. А когда папа умирал от воздействия отравы, я держала его за руку. Я, а не ты. Яд оборотня затуманил его сознание, поражая клетки мозга. Он не видел незначительной разницы в цвете глаз. Он цеплялся за меня, думая, что это ты, называя твоим именем. Я даже не переубеждала, потому что пытки, оные папа вынес в руках этой суки, которую ты должна была убить в первую же встречу, вместо того, чтобы разговаривать с ней, длились несколько часов. Эта тварь даже на нем одежды не оставила, чтобы резать мясо по-живому беспрепятственно, а он ни разу не вскрикнул. Вынес мучения и унижения стоически, глядя ей в глаза. А ей мало было пыток физических. Она загибала и морально, убеждая его в том, что он — неизлечимая тварь, настолько, что даже любовь всей жизни предпочла ему другого. Лучше бы ты умерла вместо отца. Тогда никому бы не было больно. Надо быть рядом с близкими и любимыми в жизни. А не ныть, что теряешь их, после смерти. Хоть бы смерть отца так уничтожила тебя, чтобы ты истлела и сгнила заживо.
Голос мой звучал глухо и безжизненно. — Ты права, Анна. Лучше бы я умерла…
Я не хотела с ней спорить. Я чувствовала лишь свою вину и правоту слов своего ребенка. Ей было больно. Она хотела найти виновного, которому можно мстить, потому что, как бы тошно мне ни было это признать, любила моя дочь отца хоть и не совсем дочерней и сумасбродной, но сильной любовью. Что же насчет меня… Я все испортила и уничтожила. И гореть мне синим пламенем… Что я наделала, что?..
Все вышли… Селена, Анна и новая королева. Мой мир погрузился в тишину. Все еще не отходя от кровати, я коснулась кончиками пальцев шелковых простыней. Когда-то он спал здесь. Когда-то я умирала от страсти в его объятиях. Тоже здесь. Теперь же здесь недавно лежал его окровавленный труп, и белый шелк насквозь пропитался кровью. Любимой кровью. Я касалась губами простыней, чувствуя, как кислота боли внутри разжижает все внутренние органы, превращая их в кашицу. За все мои семнадцать лет я не чувствовала ничего ужаснее. Утрата — болезненно-горькое мрачное чувство, и я никому не желала потерять свой центр мироздания. Со мной поступили жестоко. Я была рыбой, а он — моим океаном. И сейчас меня взяли и выкинули на сушу, милостиво не прикончив. И это медленная агония. Когда задыхаешься, и воздуха не остается в легких. Ничего не остается…
Я с трепетом касалась окровавленной простыни перстами, затем что-то осенило меня. Я встала на ноги, сходила на маленькую кухонку шестнадцатого этажа и взяла из тумбочки остро заточенный нож. Затем, уже в своей комнате, кинув его на кровать, открыла гардероб и вытащила оттуда его любимую черную шелковую рубашку. Крепко прижав ее к груди, к своему грубому крестьянскому серому платью, я прилегла на кровать, сворачиваясь калачиком. Вдыхая запах его кожи, касаясь губами воротничка, я тихо прошептала. — Вот мы и остались двое на этом свете. Я и ты. А он больше не вернется к нам… Не вернется никогда.
Слезы снова взяли верх надо мной. Мне не дали с ним попрощаться. Что я теперь могу? Только разговаривать с его рубашкой. А вот и он сам сидит рядом и кладет свою ладонь мне на разгоряченный лоб. Я перехватываю эту руку, губами касаясь перстня с символом Ордена Дракона, затем головой. Я не отпускаю ее.
— Бабочка, прекрати себя убивать. Меня здесь нет, Лорели. Ты опять с головой уходишь в видения.
— Не говори так. Для влюбленных все реально. И жизнь после смерти, и перерождение. Иди сюда. — Я обвила руками шею черного ангела, спрятав лицо у него на груди. Даже мое внутреннее 'я' заткнулось и рыдало в тряпочку вместе со мной, прекратив костерить моего мужчину, на чем свет стоит и обвинять во всех бедах на планете. Подсознание завывало в голос в тон внутреннему 'я'.
— Я когда-то сравнивала незримые вериги твоей власти надо мной с паутиной, в липкие сети которой попав, я не могла пошевелиться… Как ничтожная мушка в плену паука. Знаешь, что теперь с этим стало?.. — Я слегка коснулась его шеи губами, гладя рукой по затылку. — Теперь липкие сети паутины затвердели и превратились в тонкие острые лезвия. Если раньше я металась в них и просто увязала все глубже и глубже, опутывалась ими, словно коконом, теперь… Теперь я мечусь и режу свое тело, наталкиваясь на них. Они острые, они причиняют такую боль, что незримо я уже истекаю кровью. У меня нет сил больше в них барахтаться, но в какую сторону бы я ни дернулась, там оказывается все новое и новое лезвие. И я получаю все новые и новые порезы. Мне душно от этой боли, ее ничего не гасит. Выхода из острых пут нет. Я вырвусь из них, только умерев. Дай мне руку, ангел мой. Сегодня еще есть. А завтра не будет существовать. Я знаю, как покончить со своим бессмертным существованием и разделить ад на двоих. Я приду к тебе, и мы снова будем вместе. Я больше никуда от тебя не денусь. И это будет длиться вечно…
Я с любовью положила рубашку рядом с собой. Владислав исчез также быстро и легко, как и появился. Мое воображение играло со мной, не справляясь с болью…
Ты ушел и оставил меня в этом мире одну, никому не нужную. Смотри теперь, что я с этим сделаю. Я задрала рукав платья, взяла в руки нож и полоснула по вене, вскрывая ее. Открыв рот и глубоко дыша от нестерпимой боли, я смотрела, как полумертвая кровь змеилась по бледной, как мел, коже. Рана быстро регенерировала, и теперь только кровь на запястье и ниже напоминала о том, что я сделала. Меня раздражало, что повреждение затянулось. Первый раз в жизни я восставала против своего сильного вампирского организма. Взять Вселенную, раскрутить вокруг ее оси и зашвырнуть в бездну вместе со своим никчемным бренным телом. Вот единственное, чего я сейчас желала. Не светить двум Солнцам над одной планетой. Не ужиться второй любви в моем сердце. Кроме него ничего нет… И не будет. Уже не будет. Мир восставал передо мной во всей его уродливости. Моя любовь мертва. Я выдохнула, закрыла глаза и полоснула снова, заводя лезвие все глубже в руку, под кожу. Я кромсала себя беспорядочно, и, только на короткое время, пока рана не успевала затянуться, а моя кровь стекала на его любимую рубашку, только так я чувствовала, что мы вместе, что я приближаюсь к желанному мной завершению этой гиблой болотной жизни. Но, когда регенерация снова брала свое, меня накрывал новый приступ панической истерики, сдавливавший мне виски, бросавший в жар, а потом в лед мое полумертвое от боли тело. Я опустилась на кровать, пряча лицо в подушки, закрыв глаза и тяжело дыша, стеная беспрестанно его имя, когда все рукава моего платья пропитались кровью насквозь, а руки уже изнывали от боли. Повреждения затягивались, но хотя бы боль оставалась со мной. Претерпеть боль физическую ничего не значило в сравнении с невозможностью справиться с душевной. Но вскрытие вен было лишь отвлечением. Бесполезным занятием. Мне нужен был яд оборотня, чтобы со всем покончить. И я его достану… Только отдам должное мужу, похоронив. А затем меня не станет. Не станет окончательно и навсегда. Сегодня еще есть, а завтра не будет существовать… Завтра никогда не наступит… И в этом был мой единственный покой и успокоение. Симфония Грига о пещере горного короля, наконец, семимильными дошла до финального акта. Ужасающий хор, взрывавшийся на последних нотах ярым безумием, кружил меня в Средневековом вальсе Чумы, Чахотки и Смерти. Маска Чумы была черной, на Чахотке был накинут алый балахон, а Смерть носила белый саван. Они почти получили меня. Они получат меня завтра, на рассвете…

***

Черное закрытое платье из крепа в пол, сурово затянутое лентами корсета. Черная шляпа с сеткой-вуалью, опущенной на лицо. Так лучше. Красные зареванные глаза и опухшие от слез щеки не регенерируют, как раны и, по крайней мере, их не будет видно. Последний взгляд на отражение в зеркале. Все последнее. Каждое свое действие я отсчитывала, как последнее. Последний раз сняла грубую крестьянскую робу и зашвырнула ее в угол комнаты с омерзением, потому что именно новая жизнь стала причиной всех бед. Последний раз надела траурное черное платье из крепа. Последний раз посмотрела на себя в зеркало. Новое утро не наступит. Все было последним. А тело супруга мне даже не позволили омыть. Роберт и остальные, вероятно, боялись, что я окончательно двинусь. Я горько и иронично усмехнулась. Куда уж больше… Никто этим тоже не озаботился. Уложили, как и было после многочасовых пыток…
В скорбной процессии нас было двадцать восемь. Я, оставшиеся в замке дети и Селена. Амбердо Андерсен, Роберт и еще двое слуг несли богатый черный бархатный гроб с бахромой и золотой вышивкой символа Ордена Дракона на крышке. Хоронили в закрытом гробу. Даже здесь мне не дали сказать 'прощай' последний раз… Новая королева попыталась возразить что-то вроде того, что гардероб теперь принадлежит ей, и, дескать, я не имею права надеть на похороны бывшего мужа свое собственное платье. Тявкала она долго и пронзительно, как назойливая болонка, пока не осточертела мне настолько, что я просто отшвырнула ее с дороги, милостиво и услужливо спустив с лестницы. Вампирша некрасиво и грубо прокатилась кубарем несколько пролетов, разрыдалась на первом этаже от конфуза и стыда и не пошла на похороны. Оно и лучше. Попрошу Роберта, чтобы выставил самозванку вскоре и созвал люд на выборы новых короля и королевы. Король умер, и, как говорится, да здравствует король. Королева в процессе подготовки к смерти. Скоро в Трансильвании будут другие правители. Как знать, быть может, более мудрые, добрые и справедливые.
Похороны еще не начались, и я в компании дочери Каролины и Влада стояла в тени больших вязов кладбища. Наши свидетели со свадьбы — Каролина и Морган припоздали, но вскоре прибыли и сейчас стояли немного поодаль, беседуя со светловолосой Лианой Дракула…
Мой немигающий взгляд был устремлен на надгробный камень Питереску. Скоро на кладбище для фамилии Дракула уже места не останется. Питереску, Владислав, а завтра и Лора… Никто из моих детей не знал о моем плане и лучше пусть так и будет. Я совершала непростительный эгоистичный поступок, потому что не могла больше претерпевать муки боли в жизни без него, но моим детям, потеряв отца, нужно было во что-то верить. Мысли о том, что завтра придется жить и без матери были бы и вовсе невыносимы. И, хоть это и было ужасно, но мои дети были совершеннолетними. Мы дали им все, что могли в свое время. Они жили своей полной насыщенной жизнью и остро не нуждались во мне. Я могла позволить себе уйти.
Анна стояла отдельно ото всех, приобняв старый вяз и склонив на него голову. Ей было проще умереть, чем встать рядом с нами. Мы все для нее были убийцами ее отца и любви по совместительству. Она не показывала слез. Ее глаза были сухими, но красными, и, в очередной раз, я подивилась силе выдержки дочери. Она шла против всего мира за него одна. В гордом одиночестве. Делая вид, что черный цвет ее одежд, на самом деле, не символ траура, а повседневная одежда. Даже в этом она была похожа на отца. Я любила яркие цвета раньше. Она же всегда носила черный. С детства. Я не помню Анну Дракула в одежде других цветов.
— Твоя сестра против всего мира. Ей не до нас, смертных. — Безжизненно и безразлично заметила я, обращаясь к Владу. Холодное смирение с ситуацией, наконец-то, окутало меня с головой, давая покой от пережитого стресса. Я знала, что осталось восемь часов до наступления утра, когда мы воссоединимся в вечности. Продумав суицид до деталей, я успокоилась и охладела. Меня практически ничего более не терзало и не истязало душевно.
— Не суди ее строго, мама. Она скорбит, и скорбь эта сильна. Ее усиляет психический недуг. — Влад взял меня за руку, затянутую в черную перчатку по локоть и поцеловал ее. Каролина Дракула куда-то отлучилась, и мы с сыном оказались под вязами абсолютно одни. Я посмотрела на юношу взглядом, полным тоски. Те же длинные, как смоль черные волосы, тот же овал лица, скулы… В фигуре не было столь разительных сходств. Отец его был шире в плечах и в груди. А о силе его рук можно было легенды слагать. Но я не отводила взгляда от лица сына. Этого было достаточно. Мой муж не умер. Он все еще здесь… Что-то маетно дернулось в самой глубине моей разломанной души. Нечто происходило здесь и сейчас. И я не понимала, что именно. Но через сорок секунд поняла, когда, столкнувшись с изумрудным цветом глаз Влада, почувствовала, что на меня будто вылили ушат ледяной воды и вернули в реальность на бегу. Я застыла в паре миллиметров от его губ, когда глаза сына, мои зеленые глаза на лице мужа, спустили меня с небес прямо в грязь с размаху с головой. Не он. Не он… Просто двойник. Просто мой сын, близнец своего отца. Я отвернулась, дрожа всем телом, и как-то надломленно произнесла.
— Извини, милый. Сходство и впрямь разительное… Я теряю голову рядом с его близнецом. Наконец-то, я начинаю понимать и меньше судить его влечение к Анне…
— Ничего страшного, мама. Ничего не случилось. Все в порядке. — Влад попытался обнять меня за плечи, но я вырвалась и пошла по направлению к уже начавшимся похоронам, громко ответив сыну.
— Ничего не в порядке, Влад. И не будет. Твои руки на мне — последнее, чего я сейчас желаю. Прости меня за это.
Говорили мало и скупо. Даже нашим собственным детям было нечего сказать. Единственными, кто мог произнести что-то хорошее, были мы с Анной, но обе давились и кашляли от слез, поэтому были просто не в силах.
Вуаль-сетка стала моим телохранителем, скрывавшим гримасу боли, слезы и глубоко запавшие красные глаза с синюшными ореолами вокруг них.
Все было более менее сносно, пока могильщики и слуги не решили опустить гроб в землю. Тогда все-таки тот факт, что мне не дали попрощаться, сыграл свою гнусную роль. Я не планировала портить похороны, но что-то внутри меня сломалось и возжелало препятствовать захоронению супруга, будто его закапывали живьем. Внезапно все стали врагами в одну секунду. Они хотели, чтобы его похоронили, дали успокоиться, упокоиться и жить тихо-мирно в загробии…
Прости меня, любовь моя, я не такая…
Пусть страдает, агонизируя всю жизнь, но живет. Я не дам ему покоя, не дам упокоиться в миру. Пусть терзает мою душу, хоть будучи мертвым призраком, но не покидает.
Расшвыряв могильщиков и слуг к вязам, а кого и в вырытую могилу, я сорвала крышку с гроба короля…
Я задохнулась, будто из меня по частице высосали весь воздух. Он, действительно, был мертвым, и теперь я это видела и чувствовала. Кровь от следов когтей запеклась, став черной, уродуя идеальные черты любимого лица. Тело было неестественно выгнуто. Да, мне говорили, что у него был сломан позвоночник и раздроблены практически все кости, но это не то же самое, что увидеть. Мой прекрасный изломанный ангел… Он был жестоким. Он не знал любви за столетия предательств, ненадежных людей рядом, потерь, им перенесенных. Он потерял Маргариту, свою единственную любовь, а впоследствии и дочь. Под властью жажды крови он стал другим человеком, нежели тот, кем он являлся при жизни. Но мой муж не заслужил такой участи. Не заслужил умереть так. Позорно. От рук шестнадцатилетней сучки. Даже парадный камзол, вышитый золотом, на нем был мокрым от крови. Я не была готова увидеть, во что превратилось это тело. Тело, на которое я молилась. Тело, ставшее моим Богом. Тело, которое я желала так сильно, что презрела и возненавидела все насущное земное. Трясущейся рукой в перчатке я коснулась его щеки, второй зажимая себе рот, чтобы не взвыть во всю глотку.
— Не-е-е-е-е-е-е-ет!!! — Подсознание вскричало раненой птицей, и упав на землю, больно ударившись коленями, лишившись зрения на доли секунды, а затем взяв себя под контроль, я вскочила и ринулась прочь, игнорируя сочувствующие крики желавших догнать и помочь. Что они могли? А ничего они не могли.
Ветер свистел в ушах и в голове, разбивался звеневшими осколками о каждый миллиметр омертвевшего от боли и горя тела. Я бежала, не разбирая дороги, куда судьба заведет. Главным для меня сейчас было не останавливаться. Ни при каких обстоятельствах. Я не желала, чтобы меня догнали. Затормозила я только спустя бесконечное количество минут, оказавшись в какой-то деревне. Ноги уже просто отказывались нести вперед, и я медленно двинулась человеческим шагом вперед по тропинке.
Люди выглядывали из окон. Никто не боялся меня. Все пытались приветливо улыбаться и кланяться. Я прибыла в страну непуганых идиотов. В Васерию. Здесь на любого вампира накладывалось вето охоты, но мне это не помешало, однако, покончить с Гейл, пусть это и было у нас дома. Господи. Лучше бы он водил домой и трахал этих девочек, чем-то, что произошло… Сейчас бы я смирилась с чем угодно, лишь бы чудо случилось, и он вернулся. В чем-то моя дочь все-таки была права. Надо любить любимых и быть с ними рядом при жизни, а не рыдать после смерти, что принципы мешали принимать тех, кого любишь, безусловно. Эта проклятая деревня причиняла мне боль постоянно. Она символизировала собой все беды моей жизни. Здесь мы с мужем гуляли вдвоем, разбрасывая золотые монеты. Я была в белых кружевах. Я была счастлива, как никогда до этого в жизни. А сейчас я иду по этой тропинке одна в черном траурном крепе с вуалью на лице, заполоненная скорбью, разлившейся по венам. Это невыносимо вспоминать счастливые моменты, и видеть, что место совсем не изменилось, а тебя жизнь изломала настолько, что ты даже вдохнуть без боли не можешь. Затем шлюха Гейл в моей постели родом из Васерии. И, наконец, финальный аккорд — крестьянский быт с Джорджем Ласлоу. Тоже здесь. Попытка обрести новую жизнь, ложное счастье. А потом я потеряла Его из-за беспечности, малодушия и желания сохранить рассудок здравым, сбежать от пороков и демонов Владислава… Его имя тупым ножом полоснуло по венам. Не вскрыло, но и покоя не оставило со мной, рисуя на легких и внутренних органах чувство дальнейшей жизни, в которой его не будет…
Васерия стала столь мощным напоминаем о всех моих бедах, что внезапно захотелось поднести зажженную спичку и с презрением кинуть ее в чей-нибудь дом. Чтобы огонь пошел от крыши к крыше… Слышать крики умирающих и радоваться. Безумно радоваться, что не одна я в жизни потеряла центр мироздания, любимого, хозяина, наставника и отца, мужа, отца моих детей, а и горят семьи. Женщины, дети, чьи-то родственники… Горит весь мир, агонизируя.
Он говорил не бояться его потерять. Внушал, что удержит меня над бездной и никогда не оставит. Но теперь он упокоен. Уже, наверняка, похороны окончились, и он в земле. Сукин сын. Зачем давал обещание, которое не смог сдержать?
— Лора, Лорели, прекрати себя терзать. Это не ты, это скорбь.
Вот, пожалуйста, идет рядом, будто ничего и не случилось. Протягивает руку в мою сторону, по которой я бью изо всех сил. — Оставь меня! Оставь! Гребаная кучка бестелесного призрака. Я ненавижу тебя! Хватит прикидываться им! И ненавижу его. Обещал быть рядом вечно, а ушел, будто бы слово сказано не для того, чтобы его держать. Предатели…
Я нервно толкнула первую попавшуюся дверь и вошла. Жилище было довольно скромным. Даже более, чем родной дом Ласлоу. По-хорошему, так в нем не было ничего, кроме одной грубо сколоченной лежанки. На ней сидела девушка лет семнадцати с ребенком. Младенец сладко спал, а рыжая веснушчатая мать уставилась тем временем на меня во все глаза. Я видела эту девочку. Я знала ее. Но откуда?..
— Как тебя зовут? — Глухо и безжизненно обратилась я к ней.
— Арина, Ваше Величество. — Опешила она. — Вы очень помогли нашей семье, когда принесли те золотые монеты. Помните, я танцевала, ловя их из Ваших рук?
— Верно. Прости. Плохо с памятью на лица в последнее время. — Я оперлась спиной на дверь, тяжело выдыхая и снимая рукой в черной перчатке черную вуаль с почерневшего от боли лица. Глаза, действительно, выделялись издалека черными ореолами, словно я глотала яд неделями подряд. Я отбросила шляпу с сеткой в угол дома, и черные локоны рассыпались по плечам, по черному крепу моего платья. Все было монохромным и черным. Никакой капельки света. И это, еще называется, умер самый черный человек этого мира. Я его даже сравнивала с поэтическим образом портившего жизнь и ломавшего судьбу Черного человека, но дело было лишь в том, что он портил все на своем пути не потому что имел дурную карму образа, с которым я его сравнивала. Просто он был бесконечно фатальным. А живя рядом с фатальными людьми и не успеваешь уследить, как быстро тебя зашвыривает на дно и размазывает. У сильных людей всегда жестокая судьба и плохой характер. Как и наклонности; — весьма дурные…
— Что-то случилось, Ваше Величество? — Тревожно спросила Арина, окидывая взглядом мой траурный наряд, и, не будучи дурой, складывая дважды два и понимая, что к чему.
— Мой муж умер. Нет у тебя больше короля, Арина.
— Мне жаль. — Помолчав, прокомментировала мою реплику девушка, качая младенца на руках. Искренности в ее глазах я не увидела. Конечно, как и все люди. Радуются только, когда подаешь, а когда просто так — как и все остальные, желают той же самой смерти созданиям ночи.
— Приходи ко мне. Я жду тебя. Я ждал тебя несколько веков… — Голова начинала медленно и верно раскалываться. Его голос прорезался в сознание, прокладывая себе путь острыми колюще-режущими по моей голове предметами. Каждая фраза, адресованная мне… Я была абсолютно бесконтрольна… Войдя в мое сознание единожды, он меня уничтожил навсегда…
— Я не знаю, как жить дальше. Я не умею… Когда мы были вместе, и все еще было зыбко, но идеально, я не просила у него ничего. Ни сокровищ, ни украшений, ни богатств, ни роскоши, ни иных благ. Я лишь хотела, чтобы это длилось вечно, чтобы мы никогда не расставались. Я даже не просила его любить меня, хотя была благодарна за любовь. Мне было достаточно того, чтобы он позволял себя любить и быть рядом… — Слезы стекали по моим щекам, и мне было плевать на то, что скажет или подумает Арина по этому поводу. Было плевать, честно говоря, уже на все.
— Это пройдет, Ваше Величество. Поверьте моему опыту. Может, я и мало пожила, но у меня есть ребенок от любимого человека, а сейчас в мою жизнь входит другой любимый человек. Возможно любить двоих и даже больше, Ваше Величество. Вы еще найдете свое счастье. И почувствуете свободу в груди. Как вся боль уходит, отпускает во имя будущего.
Я рассмеялась, держась за голову.
— Серьезно? Двоих? Издеваешься? Или это такой способ прикрыть приключенческие похождения своей вагины, называя любовью каждое свое желание поиметь нового мужика? Ну-ка, скажи мне, милая. — Оказавшись рядом с девушкой так быстро, что она даже вздрогнуть не успела, я сдавила в руке ее горло, подняв над собой, и установила глазной контакт, проводя линии связи с ее подсознанием. Одновременно с этим непроизвольно увеличились мои клыки и стали видны из-под верхней губы, а мир от накатывавшего на меня бешенства начал алеть, лиловеть, багроветь и заплывать всеми мне известными оттенками красного. — И не смей врать. Почему тебя бросил отец ребенка?
Взгляд девушки стал стеклянным. Она подчинилась моей воле и бесцветно ответила. — Он бросил меня, потому что застал в постели со своим лучшим другом. Но у нас с этим его другом все хорошо. Мы скоро поженимся.
— Нет, солнышко. Не поженитесь. Шлюха! — Я швырнула обмякшее в моих руках тело безвольной Арины под единственное, что было в этом доме, кроме лежанки. Под образа. — Вот о чем я и говорю. Мне с вами, раздвигающими ноги направо-налево, даже не о чем говорить. Умной такой себя считаешь, да? Жизнь познала? Несколько членов в себе ты познала, вселенская тупость. Когда-то муж мне сказал, что проблема людей нашего мира в том, что они потеряли веру и забыли кого нужно бояться. Но я вот смотрю на тебя и понимаю одно. Как бы тошно мне ни было от религии, как бы глубоко я ни презирала все с ней связанное, я вижу, что это люди здесь потеряли веру и забыли все святое, что есть изначально в человеке. Дружба, любовь, верность и преданность — непреложные чувства. Я лучше умру от скорби и боли десятки раз, чем предам его, чем забуду каждый взгляд его, каждую улыбку. Я лучше пройду смертные муки агонии, чем откажусь от избранного моим сердцем мужчины, каким бы порочным он ни был порой. Я лучше умру с ним вместе, чем буду счастлива с другим. Если любишь по-настоящему, не пройдет. Но откуда тебе знать это, если ты трахалась на глазах отца своего ребенка с его другом, тварь? Крестьянская шалава решила поучить меня, как справляться с болью. И смех, и грех. Я пыталась начать новую жизнь! И, знаешь, не вышло как-то. Я не могу даже чужое прикосновение выносить. Я ощущаю физическую боль и измену от одного тактильного контакта. Что уж о большем говорить?
Я заметила, что Арина попыталась пошевелиться и почти что истерически вскрикнула. — Не смей поднимать голову. Молись, тварь, своему треклятому Богу за отца своего ребенка, который вынес такое предательство! Молись за то, чтобы в загробном мире твой король обрел покой, иначе я тебе голову по полу раскатаю на кровь и мозги. Мразь.
В голове снова зазвучал его прекрасный проклятый голос. — Ты — реинкарнация моей погибшей шесть веков назад жены. И я вернулся из смерти, чтобы дождаться тебя. Ради тебя я проклял Бога и всех святых. Ради тебя я стал чудовищем, которого ты теперь боишься… — Память еще человеческого бытия сдавила виски, и, закричав, я осела на пол, сдавив в руках разгоревшуюся голову. Это была сила такой нечеловеческой пытки, что убить меня было бы сейчас самым милосердным поступком. — Стоило бежать столько времени, когда можно было принять меня и стать счастливой навечно?..
Ты отнял у меня мое 'навечно', Боже мой, заткнись, пожалуйста. Я люблю тебя, но не смей трепаться у меня в голове. Я и без этого на грани…
Выдохнув и утерев слезы, я встала с пола и подошла к до смерти напуганной, не смевшей даже приподнять головы крестьянке. Накрутив жидкие рыжие волосы на ладонь, я повернула ее голову к себе. Я отражалась в ее глазах. Белая, как полотно. Черные, спутанные от бега, а до этого бывшие идеальными локоны. Черные круги под глазами, и сами глаза с лопнувшей сетью сосудов, окрасивших белки в красный цвет. Чудовищное зрелище. Но я и сама была чудовищем. Мне уже было плевать, как я выгляжу. Боль на вдохе, боль на выдохе. И ничего кроме.
— Не повезло тебе сегодня, Арина. В такой день я не выношу шлюх и неверность особенно сильно. Когда я была счастлива, мне было плевать и на тебя, и на моральные аспекты, и на предательство. Я тебе монетки кидала. А сегодня жизнь у тебя заберу. Хотела бы я тебе показать, что есть 'Вы еще найдете свое счастье', 'Почувствуете свободу в груди' и 'Можно любить двоих и даже больше', пройдя по твоей деревне со спичками, от дома к дому, и, спалив дотла весь ваш гнилой мирок, вывесить на каждом сгоревшем и обугленном доме флаг с именем моего мужа, а потом пойти дальше, спалить дотла все миры, а когда все вокруг уже будет гореть, сжигая благодатным огнем всех мужей, любое мое потенциальное «счастье», оборвать и свою жизнь, чтобы вы, низшие существа, хотя бы в загробном мире поняли, что нужно дружить до последней крошки соли, съеденной вместе, а любить до последнего вздоха, но Владислав с особой любовью относился к вашей деревне и этому миру, поэтому я их не трону. Мне дорога память о нем и его воля.
— Ты тут. Просто в это трудно поверить. Ты бы поняла, если бы ждала кого-то больше пяти столетий. Может, я — зверь и чудовище, садист, каковым ты имеешь право меня считать, но сейчас у монстра болит где-то слева. Там, где половину тысячелетия уже ничего не бьется. Сегодня я чуть не потерял тебя, едва получив. Снова. Не знаю, был ли я готов. И привыкну ли когда-нибудь к тому, что Судьба всегда тебя забирает. Потому что чудовища не заслуживают свое 'долго и счастливо'… — Новый приступ мигрени накрыл меня с головой. Я вжалась в стену избы. Слезы катились по щекам, не переставая, а голос не прекращал поднимать все хорошее, что было между нами. Стиралось все ужасное, и от этого было еще хуже… Добрая память с отсутствием плохих воспоминаний — бомба, взрывающая каждый нерв в твоем теле… — Навсегда и дольше… Не отпущу, родная. Ничего не бойся. Я с тобой навсегда. Я удержу тебя над пропастью… Девочка моя… Я люблю тебя, мой хрупкий мотылек… Спасибо за них. Я у тебя в неоплатном долгу…
— ПРОВАЛИВАЙ! ПРОВАЛИВАЙ КО ВСЕМ ЧЕРТЯМ И ДЬЯВОЛУ! ЗАТКНИСЬ, АДСКАЯ ТВАРЬ! — Издав нечеловеческий утробный крик, я сползла по стене вниз и грохнулась на пол изо всех сил. Голова моя склонилась набок. Кровавая пена из прикушенных в кровь губ стекала по уголку рта. Безжизненный и помутневший взгляд разглядел в полутьме окровавленную голову Арины с рыжими, также испачканными кровью волосами, отделенную от тела острыми вампирскими когтями и безвольно откатившуюся в угол… — Нет. Не уходи… Прости меня… Вернись ко мне… Избей меня. Удави на своем ремне насмерть. Спусти с меня шкуру еще десять раз, и пусть шрамы, оставленные твоими руками, никогда не заживают. Я так малодушно злилась из-за них, а сейчас понимаю, какие это все мелочи, по сравнению с тем, что тебя нет нигде в этом мире. Убей меня, но вернись…
Не сдерживая слез, поминутно переходивших в крик, я закрыла побагровевшими черными перчатками лицо, уже чувствуя на плече, как крест, как приговор призрачную руку с перстнем, украшенным символом Ордена Дракона. Сжав эту руку своей, я коснулась губами, а затем лбом кольца, замерев в глухом молчании… — Вернись ко мне, моя любовь. Я больше не могу…

***

Во время внушения я вызвала в памяти рыжей образ отца ее ребенка. В его дом я вошла, молча, передав руками в залитых кровью черных перчатках младенца в пеленке ему прямо в руки. Молодой темноволосый и голубоглазый парень ошалело смотрел на меня. Видимо, ему еще не доводилось видеть вампира настолько близко от себя. А уж вампир, при том, что весь в крови, но, тем не менее, сохранивший жизнь младенцу — это вообще был нонсенс.
— Воспитай малыша, как он того заслуживает, Герик. Это девочка. Ее не должна воспитывать шлюха. — Тихо и сломленно прошептала я. — Знаю, после обращения я убила немало детей, и мне нет оправдания, но это было до того, как я сама стала матерью и научилась питать чувства к маленьким. Раньше я не понимала этого, теперь понимаю. Дети заслуживают лучшего. Обещай мне, Герик, что с девочкой будет все в порядке…
Герик осел на стул, все еще пребывая в состоянии шока, но уже крепко прижимая дочь к груди. — Обещаю, Ваше Величество. У моей дочери будет только самое лучшее.
И он не лгал.
— Хорошо. — Я опустила руки и отступила назад, понимая, что пугаю его. — Ты — хороший парень. Желаю тебе найти ту, что оценит тебя по достоинству. И будет любить и тебя, и твою дочь, как свою собственную. Прощайте.
Не оборачиваясь, я покинула избу Герика и направилась к пещере на опушке леса. Не за горами наступление рассвета, и мне осталось последнее дело в жизни. Больше я ничего никому не должна. Пришло время уйти. Чума, Чахотка и Смерть итак заждались. Негоже заставлять ждать персон, которые существуют на Земле раз в несколько тысяч дольше меня самой…

***

Теперь пещера оборотней пустовала. Деран был убит моим бывшим мужем, а убийца любви всей моей жизни бежала одному Богу только известно от кого. Это место было заброшено уже давно. Автоматическая система сканирования, по-прежнему, была отключена и не работала, как в тот роковой день, когда Деран ударил меня когтями по лицу в ответ на мои попытки помочь, что запустило коллапс последовавших за этим событий. Смерть волка, а затем и смерть моего мужа в качестве мести. Я коснулась щеки. Видимо, в когтях полукровок содержится меньше серебра. Шрамы на моей спине от посеребреного хлыста все еще не побледнели, а три следа от когтей Дерана уже даже не были заметны. Рука лишь при прикосновении ощущала небольшой рельеф от некогда кровавых борозд. Визуально же ничего не было заметно… Не стоила эта ерунда смерти Дерана. И ничего не стоило смерти моего мужа… В пещере воздух оказался сперт, было удушливо жарко и пыльно. Жара каждым вдохом полоскала легкие. Я окинула взглядом одинокую сиротливую раскладушку и кровать под белым шерстяным покрывалом. Коснувшись пальцами излюбленного места Дерана, я грустно улыбнулась и присела. Как бы я ни старалась возненавидеть Киру за содеянное, я не чувствовала, что имею на это право. Совсем недавно на этой раскладушке лежал мой друг, которому было слишком больно узнать правду. Он, как и я, после всего случившегося просто разучился верить в хорошее. Но Деран был не только моим другом. Он был любовью всей жизни Андреа и Киры, и как там ее еще звали… Не имеет значения. Я сама хотела жечь деревни и миры, чтобы мстить ни в чем не повинным людям. А убийца ее любимого был практически в шаговой доступности. И она отомстила. Я бы тоже отомстила на ее месте… Поэтому я ее понимала. Потеряв любимого человека, становится плевать на моральные аспекты. Хочется размазывать кровь и кишки по стенам. Так я поступила с посмевшей намекнуть мне на то, что я имею право жить дальше без мужа, Ариной. Так и Кира поступила с Владиславом. Я не была гуманнее. Мне было не в чем ее винить. Просто ее жертва оказалась всем в моей жизни. Но, как бы больно ни было признать, он сам был виноват, совершив эту опрометчивую выходку с убийством Дерана. Видимо, все, что я сказала Арине, действительно, было для меня не пустым звуком.
Я любила до последнего вздоха, но и дружила до последней крошки соли, съеденной вместе, поэтому даже в смерти смысла жизни не могла винить подругу. Он символизировал всю боль ее жизни. Нападал, пытался изнасиловать, убил ее лучшую подругу - Бет, по его вине погибла Мия, сестренка Дерана, а теперь и сам Деран. По его вине ей пришлось вынести несколько десятков ударов плетью, потому что она была связана со мной. И она держалась, отпустив его, потому что я умоляла ее, после смерти Мии, Венири и Кронина. Но не сдержалась, обезумев от потери Дерана…
Кровать Андреа или Киры, как угодно, была заправлена как и тогда, когда я в последний раз на ней сидела, беседуя с Дераном. Время покрыло ее густым слоем серой пыли…
Я мысленно вернулась в прошлое, когда еще до своей беременности проводила время с друзьями здесь. Перед глазами возник ухмыляющийся беспокойный образ кареглазой растрепанной девчонки…
Андреа посмотрела на меня, склонив голову набок.
— Вампира можно убить, не только используя ядовитые зубы и когти волка.
— Ты блефуешь. Мы бессмертны и всесильны. — С гордостью ухмыляясь, я подняла указательный палец вверх, а маленькая волчица звучно рассмеялась, и в ее карих глазах заплясали бесенята.
— Что скажешь, когда я удачно использую выделенный из моей же крови яд оборотня скажем на… Моем враге номер один, а, по совместительству, на твоем благоверном? Каждую ночь после смерти Бет, лелея себя мыслью о его смерти, но еще не обладая истинной силой оборотня, чтобы убить древнего вампира, я занималась выделением яда из своей крови. Я — алхимик, Лора. И моя кровь полностью сжигает кровь вампира, так как в своем химическом составе у нее и яд оборотня, и высокое содержание серебра.
Андреа соскочила с постели, задрала белое шерстяное покрывало и нажала на углубление в ножке кровати. С пронзительным скрипом вперед медленно выехала деревянная полка, заставленная пробирками, колбочками, баночками, бутылочками, тюбиками, пузырьками. Андреа вытащила один небольшой, плотно закрытый пузырек и протянула мне… На белой этикетке алым фломастером была выведена лишь одна буква — 'V'.
— 'V', так как яд для вампира. — Андреа удовлетворенно помахала пузырьком перед моим носом и положила его обратно, задвинув полку внутрь кровати одним нажатием на ее ножку. — Так что если твой тошнотворный драгоценный бриллиантовый муженек, наконец, опостылеет до смерти, у меня будут все ответы на твои молитвы. Обращайся, я тебе с радостью помогу. За Бет я буду безумно рада оказать тебе помощь в таком благом деле. Подольешь в еду и…
Губы девочки скривила подлая усмешка.
— Андреа! — Я возмущенно прикрикнула на волчицу и смерила ее злобным взглядом. — Без грязных намеков, пожалуйста. Я люблю своего мужа.
— Конечно, любишь. — Ее усмешка стала еще злее и подлее. — Каждую ночь с неистовой силою. Прости, но я не могу не говорить об этом. Вся округа знает, ржет в кулак и перешептывается. Да, Владислав, да, любимый. Еще… А-ах!
Волчица уже открыла рот, чтобы имитировать стон, как, побелев от злости, я резко вскочила с места, в прыжке накинулась на нее, сбивая с ног и вжимая в пол, оскаливая клыки.
— Заткнись, мелкая. Разговорилась шибко.
Деран хрипло кашлянул, забавляясь нашей пикировкой. Наблюдать за тем, как девчонки надирают зад друг другу, было его излюбленным занятием. Он не верил, что мы всерьез можем друг друга покалечить. Любая наша драка была в шутку.
— Совсем распоясалась языком, малявка. — Раздраженно и недовольно проворчала я, поднимаясь сама и протягивая руку, помогая встать Андреа.
— Слишком болезненно реагируешь. Выдыхай и будь поспокойнее, тогда и подкалывать тебя станет не интересно. А то, как о нем речь заходит, тебя аж выкручивает, вся выбешиваешься и заводишься. Помяни мое слово, эта слабость тебя убьет когда-нибудь. Потому что твой ненаглядный красавец-вампир — твоя ахиллесова пята. А в нашем мире, где нужно выживать ежедневно, нельзя иметь слабости. — Резюмировала волчица, угрюмо потирая ушибленный бок и спину.
— А ты прекрати издеваться, тогда я прекращу реагировать!
— Пфф, тоже мне святые праведники. Не трогай их и словом. Если я не начну все, что касается его, обращать в шутки, пусть и в злобные, затрагивающие тебя, то я сосредоточусь на своей ненависти к нему, и, тогда его хрупкая трепетная шкурка не дотянет до очередной ночи любви. Может, ему и пятьсот лет, но слабенький он. Ломала я ему кости, еще будучи мелкой девчонкой, на раз-два. И на каждую боль он так болезненно реагирует, я тебе скажу. Недостойно короля так вопить и стенать от мелких царапин и порезов. Карл не был таким размазней.
Я обреченно покачала головой. — Ты меня достала. С тобой поговорить так, чтобы ты вновь и вновь не задела его, невозможно.
— А потому что он все еще топчет эту прекрасную землю своими грязными сапогами и своим грязным присутствием на ней. Прекращу издеваться только тогда, когда его не станет. А хочешь иметь его рядом, подле себя, терпи, молча, и не протестуй. Подколки — единственное, что мне осталось в полном бессилии и невозможности уничтожить всеми фибрами души ненавистного мне врага… А ты — скромница. Ведешь себя, как девственница, застуканная за обжиманками. — Фыркнула волчица. — Замужняя женщина, еще называется.
— Я? Скромница? Я — порочное порождение ночи. Ты меня явно с кем-то перепутала.
— Слабо устроить бешеное в самом центре деревни на глазах толпы крестьян? Как тогда, в церкви. Слухи дошли и до моих ушей. Как там? Душой еще не постарела?
— Ты вот сейчас спрашиваешь слабо ли что-то сделать бездушному и бесшабашному всесильному бессмертному вампиру? Да мои клыки в двух сантиметрах от твоей шеи!
— Не такая уж ты и порочная, и всесильная, и бессмертная, и бесшабашная, какой себя рисуешь. — Андреа насмешливо фыркнула. — Да мне стоит только оцарапать тебя, и ты умрешь в мучениях. Бесшабашным и порочным не стыдно. А ты раскисла за последние месяцы. Что с тобой стало?
Девочка легонько толкнула меня носком обуви в ногу. — Давай. Соглашайся. Взамен гарантирую, что не притронусь к нему несколько месяцев, что бы эта сволочь ни натворила.
— А если он будет против? Я моралью не отягощена. Я — эксгибиционистка в крови. Иначе бы не затеяла подобное в церкви.
— Если он будет против. — Андреа плотоядно ухмыльнулась. — Весь мир узнает о том, что король — трус и не имеет права называться мужчиной, а шкурка его пострадает. В твоих интересах уговорить мужа. Думай, думай, Лора. Я гарантирую несколько месяцев беззаботной жизни и ничем не омраченных наслаждений нон-стоп за какую-то ерунду.
— Тебе-то это зачем?
— Существование у нас серое и скучное, так скажем. Посмотреть не на что. А ваша постельная жизнь уже обросла легендами за все это время. Увидеть воочию, это же антипод катарсиса, и то еще зрелище. — Ее глаза горели нездоровым маниакальным блеском.
— Ненормальные извращенцы. — Выдохнула я. — Но твои угрозы и шантаж меня уже заколебали. По рукам. За несколько месяцев жизни без твоего вмешательства я даже змею на глазах толпы оближу, не то, что буду с мужем целоваться.
— Наш договор не поцелуи предполагает. Это большее. Раскрыть тела и души на глазах своих рабов. Предстать пред ними, в чем мать родила, абсолютно беззащитными и вынести на их суд всю грязь своей зависимости друг от друга. Я знаю, что он, хоть и в меньшей степени, чем ты, но все равно медленно и верно по тебе иссыхает. Просто хотела предупредить, на что идете.
— Мы без крыши, нам плевать. С самооценкой все в порядке. Пусть рабы готовятся лицезреть искусство. Наши тела вместе — пик совершенства, а не позорное вскрытие тайн обоюдной созависимости. Любой художник эпохи Ренессанса на панталонах мамочки бы удавился, чтобы получить нас в качестве натурщиков. Во сколько театр открывается?
— Завтра. Ровно в полдень. Будет целая толпа на главной площади деревни. — Ухмыльнулась Андреа.
— Да ты не ликуй так, а то лопнешь. — Я сделала постную мину и встала с кровати. — До завтра. Мы разрушим ваши представления о пользе катарсиса. Страсти правят миром и людьми, а не очищение.
— До завтра. Завтра я увижу твою тошнотворную к нему привязанность, эротическую бурю вожделения своими глазами. Спорю, это стоит миллиарда золотых.
— Спорь…
Я моргнула, едва улыбаясь, вспоминая тот день. Нам сорвало башню. Мы были бесшабашными, кровь гуляла, пусть и в мертвых венах, закипая и пронизывая весь организм. Оба организма, как один. И это был не гнусный позор, на что втайне и рассчитывала моя полусгнившая подружка. Я знала ее мотивы. Ненавидя его так сильно, она была готова даже прекратить нападки на врага на несколько месяцев, лишь бы он вывернул тело и душу перед толпой, и его освистали, возненавидев еще сильней, насмехались впоследствии. Но вышло иначе. Крестьянки стыдливо прятали глаза, краснея. Я видела их все усилявшееся возбуждение и знала, что не желать моего мужчину может только мертвая женщина. Или женщина, которая любит других женщин. Ожидая нашего позора и освистания на площади, Андреа проиграла. Мужчины, как один, вожделели меня. Женщины — моего мужа. И никто даже был не в силах подумать о чем-нибудь здравом в тот момент. А я чувствовала себя на верхушке мира. Обнимая и целуя своего мужчину на глазах толпы, я могла всем доказать, как мне повезло, что он мой. Мы были моложе, безрассуднее, нам не было стыдно. Мы разожгли собой пламя в толпе. Андреа осталась недовольна, а я улыбнулась ей, коварно подмигивая из объятий Владислава. Наши подданные остались нашими подданными столь же верными, сколь и были. Просто увидели, что и мы не менее люди, чем все остальные. Что твари ночи тоже умеют любить друг друга. Я подбросила воздушный поцелуй в толпу и услышала аплодисменты. Проиграв и не имея права даже напасть на него в ближайшее время, Андреа обломалась и сплюнула на землю, раздраженно удаляясь к своей пещере. Маленькая победа была за нами. Тогда я улыбнулась и поцеловала мужа, обвив руками за шею…
Больше никогда я не смогу его коснуться. Он в сырой и холодной земле, а я — в наказание — на ее поверхности…
Встав на колени, я приподняла покрывало и коснулась углубления в ножке кровати. С привычным ей скрипом вперед выехала полка с пузырьками, колбочками и прочими приборами с неизвестными мне жидкостями. Я же искала яд 'V'. И нашла его среди прочих колб и сосудов. На белой этикетке красным фломастером была выведена строгая аккуратная английская 'V'.
Дорога домой миновала в полусне. Окружавшие меня пейзажи виделись мне смазанно, как в черно-белом кино.
Я закрыла за собой дверь в нашу опустевшую спальню на шестнадцатом этаже, предварительно пинками выгнав оттуда решившую возникнуть о том, что это ее покои, новую королеву, и села на кровать, приподняв покрывало и касаясь шелковых простыней, где столько ночей мы провели вместе. В груди леденело и застывало, индевело и покрывалось инеем от слова 'Никогда'. От слов 'Больше никогда'.
Как человека, которого всегда привлекала филология, меня манила, и я даже не отдавала себе отчета в том, насколько сильно, русская поэзия в адаптации. Непостижимая русская душа и поэтов, и прозаиков всегда казалась мне чем-то большим, нежели рядовая душа американца. Я любила свою страну и нацию, но то непостижимое русское, словно больше относилось ко мне, нежели родное, данное от рождения. Закрыв глаза и прижав руками в черных, обагренных кровью Арины перчатках яд к груди, я склонила голову вниз, и черные локоны рассыпались по моим плечам. Я тихонько запела последний раз в жизни слова русской поэтессы по имени Анна. Как моя дочь-близнец.

Слава тебе, безысходная боль
Умер вчера черноглазый король…
Жаль королеву. Такой молодой…
За ночь одну она стала седой.
Дочку свою я сейчас разбужу,
В темные глазки ее погляжу.
А за окном шелестят тополя:
«Нет на земле твоего короля…»

Плечи мои вновь сотрясались от беззвучных рыданий.
Я открыла глаза, и мой воспаленный взгляд упал на фотографию, сделанную нами в один из безоблачных дней на белом мосту над рекой. Он улыбается. Я улыбаюсь в бежевом кашемировом пальто, склонив голову ему на плечо. Теперь это не более, чем воспоминание. Призрак минувших дней. Все исчезло в жестокости и уродливости этой жизни. Никогда больше не будет нас. Никогда. Не в силах видеть тень былого счастья, я опустила фотографию стеклом вниз и крепко сжала призрачную руку с перстнем Ордена Дракона на своем плече.
— Я иду. Иду к тебе. Вечность зовет.
Взошло солнце, ознаменовав новый день. Я смотрела на его рассветные блики, улыбаясь, будучи почти свободной, сквозь паутину из слез, сжимая одной рукой руку мужа в своей, а другой - яд. Моя кровь сгорит. От меня ничего не останется, кроме оболочки, которая сгниет и истлеет рано или поздно…
И пусть нас не пустят в рай наши грехи…
Я открыла крышку пузырька и вылила содержимое в рот, все еще улыбаясь новому дню, в котором меня уже не будет.
Но у нас есть целая вечность в аду, и это не так уж и плохо. Главное, не где ты, а с кем. А я отправлялась к своему королю и отцу.
Жидкость оказалась нестерпимо огненной. Влившись в мои раскрытые губы, она тут же обожгла мне горло, прошлась по венам, заставляя тело биться и дергаться в огненных конвульсиях. Боль накрыла черным покрывалом с головой, но я не кричала. Я улыбалась. Я была свободна. Свободна от жизни, в которой разодрала всю душу в кровь…
А где-то далеко от этого скорбного замка мертвой четы Дракула шелестели тополя. О том, что нет на земле и не будет больше моего короля…

@темы: Трансильвания: Воцарение Ночи 2016

13:10 

Глава 11 - Распад

Ветром коснуться б румянца ланит, Уст целовать твоих пьяный фарфор, Море в груди моей буйной шумит, Волны уносят мой дух на Босфор.
ГЛАВА 11 — РАСПАД

Если избранный путь ведет к распаду всего, что было построено, необходимо серьезно задуматься, стоит ли избирать его изначально?..

Шло время. По прошествии еще полутора месяцев мои дети овладели всеми вампирскими премудростями, в чем даже порой превосходили своих родителей. Теперь каждый из них свободно и беспрепятственно мог со скоростью ветра переходить из вампирской фазы в человеческую и обратно. Внешне, на данный момент, это были юноши и девушки пятнадцати-шестнадцати лет на вид. И, с недавнего времени, их укусы, как и укусы любой взрослой особи, стали ядовитыми и способными обратить человека в вампира, поэтому несколько дней назад мы с Селеной зачитывали всей моей армии подростков кодекс старейшин. Естественно, без ложки дегтя в деле не обошлось. Еще будучи совсем маленькими, когда внешний вид их соответствовал возрасту в пять лет, однажды с охоты вернулись домой все, кроме нашей любимой малышки регины. Я не хотела верить, что ее убили охотники. Я организовала поиски по всем мирам, но вот миновал уже месяц, и ничего не было слышно. Сказать, что я переживала и не спала ночами — ничего не сказать. Ее отец тоже был мрачнее тучи, переходя от сносного состояния неудовлетворения всем и вся вокруг к неконтролируемым приступам агрессии, когда летела посуда, ломалась мебель, а слуги, попадая под горячую руку… Короче говоря, приходилось им несладко. Соли на рану добавляло еще и то, что подходя к завершению переходного бунтарского возраста, наших детей посетило неконтролируемое желание жить своей жизнью и самим выбирать свой путь, и они разбрелись, кто куда. Куда глаза глядят. Из всех семисот двух с нами дома осталось всего двадцать шесть. Некоторые, наиболее амбициозные, с разрешения Хранителей Баланса Измерений, переселились в другие миры, где популяция вампиров была не столь велика и, разумеется, не столь заметна. Мы были научены горьким опытом, поэтому не препятствовали желаниям своих детей. Пропавшая регина была не единственной потерей в нашей жизни. В биологическом возрасте восьми лет одним из охотников был убит наш сын, маленький Питереску. Я называла его на англоязычный манер — Питером или Питом. Каждый день из последующих серых будней после утери сына я относила цветы к каменной статуе маленького ангела с кудряшками и печальными глазами. Статуя была слеплена по образу и подобию Питереску, который никому не желал зла, любил потренькивать на отцовском фортепьяно и играть со мной в прятки. Да, их было семьсот два. Но с каждым было что-то особенное, свое, чего не было ни с кем другим. Я помнила каждое дитя по имени, на внешний вид и по любимому занятию. Потерять даже одного было невыносимой утратой. Теперь никто не трогал клавиш пианино, и никого мне не приходилось искать часами в темных коридорах замка. Все это, как и часть меня, умерло с Питереску. Других детей занимало иное. Регина, например, любила подолгу мечтать, сидя у окна. Кроме этого, природа допустила странный инцидент, поэкспериментировав с первенцем и рожденным ребенком вслед за ней. Скрещивание хромосом сделало еще удивительнее и без того удивительный факт. В нашем выводке родилась пара близнецов. Но Вы ошибетесь, если подумаете, что идентичное сходство у них было друг с другом. Нет. Они были нашими близнецами. С минимальными фенотипическими изменениями. Мальчик и девочка были просто неразлучны и не расставались ни на миг. Они даже изобрели свой собственный язык для общения, чтобы никто не мог их понять кроме их самих. Наблюдая за их играми, мы с мужем не могли невольно не вспоминать свое детство. Разумеется, между моим и его детством пролегло пять веков, но от этого не становилось менее странно. Маленькие копии Лоры и Владислава целыми днями носились, цепляясь за ноги Роберта и прочей прислуги, ставили ловушки для той же самой прислуги, чем доводили горничных и самого дворецкого до состояния, близкого к истерике. Короче говоря, парочка была еще та. Но журить и ругать королевских детей никто не смел, поэтому юные Анна и Влад Дракула чувствовали себя абсолютно безнаказанно, продолжая систематически доводить всех, кроме родителей. Нас они побаивались, и, особенно, отца. После потери регины, которая даже не получила имени, и Питереску, граф стал мрачнее ночи. Таким подавленным, с все чаще случавшимися вспышками агрессии, я его еще не видела никогда. До случившейся трагедии с двумя нашими отпрысками, он был истинным отцом своим детям, носил их на руках и катал на спине, баловал сладостями и кровью… Но боль утраты изломала все счастливое в нем. Он переживал глубоко и безысходно, а я по ночам молила высшие силы позволить мне забрать его боль и переживать ее за двоих. И пусть наградой мне бы стало окончательное схождение с ума, я пережила бы это с радостью, если бы мой муж никогда больше не переживал скорбь и душевные муки. Поэтому, в какой-то мере, я понимала Анну и Влада. Находиться рядом с Владиславом, когда он в ярости, психологически угнетало даже меня. Что уж говорить о детях, чей удел пока — вечная радость и шалости. Таким образом наши копии, обменявшиеся цветом глаз, (Анна унаследовала черные — отцовские, Влад же, напротив, мои — изумрудные), держались от нас подальше, и, полагаю, в душе были невероятно рады этому факту. Когда они пришли к возрасту без пяти минут шестнадцати лет, естественно, доставать всех вокруг детскими шалостями, вроде подножек, напрыгиваний из-за угла и укусов в ноги, им расхотелось. Теперь они морально издевались, затевая словесные пикировки, продвигая свои таланты в черном юморе и подтрунивая даже над приезжавшими к нам по государственным делам принцами и принцессами, баронами и баронессами, герцогами и герцогинями, графами и графинями. Остановить эти повзрослевшие копии нас было невозможно. Как оказалось позже, и это проявилось после достижения ими биологического возраста в четырнадцать лет, обменялись наши с мужем двойники не только цветом глаз, а и характерами. Анна была мрачной и даже в какой-то мере злобной заводилой. Влад же, более мягкосердечный и добродушный, становился невольной жертвой игры в 'А тебе слабо?', и охотно подчинялся доминировавшей сестре, помогая ей строить козни всем, кто попадал ей в поле зрения и чем-то имел горе не угодить. А не угодить, впоследствии несчастный, мог даже незаправленной в брюки рубашкой. Анна унаследовала и самые мне самой омерзительные в себе черты. Надолго уединяясь с братом в комнате, она выходила в синяках и кровоподтеках, с разбитым в кровь носом и лиловыми следами от асфиксии на шее. Пока я не уделяла этому должного внимания. Регенерация быстро залечивала ее раны, и я хотела верить, что она — не я, что перебесится и заживет дальше. На поверку, это оказалась абсолютно напрасная надежда. Анна, будучи нашим первенцем, а у проклятых существ первенца всегда преследует зловещая карма, потому что он, как ни один последующий ребенок, впитывает в себя все особенное, что есть в отце и матери, комбинируя полученное и лепя из этого себя, (а уж особенного у нас с Владиславом было на десять томов по психиатрии), с детства была надтреснута и морально изувечена. С моим желанием покоряться выбранному мужчине, ей достался ужасный характер этого мужчины, ставшего ее отцом. И она никак не могла определиться, чего в ней больше — подчинителя или подчиняемого. Она заставляла брата, не склонного к жестокости, избивать ее, а если он, из-за мягкости характера отказывался, тогда уже она его молотила железными предметами до крови. Хуже всего было то, что я знала, почему она выбрала брата объектом доминирования над ней. Изувеченная клеточная память ее матери, жившая в ней яростной жизнью, забрав неизмеримо большую часть меня, чтобы передать ей, толкала ее к единственному мужчине, который был внешне идентичен тому, кто ввел ее мать в состояние зависимости и подчинения. Но однажды она поняла, что ее брат — не совсем то, чего она желает. Его характер раздражал ее и доводил до белого каления, и в один прекрасный день она напоролась на то, за что боролась. На излюбленную внешность, но характер злобный, импульсивный и несдержанный, как и у нее самой. Не знаю, как и когда я успела проморгать это, но вернусь к данной теме позднее.
Помимо всех прочих неприятностей еще одно горе вошло в мой дом, но касалось оно только меня. Андреа погибла… Об этом мне сообщил Деран, которого я увидела во время прогулки лежавшим у входа в пещеру, совершенно безжизненным, словно мертвым. Андреа была единственной ниточкой связи между мной и умевшим разговаривать волком, поэтому, когда ее не стало, не стало и малейшего представления о том, как мне поддержать его. Мне самой требовалась поддержка, но в замке, где Владислав чуть не умер по ее вине, все только с облегчением вздохнули. Маленькое злобное волчье отродье сдохло. В таком ключе говорил даже Роберт, наш всегда толерантный седовласый дворецкий. Того, что это была моя единственная подруга, не замечал никто, поэтому сквозь тернии своей боли об утрате подруги пробиралась я одна, без чьей-либо помощи.
Через пару дней, когда я уже совсем отчаялась и абсолютно потеряла надежду, вошедший ко мне в комнату Роберт принес сложенный пополам видавший виды потрепанный конверт. Когда дворецкий вышел, и я осталась одна, я с нетерпением вскрыла письмо и вытащила записку, написанную наскоро и небрежно неровным почерком. Пробежавшись глазами по тексту, я прочла следующее:
— Необходимо поговорить. Срочно. Жду тебя сегодня в половину восьмого вечера в саду за парком, где похоронена Бет. Объясню все при встрече. А.
Я оказалась совершенно сбита с толку и не знала, чему верить. Деран не стал бы мне врать насчет подобных вещей, но сомнений в том, что записку прислала Андреа, тоже не оставалось. Только она знала историю бывшей королевы этого мира и место ее захоронения. Поэтому, чувствуя себя уверенно, будучи бессмертным и неуязвимым существом, в половину восьмого я явилась на обозначенное в письме место.
Прислонившись спиной к белой деревянной беседке, овитой плющом и розами, в которой мы с графом дали начало жизни нашему потомству, стояла молодая симпатичная девушка лет семнадцати-восемнадцати на вид с длинными прямыми каштановыми волосами и карими глазами. Девушка не была мне знакома, она не была похожа ни на одного из моих знакомых, но все же что-то в ней смутно напоминало мне о ком-то, но вот о ком? Я не могла утверждать с точностью. Завидев меня издалека, юная красавица улыбнулась, заставив меня обомлеть. Это была улыбка Андреа. Улыбка маленькой девочки, которую я оплакивала, на лице взрослой девушки.
— Здравствуй, мамочка. Как жизнь, что нового? — Девушка снова улыбнулась, но тень грусти мелькнула в ее глубоких карих глазах.
— Ты же умерла… Мне Деран сказал, он сам видел. И, как? Ты взрослая… Что, черт возьми, здесь происходит?.. — У меня вдруг резко закончился словарный запас, и, проигнорировав ее вопросы, я задала десяток своих.
— Слишком долго объяснять, и слишком мало времени у меня в запасе. Я не умерла. Меня убили. Но убийцы мало что знали. Я, как и ты, связана с этим миром. Моя душа не может упокоиться, и поэтому я воскресла в иной оболочке, в более взрослом теле. Только вот вопрос времени, когда мои убийцы снова найдут меня и попытаются убить. Или и того хуже…
— Что может быть хуже смерти? Мы с Дераном места не находили. Мы оплакивали тебя…
— Хуже смерти могут быть вещи, о которых тебе и правда лучше не знать. А насчет скорби, я пришла сюда как раз по поводу Дерана. Я не могу встретиться с ним напрямую. Он… Он не отпустит меня ни за что. А я должна бежать как можно дальше. Если они отыщут меня, они убьют нас обоих. Я не могу позволить любимому погибнуть. Уж кому, как не тебе это понимать. Скажи ему, что я жива, что я в порядке. Но пусть не смеет меня искать. Когда все уляжется, я вернусь к нему, и мы будем вместе. А пока нельзя. Но скажи ему, что я его… Ну, ты знаешь. Исполнишь мою просьбу?
— Конечно, Андреа. Разумеется, я скажу.
— Хорошо. Спасибо. И удачи тебе. Что бы ты обо мне ни думала порой, я знаю, что временами бываю невыносима, но ты мне дорога. И всегда будешь моей лучшей подругой. Иди сюда. — Волчица крепко обняла меня на прощание и развернулась в сторону парка. — Береги себя, Лора.
— Ты не расскажешь, куда уходишь? И когда вернешься? Что за люди тебя преследуют?
— Прости, Лора, я знаю, что тебе небезразлично, я знаю, что кроме Дерана, ты — единственная, кто меня оплакивал, но я не могу. Чем больше мои близкие и друзья знают, тем в большей опасности находятся. Просто знай, что теперь меня зовут Кира. Это все, что я могу рассказать. До лучших времен. Не надеясь на возвращение, говорю тебе 'прощай'. Прощай, живи счастливо и спокойно. Теперь твоему счастью ничего не грозит, потому что мне не до вас. — Бросила девушка через плечо и устремилась в сторону парка быстрым шагом.
Сегодня дома мне делать было абсолютно нечего. Каждый из домашних был занят собственными делами, а кто и самоуничтожением. В замке было всем не до меня. Поэтому я приняла решение облегчить боль единственного друга, который оставался в шаговой доступности, и направилась к пещере, теперь уже официально принадлежавшей Дерану. Отыскала я его на его привычном месте — на раскладушке возле окна. Идентификационная система сканирования не работала, и все двери оказались открыты, позволив мне беспрепятственно войти внутрь. Постель Андреа была заправлена и, медленно и верно, покрывалась тонким слоем пыли. На раздавленного ужасными жизненными обстоятельствами волка было невозможно взглянуть без боли. Он лежал, положив лапу на заостренную морду, прикрывая ей глаза, а по черному сухому носу стекали маленькие капли слез.
— Деран… — Я осторожно присела рядом с ним, не зная, как начать разговор. Волк даже не пошевелился, нервно тряхнув лапой и задев ей за ухо. Через пару мучительных минут молчания, он, наконец, произнес надтреснутым хриплым голосом.
— Уйди. Оставь меня. Мне больно, пойми. Тебя никто не трогал, когда ты почти что потеряла близкого человека. Не трогай же и ты меня.
— Я пришла сюда как раз поэтому. Я хочу вернуть тебе надежду, избавить от боли, потому что как бы там ни было, борьба видов и все прочее с этим связанное, но мы — все-таки друзья. Мне нужно кое-что тебе сказать. И это касается Андреа.
— Ее уже ничто не касается и не коснется впредь. Я видел, как ее убивали. Это было ужасно. Я хотел напасть на этих наемников, но она мне не позволила. Андреа частично владела магией и закрыла невидимой стеной выход из пещеры. Я рвался, глядя, как ее убивают, но натыкался на незримую преграду. — В его голосе сквозила только боль и тоска.
— Она спасла тебе жизнь, зная, что сама не может умереть. Если бы ты вступился, те люди просто убили бы тебя. Но… Андреа жива. Знаю, что в это трудно поверить, но я видела ее сегодня. Она просила передать, что любит тебя, но не может сейчас вернуться, пока сбивает со следа убийц-наемников. Она выглядит немного иначе, старше своих лет, и зовут ее теперь Кира, но это она. Это Андреа.
— Мне многие говорили, что ты сумасшедшая и не зря. Ты либо из ума выжила окончательно, либо смеешься мне в глаза над моей болью. Что и говорить. Творения ночи всегда были лживы, омерзительны и издевались над хорошими людьми. Жизнь после смерти? Ты сама хоть слышишь, что говоришь? Андреа считала тебя своей подругой. Андреа, но не я. Пока она была жива, я просто был вынужден терпеть тебя. Вампира, который вырвал сердце моему отцу, разбил о стену голову его жене. Который обескровил мою маленькую сестренку и выбросил ее хрупкое тельце в овраг. И все это было сделано ради того, чтобы вернуть к жизни другую тварь ночи. Не знаю, что в тебе видела моя подруга. Я не считаю и никогда не считал, что ты лучше короля. Ты ему подстать. Два моральных урода, для которых гедонизм находится в центре стола, которые готовы получать чувственные наслаждения друг от друга путем принесения человеческих жертв в невероятном количестве. Моя любимая рассказала бы мне о том, что жива, сама, не посылая вестников, так что хватит издеваться надо мной, дешевая лгунья. Ты сейчас еще жива только потому что была дорога ей, в противном случае, я перегрыз бы тебе горло, пусть и ценой собственной жизни.
Тяжелая когтистая лапа одарила мою щеку смачной пощечиной, оставляя на белой алебастровой коже три кровавых борозды от когтей. Разумеется, в зубах и когтях полукровок не содержалось яда оборотней, поэтому когда-то Андреа и сказала, что среди них двоих с Дераном бояться нужно только ее. Но шрамы… Шрамы теперь останутся надолго, потому что зубы и когти полуоборотней были не менее серебряными, нежели у чистокровных оборотней. Тремя шрамами больше, еще одним другом меньше. Больше Деран не проронил ни звука, а я, тихо всхлипывая от боли и зажимая рукой кровоточившую щеку, что оказалось тщетным занятием, ведь вскоре кровь уже сочилась сквозь пальцы, пулей вылетела из пещеры по направлению к дому, не оборачиваясь и не надеясь увидеть волчье жилище больше никогда в жизни…

***

— Что это, черт тебя дери, такое? — Граф встретил меня у самого выхода из дверей замка, сверкая яростным взглядом, почувствовав кровь на расстоянии и увидев, во что превратилась моя щека. Он схватил меня за плечи и тряханул изо всех сил, сжав мой подбородок в правой руке и резко рванув мою голову налево. — След от когтей оборотня. Где ты умудрилась нарваться? Полагаю, если это сделала не твоя дохлая шавка-подружка, значит, определенно точно ее парень. Я убью его.
— А ты — мастер дедукции. — Злобно прошипела я. — Ты видишь исключительно верхнюю часть айсберга и даже не пытаешься заглянуть под воду. Можешь судить сколько угодно его поведение, но держись, пожалуйста, в стороне от него. Ему больно. Сейчас ему только разборок не хватает. Я долго терпела праздники и ликования в честь моей мертвой подруги, а сейчас меня тошнит уже и от этого дерьма, и от этой напускной ярости из-за того, что меня тронули. Мне напомнить, что шрамы на моей спине до сих пор даже не побелели, не то, что не зажили?
— Я — твой муж, я тобой обладаю и только мне решать, что с тобой будет. — Он резко вывернул мое запястье до хруста. — Спину никто не увидит, а лицо — визитная карточка королевы. Брыкайся, сколько тебе вздумается, но даже твое лицо — моя частная собственность. А я не позволю, чтобы портили мое безнаказанно.
Ярость в его глазах рассыпалась снопами огненных искр, обжигая меня с головы до ног. Я схватила его за руку, придвинула рывком к себе и голосом, исполненным ледяного презрения, произнесла. — Тронешь Дерана, и это будет последняя капля. Никаких извинений, никаких вторых шансов и попыток переиграть, начать сначала. Все будет кончено. Окончательно и бесповоротно. Я прокляну тебя, всеми Богами клянусь и всем, что свято для меня — жизнью твоей.
Он выдыхал мне в лицо тошный, черный и клубящийся запах безумия. Сандаловый аромат парфюма кружил голову, выжигал на моих легких огненные узоры, забивал все поры, лишая дыхания.
— Моя маленькая, сладенькая девочка, с чего ты решила, что можешь указывать мне, что делать? Не обманывай себя. Получив мужа, ты не получила над ним контроль. Я люблю тебя, но не путай это понятие с мягкотелостью и несвойственным мне желанием прогибаться под весом женской воли. Я принимаю решение, что делать, а ты либо подчиняешься, и все у нас с тобой сахарно и прекрасно, либо противишься и вспоминаешь, каковы прикосновения моего серебряного хлыста. — Он с силой отшвырнул меня, и я, как сломанная кукла, подкошенно рухнула к его ногам. — Не забывай о своем месте, любовь моя. К вечеру волк будет мертв. Попробуешь предупредить его — у меня в голове уже есть, как минимум, шесть вариантов из того, что можно с тобой сделать после этого. Но, как знать? Может, что-то из этого тебе и понравится, о, моя патологически зависимая от меня, изнывающая от желания во мраке ночи мрачная сучка. Тайны твоего развратного сердца все, как на ладони. Что бы я ни сделал, ты будешь молить меня о любви, молить укротить томный жар твоего тела, который пронизывает каждую клеточку, каждый нервный отросток. Лора Уилсон, ты ничего в этой жизни не жаждешь кроме меня. Это ущербно и однобоко, но мне это нравится, поэтому я принимаю тебя и умоляющей, и жалкой, и распластанной. Но прекрати строить из себя эмансипированную женщину. Я ненавижу дешевый треп. Прекрати обманывать саму себя. У нас не демократия и не равноправие. Я — монарх. А ты… Ты — лишь моя вещь.
Он резко развернулся на каблуках и вышел вон…
Я поднялась с пола и развернулась в сторону лестницы. Облокотившись на перила, в длинном черном платье в пол с глубоким декольте и с забранными в высокий хвост волосами стояла, прожигая меня морозным взглядом, моя старшая шестнадцатилетняя дочь. Не прошло и трех месяцев, как мои дети стали мне ровесниками. Теперь мы с Анной были наравне, разве что ее телосложение отличалось большей худобой… Мой зловещий двойник. Предания гласят, что единственной целью жизни тени или доппельгангера является довести своего двойника до смерти и сломать ему жизнь. Смыслом своего бытия Анна как раз и сделала цель причинить мне максимальные страдания. Я попробовала пройти мимо нее, но она схватила меня за руку.
— Куда-то торопишься, мама? Ну же, поговори со своей малюткой. Ты столько времени, начиная с самого моего рождения, проводила с отцом, забивая болт на меня и других моих братьев и сестер, что нам всем ужасно не хватает общения с тобой. Правда.
— Отпусти мою руку, Анна. Я — не враг тебе. — Я посмотрела дочери в глаза, пытаясь вложить в этот взгляд все тепло и любовь, которые во мне были. Получалось, конечно, с трудом. Что-то не давало мне испытывать теплые чувства к ней, при всем том, что любила я всех своих детей одинаково. Той же любовью платили и они мне, но эта девушка… Она была исчадием ада. Она была женской версией своего отца с единственной лишь разницей: если он любил меня при всем его сумасшедшем и яростном темпераменте, она — ненавидела. Причин я не знала, но при всем этом инстинкты твердили во весь голос держаться от нее подальше.
Девушка хрипло и грубо рассмеялась мне в глаза в ответ на предложение мира.
— Разумеется, ты — мне не враг. Ты — моя конкурентка. Жаль, что я не могу убить тебя прямо сейчас. Но когда наберусь сил, я сделаю это, можешь не сомневаться. Рукой под ребра… — Анна сдавила рукой мою грудь в алом шелковом платье, продвинувшись ладонью по ней вниз, в область сердца. — Надавить и вырвать сердце.
Она ударила меня кулаком в солнечное сплетение, и воздух точно выбили из моей груди. Я ловила его ртом, задыхаясь, схватив дочь за руку. Что-то привлекло мое внимание. На ее венах виднелись темные длинные полосы, которых я раньше не видела. Что-то мешало им заживать и регенерировать.
— Ты опять заставляешь своего брата резать тебя, конченная ты психопатка! — Я с шумом вдохнула, яростно выворачивая ей запястье до хруста. — Отвали от Влада, прекрати портить моего невинного сына, иначе тебе мало не покажется.
Я в ответ ударила ее под дых и, когда она упала на колени, а волосы перекинулись через ее плечо, я увидела свежие кровавые борозды на шее сзади.
— Что? — Девушка расхохоталась мне в лицо, яростно окидывая меня пренебрежительным взглядом сверху вниз. — Я тебя умоляю, мамочка. Если бы тебе дали больше мозгов от рождения, ты бы, наверняка, поняла, почему раны на теле вампира не заживают. А еще ты бы поняла, что мой брат, маменькин сыночек, который боготворит тебя, жалкий и убогий слизняк. Я все детство верила, что он достойный. Что мы можем играть вместе. Но нет. У меня другой партнер для игр, мамочка. Ну же. Я понимаю, что рожденные людьми в наше время — безоговорочные идиоты. Но ты хотя бы попробуй включить свои мозги и пораскинуть ими, бедная, бедная овечка. Давай сыграем с тобой в ассоциативную игру 'Волки и овцы'. Мужчинам-хищникам нравятся невинные слабенькие овечки, им нравится играть с ними, сдирать с них шкурку иногда. Но знаешь что? Женятся-то они на волчицах, им подобных. А теперь пойми, ты — трепетная жалкая овца, а волчица — я.
Девушка снова психотически рассмеялась.
— Нет. Закрой свою пасть. Ты не посмеешь сказать этого вслух. Владислав выше этого. Даже не смей клеветать на отца. — Я отвернулась от нее, нервно сжав руку в руке. Я не могла ее слышать. Это было выше моего понимания, выше всего, во что я верила.
— Я могу ничего не говорить, но раны на моих венах и на шее от серебряного хлыста из подвала. Ты и сама об этом знаешь. В нашем доме нет больше ничего, чем можно было бы оставить незаживающие шрамы.
— Нет! — Вскрикнула я, развернувшись к ней, вырвав из стены канделябр и швырнув его в девушку. — Заткнись! Заткнись! Ты сама себя покалечила и сейчас нагло лжешь. Ты хочешь сгноить меня. Ты хочешь, чтобы в этом доме никто не был счастлив.
Отбросив от себя подсвечник и отерев кровь с губы, Анна холодно процедила сквозь зубы, снова начиная демонически смеяться на последней фразе. — Конечно, конечно. Да, мамочка, я сама себя покалечила. А еще я сама себя девственности лишила. Вот такие дела.
— Ты не доживешь до того момента, пока решишься убить меня. — В мгновение ока я оказалась рядом с девушкой, и, схватив ее за горло, начала душить. — Я первая убью тебя, неблагодарная дрянь, за клевету в адрес отца. Мы тебе дали жизнь! Смей это уважать!
Один удар каблуком в колено лишил меня равновесия. Нависнув надо мной, моя дочь состроила страдальческую мину, а затем рассмеялась.
— Я принимала душ. Он зашел. Думал, это ты. Честно говоря, когда он понял, что не ты, кажется, даже облегчение испытал. Твой моральный компас давит на него с невыносимой силой. Он не может держать себя в руках, и ему хочется выпустить зверя погулять. А с тобой, в силу любви к тебе, он не может этого позволить. Зато я — незаменимая его отдушина. Я люблю жесткость. Я не рыдаю и не размазываю сопли по щекам после каждого удара или горячего секса. Я не заставляю его чувствовать себя виноватым за то, какой он на самом деле. А в истинном обличии он прекрасен. Он — Демон Ночи, и этим он прав. Не знаю, за какие заслуги ты получила такого мужчину, но я раздавлю тебе позвоночник, чтобы он был моим. Я разрушу и твой брак, и твою жизнь, мамулечка, но отец будет моим. Быть может, во мне по отношению к нему и играет какое-то унаследованное от тебя чувство, но мне плевать. Я всегда добивалась, чего желаю и впредь буду. А желать-то мне уже нечего. Видела бы ты, как он предан и благодарен, когда не нужно сдерживаться, бояться причинить боль. Видела бы ты, как он счастлив, когда я сама прошу бить меня. Он нашел, наконец, достойную. Смирись или умри.
Последние слова Анна произнесла, стоя каблуком на моем позвоночнике. Ударив меня ногой в спину для пущего эффекта, она развернулась на каблуках и направилась по лестнице вверх.
Я глубоко выдохнула и, сомкнув веки, закрыла лицо руками, из последних сил держась, чтобы не разрыдаться. В совершенно отупевшее от горя и безысходности сознание не шла ни одна умная мысль о том, что делать дальше и как жить в этом искареженном безумием доме и мире, в целом. Через пару дней я получила письмо от Киры с известием о том, что Деран мертв. Пока она не подозревала о том, кто виновен в случившемся. Ей было попросту не до этого. Боль снедала ее. Зато знала я. Знала и чувствовала свою вину, ущербность и никчемность. Я полюбила чудовище, убивавшее хороших людей, не гнушавшееся состоять в мерзостной связи со своей дочерью, не гнушавшееся даже пытать собственного ребенка, и, благодаря этой любви, наступила и на свою мораль, и на все, во что верила ранее. Так больше не должно продолжаться. Так больше не могло продолжаться… Нагрянули тяжелые времена для меня. Времена поставить окончательную и бесповоротную точку на болезни, чье имя Его Величество, Граф Владислав Дракула…

***

А через неделю я собралась с силами и мыслями и потребовала развод. Я заранее знала, что отрываю пласт себя, без которого даже дышать не смогу, но это было необходимо сделать. Всем, кто остался дома, было нечего терять, а у меня еще был крохотный шанс сохранить рассудок, потому что, не смотря на все мои ужасные поступки, которые я совершила из-за любви или по причине зашкаливших после обращения эмоций, я никогда не изменяла любимому человеку в нашей же собственной постели, я никогда не избивала любимого человека до шрамов, которые будут заживать несколько лет из-за того, что хлыст был серебряным, я никогда не глумилась над смертью близких моим любимым людей и никогда не убивала ни одного друга любимого человека. И уж подавно, чего я не делала — своими действиями я не доводила людей до гниения и саморазложения сроком в три года, я не прекращала поиски регины, которая, возможно, еще была жива. А самое главное — я не спала с собственным ребенком, при этом нанося ему увечья. Владислав был неисправимым злом. И я знала, на что иду, соглашаясь связать с ним жизнь. Я знала, что будет непросто, но ради любви была готова понять и принять многое. Только вот инцест стал последней каплей… Возможно, я ему тоже опостылела не менее, чем он мне, потому что брак был расторгнут в одну подпись на бумаге за пять минут.
Я уходила в никуда налегке, не взяв с собой абсолютно ничего. Сгущались сумерки. Воздух пах грозой. Небо пронзил разряд молнии, и, постепенно, оно начало затягиваться черным покрывалом. На душе было не менее беспросветно. Мрак снаружи, мрак внутри. А внутри его лежало столько, что, если его вытащить, им можно было обернуть весь земной шар. Замок как-то съежился и начал казаться меньше в размерах, чем был в тот день, когда я только прилетела сюда. И ничего странного в этом даже не было. Просто внезапно он перестал быть домом, и в нем не осталось для меня больше места. На пороге в дверях молчаливо стояли отец и дочь, взявшись за руки. Он не стыдился своих поступков. Король провозглашал инцест в открытую. Одна из моих дочерей, которая осталась в замке, самая младшая из выводка, Каролина, попыталась выбежать за мной и попросить остаться. Девочка плакала. А у меня разрывалось сердце от боли, но я не оборачивалась. Каролина была полным и безоговорочным антиподом Анны. Светловолосый ангел во плоти. Ворониха, дочь своего отца, крепко стиснула плечи Каролины, не позволяя ей убежать за мной.
— Пусть идет, Кар. Туда ей и дорога. Она никогда бы не стала хорошей матерью. — Анна плюнула мне вслед.
Я обернулась назад, окинув последним взглядом замок. На одно мгновение я задержалась взглядом на его лице. Даже после всего, что он натворил, его лицо все также действовало на меня. Опьяняюще, наркотически. Я нервно сглотнула. Нельзя было позволить зависимости и дальше рушить все в моей жизни. С глаз долой, из сердца вон. Я много раз говорила эту фразу, но только сейчас применила ее на деле.
В последний раз я мысленно потянулась к его сознанию, вкладывая все свои чувства в слова.
— Я любила тебя. Безрассудно, больше жизни, ты был моей Вселенной и Богом. У нас могла быть идеальная жизнь. Мы были богаты, имели власть, красоту и вечность впереди. Все миры были у наших ног. Но ты все разрушил. Сейчас я чувствую только скорбь и боль, а я, как мне кажется, заслуживаю большего. Прощай, Владислав. Прощай…
Сухой и надломленный голос произнес лишь одно слово в тот момент, когда я, может быть, все еще хотела простить и все эти грехи, лишь бы услышать раскаяние, лишь бы услышать, что он любит и готов на все, чтобы быть со мной. Да, я была неисправимой дурой. Я хотела забыть все чудовищное, что он сделал, лишь бы знать, что ко мне он относится иначе… Но все, что он произнес, после чего весь мир сжался до единственного слова, было: — Прощай.
Прибавив шаг в никуда, покидая единственное место, ставшее мне домом, я больше не обернулась ни разу…
Сказка снаружи, кошмар внутри. Это было самое верное определение нашим до мозга костей истлевшим отношениям, которые только и умели, что вызывать интоксикацию всего организма… Моего организма. Гроза осветила черный небосвод, и дождь хлынул, как из ведра.

***

Новый старт и новая жизнь. Как Вы полагаете, с чего подобное начинается? Все верно. Я ушла в Васерию и нашла себе крестьянского тридцатилетнего мужа. Этот мужчина знал обо мне, кажется, все, что только смертный может знать о бессмертном. Он влюбился в меня с первого взгляда, прогуливаясь возле леса рядом с пещерой Андреа и Дерана, когда я прибыла в Трансильванию, спустившись со спины монстра, в прекрасном голубом платье. Даже Джордж Ласлоу, мужчина с человеческой памятью, помнил во что я была одета в день прибытия столько лет назад. Мою же память с каждым часом все больше разъедала боль, выжигавшая в груди огромную черную дыру, которую даже частично не заполняло новое замужество. Разумеется, родственники новоиспеченного мужа и не догадывались о сути моей природы по той простой причине, что не знали королеву в лицо. Поэтому я заплетала волосы в косу, носила просторные холщовые крестьянские платья, днем работала в огороде, а по вечерам — в розарии, и не давала ни единого повода усомниться в том, что я — человек. Джордж, в силу своей любви ко мне, то носил мне козью кровь, то поил своей собственной, чтобы я не оголодала настолько, что явила бы при пожилых людях багровые глаза с вертикальными зрачками или клыки, а родителей Ласлоу на старость лет инфаркт не согнул от того, что сын женился на вампирше. Джордж являл собой идеал любой девушки. Он был добрым и отзывчивым парнем, немного полноватым, что абсолютно не портило его, потому что он был невероятно широк в плечах, а телосложением напоминал русского богатыря. На его широком и добродушном лице были глубоко посажены маленькие, но выразительные голубые глаза, а голову его украшала вьющаяся золотая шевелюра. Веснушки на его лице скорее придавали парню озорной красоты, чем портили. В общем и целом, как я и хотела. Ничего общего с Вороном. Никаких напоминаний о короле. Ни-че-го. Свадьба была не слишком громкой. Просто погуляли всем селом с песнями, плясками, водкой и игрой в карты до рассвета. Поцелуй после клятв верности был воистину вымученным. Как Джордж ни пытался нежно коснуться моих губ своими, баррикады стояли настолько прочно, что я даже челюстей не разомкнула. Что уж говорить о соприкосновении языков. Чтобы хоть один мужчина смог поцеловать меня и углубить поцелуй, в мире должна была бы случиться атомная война. Я и не поняла, в какой момент жизни так сломалась, что для меня стала невозможной не только фактическая измена сексом, а и даже измена прикосновением. Тем прикосновением, от которого можешь получить чувственное наслаждение. Гулять с Джорджем по деревне за ручку мне ничто не мешало, но сразу после свадьбы я сказала ему, что если он попробует прикоснуться ко мне в сексуальном отношении, он сгниет через три года. Все еще горевшая по бывшему, я лицемерила как могла. Еще тогда, когда Владислав рассказал, что мой организм обладает сильнейшим иммунитетом против трупных ядов и бактерий, и именно поэтому я не сгнила, как Дизара, он намекнул, что мое тело само по себе является еще и антидотом против подобного заражения. Слишком поздно я узнала, что могла бы спасти жизнь Дизаре, если бы вколола ей свою кровь. Факт того, что сама я — противоядие от гниения после физической близости с вампиром, делал меня самым чистым вампиром в мире. Мой организм мог даже вылечить от болезней человека, но что я могла поделать? Я могла притвориться, что начинаю новую жизнь с новым человеком, но не могла притвориться, что люблю его настолько, чтобы желать. Желание, влечение, томление… Все это привязалось к единственному во всех мирах, и, чем сильнее я его желала, тем меньше обращала внимание на привлекательность других мужчин. Потому что, в конце концов, когда один мужчина медленно и верно становится всем в жизни, остальные обесцениваются до статуса ничтожных пустышек. В результате, я перестала всех представителей сильного пола и вовсе за мужчин считать. Они были просто какими-то нелепыми амебными существами, посланными, чтобы разредить популяцию женщин, как разрежают морковку от лука. И, может быть, он вышел из моей судьбы и перестал ей быть, но это ничего не меняло, потому что глаза, тело, мозг, душу и сердце не обмануть. Они желали того, на чем сейчас стояло табу. И им было плевать, что я устроила это табу. Мои чувства восставали поперек меня все два с половиной месяца, что я жила вместе с Джорджем. Тем временем, мир не мог продолжать существовать без королевы. Владислав вскоре женился, и, самое главное во всем этом, для меня было, что его женой стала не Анна. А на личность новой королевы, если это была не моя дочь, мне было ровным счетом плевать.
Мой супруг же был так добр и нежен со мной, что я не понимала, откуда столько любви в сердце человека может взяться по отношению к монстру, крадущемуся в ночи. Джордж с любовью укрывал меня от солнечного света. Он перестал носить крест на шее, чтобы я случайно не обожглась и перестал пить святую воду, потому что поил меня своей кровью. Лучшего мужчины, действительно, было не сыскать в мире, потому что он безропотно принял, что у нас с ним никогда ничего не будет в интимном плане, не докучал и не лез с этим. Джордж Ласлоу потерял голову, влюбившись безропотно, тотально и на всю жизнь…
Я поправила шаль на плечах и склонила лейку над грядкой. Маленькие помидоры начинали краснеть, морковь вовсю росла вверх и распушалась, а вредителей с картофеля, который, как мы планировали, прокормит нас холодной зимой, я сняла еще с утра.
— Не устала? — Улыбнулся Джордж, задумчиво хрустя морковкой, и устремил взгляд к северу. — Думаю, сегодня будет дождь.
Я закатила глаза. — Почему всем кажется, что я — белоручка? Будучи человеком и живя с родителями, я занималась хозяйством в свободное от учебы время. Меня не так-то просто утомить, дурень, я — вампир.
— О, ишь… — Я уже привыкла к тому, что 'ишь' было у Джорджа словом-паразитом, каждый раз, когда он чему-то был крайне удивлен, но не хотел этого показывать. — Ты умная. Похоже, что школу закончила. — Восхищенно с придыханием выпалил он.
— Еще и Институт, да кому это теперь нужно. — Фыркнула я.
— Даже интересно, что такое этот ваш и-и-институт. — Еле выговорил Джордж. — У нас таких нет, только школы. А насчет вампиров, ты это потише. Вон, родители не спят. Из окошка смотрят.
— Боишься того, что твоя жена — кровососущее порождение ночи? — Я намеренно громко это выпалила, впервые за долгое время, рассмеявшись. Ничего критичного не произойдет. На худой конец, внушу семье Ласлоу все забыть, и дело с концами.
— Э-эй! — Он подскочил вплотную, зажал мне ладонью рот, а потом еще более приблизился, собираясь поцеловать.
— Джордж… — Я быстро выскользнула из объятий крестьянина. — Табу. Вето. Нельзя.
Я коснулась пальцем его губы и по-сестрински улыбнулась весело и открыто. Я относилась к Ласлоу, как к младшему брату, которого у меня никогда не было. Вот вроде и легко с человеком, а чем-то большим в то же время, с самого начала знаешь об этом, он не станет никогда.
— Табу же вродь как на сопостельные дела. Почему я не могу поцеловать жену? Я же от этого не умру. — Обиделся простодушный Ласлоу. — Ты такая красивая и такая ядовитая и недоступная.
— Поцелуй разжигает желание. А нам этого не надо. — Я подняла с земли веревку, в душе кляня себя за вранье и поиск лазеек. Хотя, то скорее вещало мое неугомонное внутреннее 'я'. Подсознание же генерировало в мозгу лазейки избегания близких контактов одну за другой со скоростью света. — Ты сказал, что будет дождь, а куст алых роз остался неподвязанным. Наведаюсь-ка я в розарий днем…
Нежно овив зацветающий куст алых роз, я сдавила сильнее, привязывая веревку к частоколу. И сама едва не задохнулась. Пока я обходила его со всех сторон, заманивая в сети, я поранила палец до крови и тонкая, но пронзительная боль напомнила мне о таких же острых, как укол колючкой, укусах. Танго у куста в розарии… Я затягивала веревку, привязывала туже, и это словно мое горло оказывалось в плену ремня короля проклятых и его рук. Распускавшиеся бутоны алых роз… Алая роза — символ девы, призванной уничтожить этот мир, своим присутствием обозначив воцарение Ночи. Ассоциативное мышление было моей погибелью. Оно вызывало в памяти все, что было, постоянно вскрывая старые раны, как сейчас. Воспоминания разъедали сознание. Тяжело дыша, я оперлась спиной на частокол. Милый, милый… Губы сами хрипели его имя, пока руки, сначала терзая шею, потом сжимая грудь, в конце концов не сползли под грубое платье в исподнее. Еще до начала визуальных явлений, только вспомнив его имя, я уже была насквозь взмокшей. А потом визуализация хлынула в голову, сдавливая череп. Жар окатил с головы до ног, и я коснулась пальцами незанятой руки виска. Затем, тяжело дыша, я прислонилась лбом к частоколу. Меня выгнал. Спит с другой. С другими… За что я вся по нему. Господи… Я даже изменить не могу. Я мастурбирую в розарии на мысли о шее его, о серьге в его ухе, о цыганском проклятом остроносом профиле, о шрамике над верхней губой, о сильных плечах и руках. Жар и бред сотен тысяч ночей. Спускаясь по его телу мысленно все ниже и ниже, я взорвалась огненными волнами. Дернувшись несколько раз всем телом в такт руке, я замерла, стирая свободной рукой слезы и все еще сжимая себя внутри другой рукой с хрипами в полукрике. Владислав. Владислав… Эти розы помнят симфонию этого дурмана… Песню имени его… Владислав… Влади… Зачем ты отпустил меня?.. Ради чего свою сломанную игрушку выбросил на помойку?.. Разве не знал, что включить ее в жизнь могут лишь твои руки?..
— Слабачка. — Выдохнуло внутреннее 'я'. — Посмотри, во что ты превратилась. Это так низко уходить в розарий и кончать от мыслей о своем дерьмобоге, имея мужа! Какая же ты тряпка. Ушла телом, мозгами осталась. Даже он бы смеялся сейчас над тобой и был бы прав. Он бы сейчас только пальчиком поманил, и ты бы тут же влезла на него, не раздумывая, даже если бы он отымел десять твоих дочек перед этим у тебя на глазах. Вот и задумайся над тем, какая ты идиотка. На мыслях 'сосать у короля' все мысли заканчиваются вообще. Отстойно тобой быть, да при другом человеке не жить мне. Лучше бы свое неудовлетворение с Джорджем загасила. Хотя бы вылечила парня собой. У него куча болезней, у бедного.
— Вот хочешь мы с Лорой тебе раскручивающийся фак покажем? — Рассмеялось подсознание голосом Владислава. — Не знаешь, что это, хоть увидишь. Не забывай, что твои речи к черту идут. Мысленно хозяйка со мной. Со своим подсознанием.
— Мысленно хозяйка идет домой. — Грубо оборвала я внутренних дуэлянтов, пока они не приступили стреляться. — И физически тоже…
Я вошла домой и села на грубо сколоченную лежанку, задумавшись. Два месяца я не посещала логово разврата, не видела бывшего и детей, и радовало уже хотя бы то, что первый срыв случился только сегодня. Все как-то резко вышло из-под контроля. Ну, то есть, мои желания вышли. С одной стороны, это было отвратительно, с другой, если никто не видел… В конце концов, тряпкой я была бы, если бы пошла к нему умолять вернуть меня, но если мне хватило одной короткой ласки в розарии, чтобы успокоить душу в огне, быть может, я не такая уж и зависимая от него. Небо сегодня было, на редкость, звездным. Я переоделась в белое льняное платье с открытыми руками, шеей и широким вырезом на груди, а полурастрепанная коса скользнула по плечу назад. Через несколько мгновений в комнату вошел Джордж, также в белых льняных штанах и рубашке. Не так быстро, как я привыкла, но вскоре он наклонился к моему уху, поцеловав в мочку.
— Сдавайся. — Шептало с шипением внутреннее 'я'. — Теплый, живой человечек. Ты даже не представляешь, насколько хорошо и приятно будет…
Я слышала тахикардичное сердцебиение крестьянина. Я слышала его учащенный пульс. А еще я слышала матерившийся голос моего подсознания, метавшегося, словно зверь по клетке.
— Отталкивай сейчас же! Твою мать! Убью!
Нервно облизав свои пухлые губы, Джордж присел на кровать сзади меня, положив руку мне на колено, слегка приподняв подол моего платья. Ни-че-го. Полная пустота. Человеческое тело устроено просто. Оно реагирует на любое прикосновение возбуждением. Мое, вампирское, по уровню взведенности тянуло сейчас на минус зеро. Видимо, эмоциональный фактор не менее важен в занятии любовью. Рука Джорджа медленно, но верно поднималась от колена по внутренней стороне бедра вверх, второй он уже тискал мою грудь, а единственное, что сейчас чувствовала сломанная прежним хозяином игрушка, было отвращение. Я резко скинула его руки с себя, раздраженно выпалив.
— Джордж, я уже все объясняла. Давай ты не будешь бараном у новых ворот. Хватит меня трогать.
— Я знаю, что мы не можем. Но прикасаться я могу. Не забирай у меня этого. — На этих словах последовал поцелуй в шею. — Лора, ты — моя жена.
— Да убери ты от меня свои руки! — Я вскочила с кровати, оскалившись. Комната вместе с Джорджем постепенно покрывалась лиловыми оттенками. — С первого раза я выражалась смутно или что?
— Успокойся. Успокойся, милая, не надо нервничать. Это было всего лишь прикосновение.
— Не нервничай? Успокойся? Всего лишь прикосновение? — Я рассмеялась громко и дико. — Ты у меня сам сейчас успокоишься навеки, поганый извращенец… Придите!
Я взмахнула в воздухе руками. Поначалу ничего не происходило, а потом послышался тихий и неясный гул, шум крыльев. А потом стекла окна комнатушки вдребезги разбила целая стая летучих мышей. Объективно, Джордж ничего со мной не сделал и не заслужил никоим образом наказание. Но так я была устроена. А в тот момент бешенство и вовсе накрыло меня с головой.
Маленькие осклабленные темные создания вцепились моему мужу в лицо и трепали до тех пор, пока я не дала им знак остановиться. В то время, как Джордж оплакивал ссадины на своем лице, я сбежала обратно в розарий. Упав под куст роз, я дала волю слезам, разрыдавшись на голоса, как ребенок. Изуродованная кукла Его Величества. Я ненавидела саму себя. Ненавидела то, что он вылепил из меня. Ненавидела, что не позволяю другим касаться себя, потому что душа моя больна. Ненавидела боль…
Моя рука услужливо нащупала веревку, которой я только днем подвязывала розы и, дернув за нее, распустила ветки, ударившие меня по лицу шипами до крови, что успокоило меня, как глоток свежего воздуха в иссохшиеся легкие. Как и обещал Джордж, к вечеру хлынул дождь. Да не просто хлынул, а за пару минут вымочил меня до нитки. Я одна. Я здесь совсем одна. И дождь. Никого, кто мог бы понять, умирающую в путах созависимости душу. Для нормальных людей сие есть омерзительная патология. Никто не услышит, никто не поймет. Ненавижу боль…
В ушах зазвучали пророческие слова, некогда произнесенные Дизарой.
'…Если он еще не бил Вас, значит, Вы еще не до конца его знаете. Рано или поздно он поднимет на Вас руку. И Вас жаль даже больше. Потому что, когда шрамы зарубцуются, Вы захотите еще. И еще. Он приучит Вас к боли и свяжет ее со своим присутствием, и Вы сойдете с ума, умоляя его о причинении большей боли, чтобы чувствовать его ближе. И ближе. И ближе. И процесс деградации и падения будет вечным… Он приучит Вас к боли и свяжет ее со своим присутствием, и Вы сойдете с ума, умоляя его о причинении большей боли, чтобы чувствовать его ближе. И ближе.'
— Я ненавижу боль, ненавижу. — В слезах шептала я, трясущимися руками делая из веревки петлю. — Мне все это глубоко противно.
Мгновение, и веревка уже опутала шею. Осталось только затягивать. — Я выше этого. Я не зависима. Я здорова.
Резкий рывок затянул петлю так сильно, что глаза начало вытаращивать из орбит. Я беспомощно хватала ртом воздух… Я тосковала так, что дай Бог ему быть так любимым другой. Я была голодна. Ничто не насыщало меня, не приносило желанный покой. Господи, молю, верни мне его… Только его кровь и сперма могли меня насытить… Голова взрывалась снопами искр от раздирающих ее голосов. Я сжала виски и вскрикнула…
'Он приучит Вас к боли и свяжет ее со своим присутствием, и Вы сойдете с ума, умоляя его о причинении большей боли, чтобы чувствовать его ближе. И ближе.'
Слова звучали и гремели в голове, прокручиваясь без конца и края, словно надоедливую пластинку заклинило.
— Вернись ко мне. Верни меня. Я ненавижу боль. Я ненавижу жизнь. Я без тебя не умею… — Ослабив петлю и сделав пару вдохов, резким рывком я снова затянула узел. Алчно не вынося боль, хоть я и достаточно беспроблемно ее переносила, я причиняла ее себе намеренно сейчас сотни раз. Чтобы забыться на короткий миг, вспомнить минуты, когда все было хорошо. Вспомнить, как удавливали любимые руки, и ничего в жизни больше не было нужно. Ни статусы в обществе, ни богатство, ни даже воздух, а только этот отвратительный обычным людям доминантно-сабмиссивный паразитизм хищника и жертвы…
Вернулась я домой насквозь промокшей, отбросив веревку в угол, с лиловыми следами на шее, не успевшими регенерировать. С волос моих стекала вода. Я бросила безразличный взгляд на Джорджа, промывавшего царапины на лице водкой, и прошла к лежанке.
— Я ведь, знаешь, сходил с ума с первого дня, как ты появилась здесь. Ты приехала сюда с ним, ты была еще человеком, а уже стала звездой моей путеводной. Я не женился. Я отверг всех женщин. И вот, счастье, наконец, улыбнулось мне. Я получил жену, которую хотел. По крайней мере, я так думал. Сейчас я вижу правду. Тебя нет у меня ни физически, ни духовно тем более. Никакого толку, что ты здесь есть, если к тебе не прикоснуться. А я — парень, и у меня есть желания. И права за много лет безответной любви.
— Ошибка. — Я покачала головой, скрестив ноги по-турецки под собой.
— Что? — Он резко обернулся в мою сторону.
— Ты — моя гребаная ошибка, потому что других альтернатив мне не дали. И прав у тебя никаких, Ласлоу. А что касается безответной любви, почувствуй всю ее мощь на своей шкуре, пока я мщу всему миру через тебя. Меня выгнали из дома, лишили детей. Любимый мужчина, которому я отдала тело, душу и жизнь. Как бы ты там ни говорил, что любишь меня, ты и близко подобного не испытывал, так что довольно пустого трепа. Не надо сравнивать пять минут томлений, когда подрочить хочется, а 'Плейбоя' нет рядом, с моими чувствами. Ты проиграешь. В любом случае.
Слава Богу, он оказался умнее и спрашивать, что такое 'Плейбой' не стал. Я все равно была не в настроении объяснять фишечки нашего мира убогим Трансильванским провинциалам…
Оставшееся время я наслаждалась работой в огороде и розарии. С Джорджем мы больше не разговаривали, тем не менее, я исправно готовила и накрывала на стол в гнетущем молчании. Его родители не могли не восхищаться мной, ведь я исполняла столько дел одновременно и все успевала…
В периоды бурь и ураганов, мы с Джорджем бежали под дождем босиком, спеша накрыть посевы, чтобы их не сломало ветром и не смыло ливневыми потоками. Все это на мгновения возвращало меня к прежней человеческой жизни, заставляло чувствовать себя более живой в мире без крови, богатства и разврата на шелковых простынях. С этим мужем мне не нужно было убивать. У нас было все, что необходимо любой молодой паре. Все это было почти что прекрасно, но рана в груди не заросла, и двигаться дальше меня ничто не мотивировало. Мы жили тихо, мирно… И мертво. Без любви и чувств. А для меня такая жизнь была аду сродни. Вскоре по ночам все чаще начали изводить кошмары, а огненная лихорадка свивала все мое тело, порождая невыносимые мучения. Очнувшись, я узнавала от Джорджа, что бредила всю ночь напролет, выкрикивая его имя. С каждым днем мне становилось все хуже. Я уже была готова ползти в замок на коленях, умоляя меня вернуть, как однажды… Одной прекрасной ночью… Произошло то, чего никто никак не ожидал…

@темы: Трансильвания: Воцарение Ночи 2016

12:59 

Глава 9 - Подчинение контроля гневу

Ветром коснуться б румянца ланит, Уст целовать твоих пьяный фарфор, Море в груди моей буйной шумит, Волны уносят мой дух на Босфор.
ГЛАВА 9 — ПОДЧИНЕНИЕ КОНТРОЛЯ ГНЕВУ

Пусть это будет зваться любовью,
Самой нелепой, самой земною,
Пусть это будет дьявольским зноем,
Зноем, сжигающим все.

Ожидая неминуемой расправы, я склонила голову к груди. Молчание, воцарившееся с тех пор, как мы с дворецким спустились на первый этаж, было угрюмым и каким-то полуживым. Опустив одну руку на колени, а вторую — на подлокотник кресла, я переваривала увиденное в комнате и в открытом для вампира разуме девушки. А чтобы узнать о его любовнице все, мне не пришлось даже сосредотачиваться. Блондинку звали Гейл, она жила в Васерии — в деревне, на которую моим мужем было наложено вето охоты, ей было пятнадцать лет и до грязного инцидента в моей собственной спальне, невольной свидетельницей которого мне пришлось стать, она была девственницей. Я коснулась раскаленного лба. Нервная лихорадка снова с лихвой завладевала мной, как и тогда, когда Владислав находился на грани жизни и смерти. В коме. Владислав, Владислав… Подсознание нашептывало его имя, которое благоухало в воздухе сейчас помоечной сладостью гниения. Порочный ублюдок… Я его ненавидела… Но голос шептал приторно, сладко и незабвенно. Удушливо. Почему я не могу его возненавидеть, когда он может любить и одновременно с этим изменять, издеваться морально и физически? Почему ему все под силу, а я так слаба?.. Почему?.. Как бы ни было тошно это признавать, но Андреа была права, когда говорила о девочках и девушках Его Величества. Я знала, что она не лжет, но хотела верить, что король, которому я вручила все в своей жизни, включая себя, постарается, хотя бы постарается быть выше сложившегося о нем мнения и ползущих с каждым днем по миру все дальше грязных слухов. Но он намеренно мне мстил. Он хотел доказать, что он — не герой, что его не стоит любить. Он хотел, чтобы я ушла. Убеждал меня уйти еще на мосту. Но… Черт меня побери, если бы я могла…
— Мне нужна кровь. Сопроводите меня на кухню шестнадцатого этажа, Роберт. Пожалуйста…
Мы взошли по лестнице наверх, и, медленно переступив порог кухни и достав из холодильника пакет, я опустила свое безвольное тело на клетчатый сине-коричневый диван.
— Роберт. — Ощущая себя до предела изможденной и беспомощной, обратилась я к дворецкому. — Пожалуйста, присаживайтесь. Нет правды в ногах. Хотя, если рассуждать серьезно, ее нет ни в чем и ни в ком…
Роберт чувствовал себя неловко, но, не смея ослушаться своей королевы, присел на краешек дивана. Слезы струились по моим щекам. Нет, нервный срыв не накрыл меня черной волной с головой, как это бывало раньше. На этот раз это были тихие слезы девушки, уставшей и от такого к себе отношения, и от жизни в целом.
— Сил не хватает возненавидеть его окончательно. А был бы шанс… Только дали бы мне иммунитет против этой болезни, у которой черные глаза, я бы сердце ему вырвала. Чтобы он почувствовал, что, когда в груди становится пусто, эту пустоту уже ничто не заполнит и не вылечит.
— Я понимаю Вашу боль, Ваше Величество. — Роберт положил свою руку на мою, глядя на меня самым теплым и добрым взглядом в мире. — Но умоляю Вас говорить тише. У стен есть уши. А Вы и без того сказали достаточно, чтобы его разозлить.
— А почему я должна щадить его чувства? Ему-то все равно, зла я или нет. — В моем голосе было больше пустоты, чем выразительности. Гораздо больше…
— Я боюсь за Вас, Ваше Величество… Я видел Его Величество в гневе. Никто другой бы не захотел это лицезреть, и, уж тем более, оказаться в эпицентре его ярости. Мне страшно от того, что этот эпицентр может Вас поглотить.
— Это все потому что Вам не больно. А когда в душе остается только лишь одна боль, ни страх, ни что-либо иное уже не трогает внутренних струн.
Слезы стекали по моим щекам, размывая тушь и тени, оставляя на жемчужной коже две черные обсидиановые полосы.
В коридоре раздались тяжелые шаги. Его поступь я легко отличу от поступи любого в толпе. Ее ритм я всегда чувствовала сердцем… Он возник на пороге кухни, как и всегда облаченный в черное. В глазах его пылал яростный гнев. Как-то не к времени вспомнилось стихотворение одного из русских поэтов Серебряного века о Черном человеке. Этот мрачный тип расписал жизнь лирического героя стиха в самых неприглядных и темных красках. Черный человек был тем, от кого не уйти, не сбежать, не спрятаться. Но у лирического героя это было хотя бы его альтер-эго. Мой Черный человек стоял сейчас передо мной, безжалостный и неумолимый. В его власти было забрать мою жизнь.
— Роберт. — Тихо обратился мой муж к дворецкому. Мягкий тон был обманным. Его голос дрожал от ярости. — Помоги Гейл собраться и оставь нас. Я хочу побеседовать с Ее Величеством с глазу на глаз.
Роберт покорно опустил голову и направился к двери, но остановился уже около выхода.
— Умоляю, Ваше Величество, помните о том, что перед Вами та, кто Вас беззаветно любит. Каждый вздох без Вас для нее — мука. Не карайте ее. Такой, как она, Вы больше не найдете. — Обернувшись ко мне, он бросил на меня грустный, сочувствующий взгляд. — Удачи, Ваше Величество.
Я тепло улыбнулась дворецкому. До него меня в жизни никто не жалел и не защищал. Он вышел вон.
Тучи сгустились на маленькой кухне шестнадцатого этажа, и весь мир сжался до микроскопического расстояния между нами. Я опустила голову. Снова вспомнилась фраза из стихотворения о Черном человеке. Вот теперь никого со мной нет. Я одна. И разбитое зеркало…
— Я, как мне кажется, уже предупреждал тебя о резких высказываниях в мой адрес при прислуге. — Его глаза были черны, холодны и безжизненны. Таким безразличным ко всему до стадии замерзания я еще никогда его не видела.
— Значит, я проигнорировала твое предупреждение. — Я попыталась передать его интонацию фразой. Получилось более живо, чем у него, но все же менее эмоционально, чем у меня. — Можешь предупреждать теперь, кого хочешь и о чем хочешь. Я не жалею о том, что сказала. Гори в аду и будь ты проклят.
Я бесстрашно смотрела ему в глаза. Ярость, закипавшая изнутри и клокотавшая в каждом нерве тела, напрочь лишала чувства страха, которое в состоянии обезопасить, хотя я и никогда не позволяла себе недооценивать его. Я прекрасно знала, что если захочет, он в состоянии положить конец моему существованию. Но в отношениях, когда тебя предают, гордость превыше всего. Даже малодушного чувства страха.
— Решила вести себя, как гордая сучка? Доказать, что у тебя есть чувство собственного достоинства, самоуважения, да? Прекращай. При мне необязательно разводить театральщину. Мы оба знаем, что твое чувство собственного достоинства я с плинтусом равнял. Просто извинись за свой длинный язык и продолжим беседу в более приятных условиях.
— Нет. — Я вызывающе вздернула подбородок. — Нет, дорогой мой супруг. Что теперь сделаешь со мной? Убьешь?
— Ну как тебе сказать… — Он задумчиво посмотрел на свои руки, а потом снова на меня. — И без убийства вариантов масса. И один прекраснее другого.
Я не успела моргнуть, как он оказался рядом со мной, проделав путь в пару шагов за пару долей секунды, и схватил меня за волосы, намотав несколько длинных и прочных прядей на ладонь. — Пойдем со мной, любимая.
Путь по лестнице с шестнадцатого этажа до подвала замка мои коленные чашечки в будущем будут помнить даже после регенерации. Я пыталась смягчить удары коленей о ступени каменной лестницы руками, но делать это, одновременно пытаясь ослабить мертвую хватку, с которой изверг волочил меня за волосы вниз, было весьма трудно. Поэтому колени были разбиты и уже кровоточили. Регенерация достаточно быстро заставляла кожу срастаться, но юбка уже была безнадежно испорчена пятнами крови, а каждый новый удар о ступени добавлял все новые. Я не доставила ему наслаждения слышать мои крики боли. Стиснув зубы, я стойко сносила каждый удар своего тела о лестницу…
Подвал был настоящим музеем истории телесных наказаний. Объемное помещение от стены до стены заполняли камеры пыток, в каждой из которых находились свои особые игрушки: всамделишные гильотины, свисавшие с потолка объемных размеров секиры и алебарды, жаровни и цепи, щипцы для вырывания языка, воронки для того, чтобы заливать в горло жертвы кипяток или расплавленный металл, тиранические плети, всевозможные ножи, молотки и зажимы для того, чтобы ломать конечности людям. Исходя из того, что все эти орудия пыток и пол в камерах под ними были бурыми от запекшейся крови, а практически в каждой из камер можно было увидеть кости или даже целые скелеты, шанс на то, что представленные экспонаты — бутафория, был максимально низким. С другой стороны вдоль стен стояли столы, покрытые тройным слоем пыли. Здесь можно было увидеть золотые кубки, вина, плесневелые фрукты и мечи, обагренные кровью. Здесь же лежали посеребреные длинные хлысты и клещи. Вот он. Владислав Дракула во всей красе. Князь-колосажатель, тиран и изувер, чаша терпения которого переполнилась моими стараниями. И теперь мне придется за это заплатить.
В самом центре среди всего этого средневекового мракобесия стоял алтарь. Тот самый, на котором меня лишили девственности почти пять лет назад. Меня передернуло. Почему в кошмарах я не видела ничего кроме алтаря? Внутреннее 'я' приняло решение смилостивиться и услужливо подсказать мне, что на тот период я была человеком, а сейчас я вижу в кромешной темноте только за счет обостренного вампирского зрения.
Не особо церемонясь со мной, граф втащил меня за волосы на алтарь, положив на живот, и тут же кандалы сомкнулись на моих руках и ногах. — Тебе прямо-таки не терпелось сюда вернуться. Это начало всех начал, бабочка. Начинай морально готовиться. Больно будет адски. Муки обращения в вампира — ничто по сравнению с тем, что ждет тебя сейчас.
Он исчез из поля моего зрения, а в камине, который находился где-то за рядом столов загорелся огонь. Я это поняла только потому что в помещении появилось минимальное освещение, и оно превратилось в черно-оранжевое из абсолютно черного.
— Ты готова, Лора? Посеребреный хлыст уже накалился. — Раздался издевательский голос Владислава. Я закусила губу до крови и мысленно послала его к черту. Я выдержу, хоть и намного слабее, чем думаю. Я выдержу, хоть и ненавижу чувствовать боль.
Он возложил руки на мою спину. — Как думаешь, через одежду будет более гуманно, любовь моя?
Он все еще насмехался. Я угрюмо промямлила. — Полагаю, что да.
— Тогда избавимся от нее. — Послышался треск разрываемой в клочья блузки, а следом и юбки. Затем я почувствовала холодные губы на своей шее. Ледяная дорожка от шеи до поясницы вызвала мурашки на моей коже, и я закрыла глаза. Что угодно, лишь бы не почувствовать вожделение, любившее избивать под живот огненными волнами с налету.
— Только подумать. Я раздеваю ее не для того, чтобы трахнуть. — Он покачал головой, словно бы даже разочарованно. — Не те времена настали. А всего-то нужно было извиниться, и сейчас мы могли бы заняться первым, а не вторым, милая хрупкая бабочка.
— Ты не получишь моих извинений за акт своей измены никогда. Чтоб мне подавиться, если я извинюсь за то, чему свидетелем стала в собственной спальне.
— Дело твое, и выбор твой. Я говорил тебе уходить, но ты такая упрямая. Зачем оставаться с чудовищем и ждать от него человеческих поступков, птичка? Нужно было уйти сразу. Может, хотя бы завтра ты рассмотришь мое предложение вернуться домой к родителям.
В воздухе послышался слабый, едва различимый свист, и я почувствовала обжегшую меня боль. Я открыла рот и ловила им воздух в истошном и адском крике, напрочь забыв о своих планах не издать ни звука боли, чтобы он видел, что мне все равно.
Прикосновение было почти что покровительским, отцовским и немного нежным. Он стер что-то влажное и липкое рукой, и я замерла в ожидании. Второй удар лишил меня возможности издавать звуки, потому что я, наконец-то, докричалась до того, что голос осип. Третий вызвал пелену перед глазами. Все предметы и объекты слились в нечто объемное и непонятное. Слюна пенилась и шипела в углу приоткрытого рта, который я была даже не в силах закрыть. И не только она издавала этот противный звук. Шипение доносилось откуда-то из-за спины. И тогда я поняла. Серебро растворяло вздувавшуюся от ударов кожу, и она распадалась, издавая этот омерзительный звук. Я уставилась в пустоту немигающим взглядом. По щекам стекали струи слез дикой боли, но, не смотря на жжение, я не сжимала глаз, чтобы ослабить его. Никакое жжение не сравнится с тем, что происходило здесь и сейчас. В горле клокотал с кровавой пеной хрип, но больше из меня не вырвалось ни крика. Его руки аккуратно и медленно сняли с моей спины лоскуты кожи на пятнадцатом ударе.
— Если бы ты только видела, какое здесь месиво, на этой нежной спинке, ты бы пожалела о том, что вообще переехала в Чикаго. Проваливай, Лора. Я закончу и отпущу тебя. Навсегда. Из-за накаливания хлыста серебро быстрее проникает во вскрытые раны. А раны становятся язвами. Сошедшую кожу я снимаю уже третий раз полосами длиной от ягодиц и до шеи. Ты не сможешь спать на спине несколько месяцев. Уходи. Пересечешь границу с миром обычных людей, исчезнет и это. А иначе изуродованной тебе жить около года. Уже около полутора лет.
Последовал новый удар. Помещение заплыло металлическим белым цветом тумана. Звон в ушах усилился, готовясь раздавить голову.
— Бросай меня, идиотка!!! Или мне начинать выжигать на твоих внутренних органах свое имя, чтобы ты прекратила смотреть на меня, иначе, чем на чудовище?! — Наконец-то голос изувера, исполненный самообладания и сдержанности, сорвался на крик.
Я сбилась со счету на сорок третьем ударе. Все смешалось, и в дикой агонии картинка перед глазами вертелась по диагоналям. Мое лицо было сплошь мокрым от пота, пены и кровавой слюны. Спину я больше не чувствовала. Где-то с тыла было что-то мокрое и вроде бы как еще мое, осами впиявливавшееся во все клетки организма, но одновременно что-то далекое и просто доставлявшее муки, каких даже в аду пережить не дано. Внезапно все кончилось. Даже кандалы меня больше не удерживали. Чьи-то, я уже не понимала чьи, руки поставили меня на ноги, и когда перед глазами разошлись полосы тумана, я увидела бледное, обрамленное иссиня-черными волосами лицо ангела смерти. Ноги подкосились, и я начала опадать на каменный пол.
— Держу, держу, ты не упадешь. — Раздался тихий, вкрадчивый голос мне на ухо. Постепенно, шаг за шагом прочь из подвала, сознание возвращалось паззл за паззлом, выстраиваясь в единую мозаику. У двери я все-таки вырвалась из его рук и села на ледяной пол, тяжело дыша. — Лора, вставай. Не сиди на холодном полу.
Я окинула его взглядом снизу вверх и, выдохнув, рассмеялась. Сейчас этот смех звучал психотически. — Ты боишься, что я замерзну? Какой, право, моветон, учитывая все, что было десять минут назад.
— Бессмысленные терзания и истязание своего организма не несут в себе никакого смысла. В отличие от урока, который был необходим. Зато завтра ты уже уедешь домой, и все в твоей жизни будет хорошо.
Я попыталась подняться без его помощи, но тут же снова упала, болезненно приземлившись на колени и снова ободрав их.
Владислав присел рядом сзади, касаясь моей спины. — Неслабо я тебя, да? Бедный мой мотылек…
Боль от его прикосновения оглушающе дала в голову, и перед глазами все снова зарябило.
— Владислав. — Я обернулась в его сторону и снова психотически рассмеялась, глядя ему прямо в глаза. — Ты — омерзительный ублюдок. Ты изменил мне и несколько мгновений назад, в прямом смысле, шкуру с меня спустил. Но знаешь, в чем ты ошибся?
Выждав минутную паузу и его непонимающий взгляд того, что меня так забавляет, я продолжила. — Я вот смотрю сейчас на тебя и вижу в твоих глазах сомнение о том, правильно ли было так поступать, сожаление и даже толику скорби, потому что ты веришь, что твой поступок стоил свеч во имя благой цели, но знаешь, что? Все еще будь ты проклят за свою измену, и этого ты из меня и ста ударами плетей не выбьешь. И еще я разрушаю твои надежды на разгульное будущее. Потому что я никуда не уйду. Я буду спать на этой спине и поворачиваться ей к тебе почаще, чтобы ты помнил о содеянном. Принцип 'С глаз долой' позволяет очень быстро забывать кошмарные вещи, содеянные своей рукой, а я хочу, чтобы ты ими любовался очень долго. Я стану твоим адом, но не уйду от тебя. И не только потому что я чертовски зла и хочу мести. — Я склонилась к его губам и впилась в них жадным огненным поцелуем, от которого в и без того шумевшей голове стало еще более шумно. Отстранившись, я добавила. — А потому что я люблю тебя. И я не отказываюсь от тебя. Тебе не запугать меня ничем. А монстр из тебя так себе. До этого момента я даже не могла себе представить, что в боли кроется некая часть мрачного удовольствия.
Он ошарашенно смотрел мне в глаза. Он ждал от меня какой угодно реакции, но только не этой. Я глубоко дышала, и весь мой организм, как тело кошки, напрягся и сжался. Я втянула голову в плечи. Я не прекращала смеяться, запрокинув голову назад.
— Прекрати, Лора, это психоз.
— Серьезно? А я думала, это ромашка. Маленькая белая милая ромашка с желтенькой серединкой. — Я снова прыснула, не сводя с него глаз. Симфония безумия Грига явно подходила к концу в моем нынешнем состоянии.
— Ты заткнешься или нет? Ненормальная. Одержимая. Сумасшедшая. Я даже предположить не мог, как глубоко в твою душу пробрались демоны, когда впервые увидел тебя.
— А ты заставь меня заткнуться. Я тут через ад прошла и хочу чего-нибудь хорошего. — Я запустила пальцы в ворот рубашки мужа, подтягивая его к себе, рисуя ногтями круги на его груди.
— Да ты из ума выжила. — Прошипел он, сдавливая мои запястья до хруста и отшвыривая меня назад. — Ты ничего не замечаешь, да? Я показываю тебе, кто я есть на самом деле. Я не изменюсь и не стану лучше. За пять веков я привык к такой жизни и не хочу ничего менять. Но не хочу менять тебя. А ты ведешь себя, как пьяная, что танцует на краю стола.
— Я пьяна, мой граф, я отравлена Вами! — Как-то неправдоподобно взвыла я, накидываясь на него и опрокидывая на лопатки, игнорируя испытываемую боль из последних сил. Затем уже ровным голосом я добавила. — Ты - мой. Мне плевать, что ты там о себе думаешь из-за того, что твои комплексы длиннее и острее твоего носа. Я ими не страдаю. Любой, кто захочет отобрать тебя, получит по заслугам. Включая тебя самого. Я никому не позволю забрать мое.
Оставив несколько поцелуев на открытой бледной шее, я встала на ноги и, превозмогая боль, выпрямилась. Владислав протянул мне руку, но я ударила по ней изо всех сил. — Не надо со мной нянчиться, я — не ребенок.
Мы вышли в коридор и поднялись на шестнадцатый этаж. Дверь нашей спальни растворилась, и оттуда, испуганно озираясь, выглянула Гейл. Вот парадокс, я даже успела забыть о незадачливой любовнице мужа.
— Тебя-то я и ищу, маленькая развратница, похитительница чужих мужей. — Усмехнувшись, я дернула девушку за руку на себя, и все вокруг начало затягиваться алым. — Уходи отсюда и забудь все, что здесь произошло.
Внушение работало безотказно. Гейл отвернулась от меня и как-то неуклюже, как сломанная кукла направилась к лестнице, когда я остановила ее, выкрутив ей руку до хруста и обернув к себе.
— Что ты делаешь, Лора? — Осторожно спросил Владислав. Но не ему было задавать вопросы. Я ощущала себя на грани. — Она из Васерии. Люди, которые живут там, неприкосновенны. Ее нельзя убивать.
— Да не беспокойся ты так. Неприкосновенны, так неприкосновенны. В таком случае, я ее просто отпущу, да? — С кривой ухмылкой я оттолкнула от себя Гейл, и со скоростью света девушка полетела вниз по лестнице. Владислав рванулся ей на помощь, но, ударив его кулаком в живот и выбив воздух из легких силой удара, я наклонилась к его уху, практически касаясь его губами. — Создавая монстра по своему образу и подобию, папочка, опасайся того, что он превзойдет тебя.
Последний вскрик ознаменовал смерть девушки, когда послышался громкий хруст ломаемых шейных позвонков, и тело перестало кубарем катиться по лестнице.
— Это был конец пьесы. И кукле сломали шею. — Усмехнулась я. — Раньше я думала, что эти строки обо мне, но они очень подошли этой летящей недалекой идиотке.
— Что ты наделала… — Он смотрел пустым и безжизненным взглядом сквозь меня в сторону лестницы, где совершила свой первый и последний полет Гейл, его любовница.
— Похоже, что нарушила еще одно правило короля. Второй раз за день. Снова будешь хлыстиком меня шлепать, «чудовище»?
Я намеренно произнесла слово чудовище так, чтобы по интонации становилось ясно, что оно закавычено. — Хочешь быть чудовищем, милый, не имей мотива. Зло необосновано. Зло совершается просто так, а не ради добра, а иначе это не зло вовсе. Никак не ожидала, что буду учить этому не своих детей, а мужа-садиста. У меня был просто отвратительный день. И, как я и говорила, я никому не позволю забрать мое. А она попыталась.
Я, наконец, позволила Владиславу разогнуться, вырвав когти из его груди, которыми я уже нащупала сердце, потому что перестала ощущать его готовность убить меня в ту же секунду. — Смирись. Я буду следовать за тобой вечно.
Я переступила порог спальни, и, вытащив из тумбочки трюмо спички, собрала постельное белье с кровати, швырнув на пол, и облила его коньяком, стоявшим на тумбе в открытом состоянии, ожидая, пока его разопьют. Затем, широко раскрыв окно, я чиркнула спичкой, позволила шелку загореться, а ткани — полететь вниз, полыхая алым пламенем. Я не настолько не уважала себя, чтобы позволить себе лечь в кровать после того, как в ней покувыркалась проститутка. Закрыв окно, я окликнула Роберта, чтобы принес новые простыни и ушла в душ, предварительно вернувшись к трупу под лестницей и вырвав укушенной и умершей после этого Гейл сердце, во имя соблюдения правил старейшин. Блаженно улыбаясь, я, наконец, осознала, как мне этого не хватало. Морально поставить любовь всей моей жизни на колени и указать, где его истинное место…

***

К моему великому изумлению, следующий день оказался весьма оживленным. Я не имела ни малейшего понятия о том, откуда в магическом мире взяться толпе репортеров и с какой целью, но, по всей видимости, был у них некий экскурсионный день, когда они покидали пределы моего родного реального мира, чтобы воочию увидеть монархов мира проклятых, задать им пару вопросов и сделать фото на память, как с какой-нибудь голливудской знаменитостью. Мой муж с момента смерти Гейл со мной не разговаривал и усердно делал вид, что не замечает меня. До появления людей с микрофонами и фотоаппаратами.
— Надень закрытое платье, чтобы скрыть спину. — Безразлично бросил он через плечо, накидывая черный плащ поверх рубашки и брюк. — И спускайся вниз. Когда приезжают эти стервятники, надо быть ближе к ним и улыбаться, делая вид, что их присутствие здесь всегда желанно, а уж ничего лучше, чем беседовать с ними, вообще в мире не изобретено. Так решено было Хранителями Баланса Измерений, чтобы обеспечивать преемственность между мирами. Мы чаще навещаем их, чем они нас, потому что у нас больше власти и возможностей. И у организации Хранителей Баланса однажды возник законный вопрос, что если мы, не спрашивая, нагло вмешиваемся в бытие реального мира, у нас нет полномочий попирать право людей того измерения посещать нас, делать фотографии и узнавать о нашей жизни. Они приходят сюда очень редко, но если пришли, необходимо строить хорошую мину при плохой игре. Эти люди даже планируют организовать у нас печатное производство и выпускать еженедельник с новостями нашего мира. Возможно, что эта идея и приживется, когда твой мир пожертвует нам оборудование и немного электричества. С этими Хранителями столько волокиты. Они открывают двери между мирами и впускают сюда этих крыс. Помимо этого, главной их задачей было уберечь тебя от меня, чтобы предотвратить воцарение Ночи над всеми мирами. Но они провалились в своем единственном задании. И, чтоб ты знала, их запасным планом на случай, если им не удастся держать нас на расстоянии друг от друга, было твое убийство, чтобы остановить приход моего царствования. Алан Стэнфилд был одной из пешек Хранителей Баланса Измерений, но ему позволяли знать лишь необходимый минимум. Как видишь, даже минимума хватило, чтобы попытаться тебя уничтожить. Держи ухо востро и никому не доверяй. Вряд ли какой-нибудь Хранитель попытается остановить меня в праздник воссоединения двух миров и убить королеву, под видом репортера с фотоаппаратом, но осторожность никогда не бывает излишней.
Владислав покинул комнату, даже не одарив меня взглядом на прощание.
Я открыла гардероб, и началось самое неприятное в жизни. А именно, поиск достаточно закрытого платья, которое было бы в состоянии скрыть чудовищные шрамы, оставленные на память серебром. В результате я сделала выбор в пользу закрытого бархатного сиреневого платья. Но и оно было не без изъяна. Прочный и непрозрачный материал начинался в зоне декольте, а рукава были сделаны из тончайшего гипюра. Распустив волосы и придирчивым взглядом окинув себя в отражении, я решила, что если у репортеров нет обостренного вампирского зрения, высокая вероятность не заметить уже подживавшие, но все еще темные бордовые шрамы.
Вприпрыжку сбежав по лестнице, на каблуках отстучав ритм сердца, больного тахикардией, я толкнула входную дверь наружу…
Полагаю, здесь собрались репортеры нашего мира из всех его стран. Я видела людей разных рас и цветов повсюду. Владислав уже находился в центре внимания, разговаривая с каким-то юным парнишкой, лет восемнадцати, китайского происхождения, когда, завидев меня, решил совершенно искренне улыбнуться и объявить во всеуслышание.
— Дамы и господа, позвольте представить Вам королеву нашего мира и всех проклятых созданий ночи, Лору Аделлу Уилсон-Дракула, и, по совместительству, мою любимую жену и любовь всей моей жизни. — Все еще широко улыбаясь, он притянул меня за плечи к себе и развернулся в сторону нацеленных объективов, сдавив меня в неестественно наигранных объятиях. Что-то внутри трепетно рванулось, но тут же опало вниз, словно подстреленная в полете птица, потому что я почувствовала резкую боль в спине. Это вернуло мерзкую и ужасающую правду обратно, и я, даже не работая над искренностью, выключив напрочь свой неплохой актерский талант, улыбнулась в камеру фотоаппарата самой что ни на есть фальшивой улыбкой. Есть смысл стараться, когда второй стороне это тоже необходимо. А в тех отношениях, в которых мы были сейчас, все дополнявшее этот ужас на крыльях ночи, было бесполезным, включая усилия.
Через полчаса после начала маскарада фальши и лжи, кто-то из репортеров осмелился подойти достаточно близко ко мне. Со спины. Долю секунды спустя в воздухе повис слишком громко произнесенный и самый неподходящий вопрос дня.
— Ваше Величество, откуда у Вас такие ужасные шрамы? Разве бессмертным не под силу заживлять раны за считанные секунды времени?
Я замерла, а вот мой муж - нет. Схватив неудобного интервьюера, за пару секунд вместе с ним он оказался у опушки леса. Не зная, собирается ли он промыть мозги незадачливому писаке, насчет того, какие вопросы положено задавать Ее Величеству, или же просто там его и закопает, я отвернулась к толпе. Оживленно гудевшая масса людей даже не заметила потери бойца, обмениваясь впечатлениями о заморском мире. Я ограничилась пребыванием в центре, глупыми улыбками и жеманными помахиваниями ладонью репортерам, ожидая возвращение супруга.
Внезапно среди толпы разнаряженных по дресс-коду лиц, я заметила маленькую идеально сложенную фигурку в коричневой джинсовке. Андреа… Девочка-волк протиснулась сквозь людскую массу и встала, уперев руки в бока, воинственно глядя на меня своим внимательным взглядом карих глаз.
— Ты идешь со мной. Безо всяких отнекиваний и разговоров. — Ее тон был сухим и достаточно повелительным. Больше, нежели бывает у детей в двенадцать лет. Дети моего мира в этом возрасте могли требовать, сучить руками и ногами, но Андреа приказывала. Этого приказа было невозможно ослушаться.
— Но… — Я беспомощно указала рукой на галдевшую толпу.
— А он здесь не для красоты. — Кивнула головой Андреа в сторону моего возвращавшегося с опушки леса супруга. Значит, убил, а не внушил, как-то некстати подумалось мне.
— Хорошо, пошли. — Я развернулась в сторону Андреа, когда резкий рывок за руку одернул меня назад, чуть не заставив упасть.
— Через мой труп. — Прошипел Владислав, уже напрочь игнорируя толпу. Сейчас для него существовали лишь мы трое среди сотен.
— А ты не соблазняй меня, воронья падаль. Это звучит уж слишком привлекательно, чтобы я сейчас же не перешла к действиям.
Я окинула обоих быстрым взглядом. Они тяжело дышали, закипая от ярости, а в глазах и Андреа, и Владислава горел ярый огонь обоюдного взаимного презрения и ненависти. В этот момент я поняла, что если не предприму что-то, они порвут друг друга в клочья даже при нескольких сотнях репортеров.
— Владислав. — Я обернулась к супругу. — Я скоро вернусь. Не надо так остро реагировать. Все в порядке. Мне просто нужно поговорить с подругой.
— С подругой? — Он усмехнулся горько и злобно, все еще не отпуская моей руки. — Напомнить, что эта подруга со мной сделала? Я чуть не умер. Ты никуда не пойдешь. И даже если считаешь, что скорешилась с волчицей за один разговор по душам, это ложь. Она вонзит тебе зубы в шею, когда ты меньше всего будешь этого ожидать.
— Не тебе решать. — Я вырвала руку из его и с яростью посмотрела в черные глаза, все еще имевшие власть довести меня до исступления. — Ударить в спину может любой, даже тот, кого любишь больше жизни и полностью доверяешь. И посильнее, чем она.
Я намеренно использовала метафорическую фразу. Только он из всех присутствовавших мог понять, что 'удар в спину' совсем не метафора после случившегося. Остальным же было знать необязательно.
— Каждый день для меня начинается осознанием, что ты окончательно тронулась умом. Но на следующий, я убеждаюсь, что вчера все еще было терпимо по сравнению с сегодня. Это будет твой самый идиотский поступок, который может стать последним в жизни. Иди. Дураков учат только собственные ошибки. На чужих они познавать жизнь не умеют.
Он оттолкнул меня и развернулся к толпе, ехидно улыбаясь. Видимо, пробил час массового внушения, чтобы все присутствующие забыли о том, чему только что стали заткнувшимися, немыми свидетелями.
Я потянулась в его сторону, не желая уходить в скандале, но тут Андреа закатила глаза и тяжело вздохнула. — Господи Иисусе, если ты продолжишь, меня точно вырвет. Оставь свои нежности для спальни ночью, где нет людей. Пошли уже.
Больше я не оборачивалась. Подобрав подол платья, я на вампирской скорости рванула к пещере, оставляя Андреа шанс поупражняться в быстроте и попробовать догнать меня. К моему величайшему изумлению, когда я остановилась возле пещеры, маленькая волчица уже вовсю стояла, прислонившись к ней спиной. Когда я приблизилась, она нырнула в глубь своего жилища, коротко бросив. — Заходи.
Тусклый свет лампочек все так же не давал достаточно освещения. Разобравшись с вопросом идентификации, девочка-волк вошла, и, кинув нож на стул у окна, указала мне на кровать, а сама опустилась на раскладушку Дерана, которого, к слову сказать, в пещере не оказалось.
— И? Цель нашего собрания? — Все еще непонимающе спросила я, выдержав озлобленный взгляд карих глаз.
— Ничем поделиться не желаешь, подруга?
— Нет. А мы дошли уже до стадии, когда можно грузить друг друга своими проблемами? Прости, я думала, что друзья начинают этим заниматься чуть позже, чем второй раз друг друга в глаза видя.
— Прости, но меня не волнует, что вы там, в очередной раз не поделили со своим Вороном.
Я не успела опомниться, как Андреа уже оказалась за моей спиной и рванула бархат со всей своей звериной силой. Издав грузный треск, ткань разошлась до пояса, и Андреа яростно уставилась на мои шрамы.
— Я увидела их еще из толпы. Что это, черт побери, такое?
— Это… — Я помедлила. — Случайная травма.
Она даже прыснула со смеху. — Ты даже малолетку таким беспощадным трепом не обманешь. Это ведь хлыст, который он тестировал на Бет? Ну же, Лора, хватит молчать. Признайся честно уже.
— А тебе-то что за дело? — Раздраженно выпалила я. — Не у тебя, и радуйся.
— С недавнего времени это стало и моим делом, как бы мне ни было это противно.
Девочка скинула на пол джинсовую куртку и футболку и повернулась лицом к окну. Я только вздохнула. Ее спина была исполосована следами хлыста, и в этом кровавом месиве не было даже заметно ни сантиметра живого участка и белой кожи.
— Что это? Почему? — У меня не было даже слов, чтобы прокомментировать увиденное.
— Мы — волки, слуги природы. А Хранители Баланса Измерений знают, что смертность в этом мире правительниц необычайно высока. Бет погибла, психованная Элеонора покончила с собой самосожжением. Они не могут допустить гибель еще одной королевы. А ты им нужна для каких-то своих целей. Они больше не хотят твоей смерти, поэтому им нужен телохранитель для тебя. Меня, как дитя природы и самое сильное существо, которое в состоянии убить даже вампира, приставили охранять тебя ценой собственной жизни и односторонним способом связали с тобой. Все, что произойдет с тобой, случится и со мной тоже. Ты ранена, ранена я. Ты умрешь, умру и я. Они как-то посчитали, что если телохранителю смерть того, к кому он приставлен, тоже будет грозить смертью, заинтересованность в защите королевы вырастет. И я даже обвинить их не могу. Потому что личный фактор, действительно, мешает. А без него, я даже друзей снимать с пути деградации и лезть в их низменные секреты и таинства не намерена. Я — не мать Тереза. Но одностороннюю связь может разорвать только моя смерть, поэтому мне ничего не остается, как подчиниться. И вот такое несложное уравнение. Твоя смерть убивает меня. Моя избавляет меня от связи, но, увы, и от жизни тоже. Кто бы из нас ни умер, я умру в любом случае, а ты в одном из двух и по своей воле. Представь, каково это быть рабыней чужого тела и заложницей чужих темных желаний, решающих избить или покалечить… Представила? А теперь помни об этом постоянно. Даже в пророчестве было сказано, что цель всей моей жизни — охранять королеву, которая придет к власти в две тысячи четвертом году. А это ты. Так я тебя еще раз спрашиваю, какого черта здесь сотворилось?
— Я… Прости, я не могу сказать, это личное.
— Настолько личное, что двух слов не свяжешь, когда у подруги спина в мясо искромсана только потому что падальщик опять захотел установить свои правила? Там ничего личного. Он шкуру с тебя спустил и все на этом. А ты, как дурочка, молчишь, пуская даже мне пыль в глаза о том, что это несчастный случай. Я знаю его в три раза дольше тебя. Мне узнать его почерк, как посчитать дважды два. Но прежние жертвы жаловались, плакали, и я им помогала. А тут же совершенно другой вид связи, да? Скорее умрешь, чем даже словом поставишь его жалкую жизнь под угрозу? Во взаимоотношениях 'хищник-жертва', похоже, появились за годы эволюции тенденции, не известные ученым. Лань, истекающая кровью, прячет от охотника льва, который пять минут назад отрывал от нее куски мяса. Видишь хотя бы на животном примере, как это абсурдно?.. Ладно. — Помедлив и немного успокоившись, Андреа продолжила. — Есть два варианта развития событий в этом случае. Первый. Ты завязываешь быть ковриком для его ног, какими бы прекрасными его ноги ни казались, и, как бы тебе ни казалось, что чувствовать их на своей груди, самое волшебное и чувственное из всего того, что есть в мире. В конце концов, королева ты или тряпка половая? Ну и второй вариант. Он тебе не понравится. И придется заказывать черное платье, как-то объясняя людям, куда делся король. Это мой любимый вариант. Я прокрутила в голове его миллионы раз, счищая королевскую нежную бледную кожу с его вороньей туши вот этими когтями.
Андреа ухмыльнулась, глядя на ладонь, на которой заострялись когти. — Первый вариант, думаю, тебя вполне устроит, потому что у тебя нет выхода. Больше терпеть подобное я не намерена. То, что на моей спине сейчас, года полтора заживать будет, а мне этого не надо. Я и без того ощущаю все, что чувствуешь ты.
Все. Что. Чувствую. Я. Что-то в этой фразе не сходилось и очень сильно меня тревожило.
— Ты чувствуешь все, что чувствую я? — Тревожным затравленным взглядом я исподлобья уставилась на девочку-волка.
— Еще бы тебя не растревожил этот вопрос. — Фыркнула она, едва не презрительно. — Я показала тебе на лоскуты разорванную спину, а все, что сейчас крутится в твоей голове, это не переживаю ли я на своей шкуре твои грязные ночи с Мистером Черные Трансильванские Глаза. Нет. Спи спокойно. Этого я не чувствую. Но мне и чувствовать не надо. Зная, какая ты, можно смело констатировать, что в той сфере вообще все — беспросветное дно с полным подчинением. Он хоть в глаза себе разрешает смотреть? Или плетка, колени и не поднимая взгляда за грязную работу?
Лицо девочки неприятно исказилось смешком ненависти. — Впрочем, эти нюансы — уже не мое дело. Но даже они станут моим, если вдруг в порыве страсти он захочет избить тебя или разорвать тебе горло глубоким укусом. Я ничего не чувствую, пока нет повреждений, а их я ощущаю все. И если ты регенерируешь достаточно быстро, у меня раны зарастают, как у обычного человека. Учти. Не сумеешь взять все под контроль и организовать вариант номер один, я приду исполнить номер два. И знай, что за Бет привести второй вариант в исполнение мне удовольствием будет. Значит, вряд ли я закончу быстро. Скулеж твой тоже слушать не стану. Просьбы о помиловании этой разлагающейся мертвой твари или быстрой смерти для него априори отклонены. Надеюсь, мы друг друга поняли. В твоих интересах соблюдать первый вариант.
Я кивнула головой, стиснув зубы в бессильной ярости. Девчонка явно нарывалась на приключение, и, даже проникнувшись к ней симпатией в прошлый раз, сейчас за все угрозы в его адрес этого мелкого никчемного создания, я была готова шею ей сломать. Оживить и снова сломать. Но я лишь промолчала. Спорить с созданием со смертоносными клыками, которые могут положить конец и тебе самой, и любви всей твоей жизни, бесполезно и неблагодарно. Только наживать мстительного ядовитого врага, которого самим не победить. Поэтому уверив ее в том, что вариант номер один сработает, я направилась к выходу из ее пещеры…
На повестке дня появился еще один пункт не оставлять этот мир и свое королевство. Сейчас между разъяренной волчицей из-за смерти подруги, нападения с избиением и попыткой изнасилования и еще и получением травм через всю спину, и ее потенциальной жертвой стояла лишь я. А он… Да. Мрачный, уродливый душой доминантный тип с психическими проблемами, подавлением контроля кипевшим через край гневом, склонностью калечить людей и иметь все, что движется… Но в этом больном безумном мире вышло так, что за одного больного безумца я была готова перебить всех мужчин во всех мирах, чтобы спасти его. Теперь я не могла уехать в закат или к родителям, о чем уже неистово думала последние дни, как о не самом плохом варианте. Теперь Маргарита должна была ценой жизни охранять своего Мастера…

***

Прошло несколько ничем не примечательных дней. Любой обмен взглядами, улыбка или даже попытка перекинуться парой фраз между нами с мужем были натянутыми. Он все еще злился на меня из-за Гейл. Тем временем, мои шрамы начинали подживать и уже не выглядели так зловеще, как в первый день. Возможно, Владислав и преувеличивал, говоря о том, что им заживать полтора года, чтобы попытаться запугать меня. Бесполезные попытки. Я никогда не была из робкого десятка, а теперь, зная ради чего и ради кого живу, готова была бороться за это до последнего вздоха…
Я окончательно проснулась и села на кровати, широко зевая. Мужа рядом не обнаружилось, не смотря на то, что по моим внутренним часам, было уже около трех после полуночи. Я встала с кровати, поплотнее запахнула пеньюар, накинув его на шелковую сорочку, и вышла из комнаты. Что-то привлекло мой сверхчувствительный слух. Стон боли и разговор на повышенных тонах. Устремившись на звук, я вышла на лестницу, пробежала пару пролетов мимо коварно улыбавшихся чертей и печальных ангелов, и, на пятнадцатом этаже, оказалась в длинном холле. Звуки доносились из первой комнаты у спуска с лестницы. Я толкнула дверь рукой, и глазам моим предстала такая картина, что я невольно вскрикнула, зажав ладонью рот. Пригвоздив моего мужа к стене высоко над своей головой и пробив его живот рукой, яростно поблескивая в темноте желтыми огоньками своих хищных глаз, посреди комнаты стояла Андреа. Даже не берусь описать, как дико это выглядело, учитывая, что она была двенадцатилетней девочкой, но сейчас… Она будто стала выше, сильнее и даже шире в плечах. Он хрипел, уже не пытаясь высвободиться, словно раздавленная муха на стекле. Лицо исказила гримаса боли. Растрепанные длинные волосы разметались по его щекам. Андреа окинула меня холодным презрительным взглядом.
— Что? Что случилось? Мы же договорились!!! — Я больше не владела голосом, и он сорвался на истерический крик.
— Тебя-то я и ждала. Заходи. Я как-то сочла, что вырвать ему сердце и остаться безымянной убийцей без свидетелей будет несправедливо по отношению к тебе. Этой твари! — Она повысила интонацию на последней фразе и вдавила руку еще глубже в его желудок. — Оказывается, у мертвой ледяной воронятины теплые потроха. Я из них фарш приготовлю и скормлю собакам!..
— Андреа… Андреа. — Я медленно опустилась на колени, склонив перед ней голову вниз. Слезы заволокли поле зрения туманом, руки не слушались из-за крупной дрожи. Меня всю трясло, и я лепетала убитым подавленным голосом. — Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста. Андреа, пожалуйста. Гляди, как сломлена моя гордыня. Кроме как перед Богом, я ни перед кем до сих пор не преклоняла колен. Пожалуйста, пожалуйста… Подруга…
Она смотрела на меня добрых три минуты, на то, как я вцепилась в волосы и рвала их, оттягивая вниз, на то, как заламывала руки и склоняла голову, униженно вымаливая пощады. Потом, нехотя, вырвав руку из внутренностей Владислава, она отшвырнула его на пол прямо к моим коленопреклоненным ногам. Единожды, чуть не потеряв мужа, я не представляла, что со мной случится, если ситуация повторится. Он тяжело дышал и хрипел, кашляя кровью. Склонившись, я положила руку ему на лоб тыльной стороной. Затем провела по темным волосам, раздавленно шепча бесконечные 'спасибо' в адрес Андреа. Она указала на меня окровавленной его кровью рукой.
— Я в последний раз отпускаю эту мразь. — В голосе ее плескалось презрение через край. — Только ради тебя. Да и тебе бы не советовала тут задерживаться. В нем дерьма на девяносто девять и девять десятых процентов. А одна десятая — это смазливая мордашка и точеная фигурка, которые тебя с ума свели. Как человек — это полный ноль и дно. Влюбиться в красивые глаза, это я могу понять. Но как можно игнорировать все дерьмо поступков, КАК?
Я все еще не отвечала, не справившись со слезами. Голова моя дергалась от нервов, как марионеточная на ниточке. Она продолжила. — Проваливай отсюда. Чем быстрее, тем лучше. У него враги по всему миру из-за того, что он — чудовище, которому на всех и все плевать, кроме насыщения собственной утробы, и всех этих врагов наследуешь ты, как его жена. Он все равно не жилец. Не я, так кто-нибудь другой, кому он жизнь поломал, прикончит его. А ты будешь могилу себе живой рыть и ложиться в нее, рыдая. Потому что чем дальше, тем хуже. И сильнее эта гнусная связь. Ты скоро им вместо кислорода дышать будешь. Спасай себя, пока еще не слишком поздно… По головке она его гладит. Бедная несчастная жертва, безжалостно расправившаяся с семьей Дерана меньше месяца назад. Я же говорила, что отец Дерана — оборотень, а мать — волчица. После смерти Сааф, которую подстрелили охотники, он был безутешен. Но все двигаются дальше, в отличие от тебя. Два года назад он влюбился снова. На этот раз в девушку-оборотня и женился на ней. Они жили в одной из безымянных деревень Трансильвании. Там же недавно родилась и сводная сестренка Дерана. Совсем младенец. Это чудовище вырезало всю семью Кронина, отца Дерана. Младенец пропал бесследно. Но недавно я по запаху нашла маленький обескровленный трупик девочки вместе с еще четырьмя такими же обескровленными младенцами. Он даже не пытался замести следы преступления. Просто сбросил их в овраге в лесу, не закапывая. Ну, что ты на это скажешь, моя бедная подруга с комплексом симпатии к Дьяволу? Чего там обнимать, целуй давай. Как будто недостаточно этого дна на моих глазах. Ну? Никак не хочешь отреагировать, м? Любую нормальную девушку после того, что я сейчас сказала, унесло бы на километры от омерзительной вороньей туши, а она его, как голубка, обняла и грудью защищает. Тошно даже смотреть на это.
Я сделала глубокий вдох и выдох. Взяв трясущееся до изломов тело под контроль и хрипя от слез, я выдохнула надломленно, но громко. — Это не он прикончил пять младенцев и сбросил их в овраг, включая сестренку Дерана.
— Ну конечно, конечно, не он! — Андреа сплюнула на пол, переходя на крик. — Ты — клиническая идиотка, Лора. Беспрецедентно. Меня от этих выгораживаний тошнит уже. Мы все трое в этой комнате правду знаем. А ты, мелкая лгунья, мне пыль в глаза пускаешь. Снова. Хотя знаешь, что я легко отличаю ложь от правды. В генах заложена эта способность.
— Можешь ненавидеть меня. — Я все еще хрипела голосом, подняв глаза на кипевшую яростью девочку-волчицу, и не убирая руки от горевшего лба супруга. Лихорадка. Яд ее когтей, попав в организм, уже делал свое гнусное дело, поражая внутренние органы. — Не его. Пять младенцев были убиты вампиром, но не королем, а мной. Я убила пять детей, Андреа. Включая маленькую сестренку Дерана. И отца Дерана. Тогда я не знала ни тебя, ни Дерана, ни, уж тем более, его отца. Мне нужно было пять детских жертв любой ценой, а все, кто попался под руку, стали сопутствующим ущербом. Прости. И мсти мне. Можешь вырвать мне сердце. — Я закрыла глаза, убирая с груди волосы. — Ну же. Убей меня, твою мать!
— Ты лжешь. — В глазах девочки стояли слезы. — Ты опять лжешь мне. Ты даже готова взять вину на себя и лишиться моей дружбы, лишь бы уберечь его от расправы. Ты выше этого. Ты бы не убила пять детей. Тебе бы совесть не позволила.
— Да что ты говоришь? Еще одна недооценила меня и платит за это неверием. — Мой голос сорвался на крик. — Мой муж лежал в коме, твоей милости благодаря. И спасти его могла только детская кровь. Думаешь, я бы дрогнула?
Я рассмеялась психотически громко и дико. — Я такое же чудовище, Андреа. Мой отец создал меня по своему образу и подобию. Я ничем не лучше его. И если ты видишь в нем только плохое, а во мне только хорошее, то тебе нужно срочно озаботиться проверкой зрения. В нем есть добро. Просто это сложно увидеть. — Я с нежностью посмотрела на любимого, затем подняла остекленевший взгляд на подругу. — А я. Я — убийца, Андреа. Я не горжусь этим, но это так. Бог создал его, а меня — из ребра его. Я — его отражение. Я — не героиня. Я — такое же чудовище. Прости. Я не желала зла ни тебе, ни Дерану, ни его сестренке. Для меня вы все тогда были безымянными героями. Перед лицом спасения же моей семьи меня ничего не остановит. Даже мораль. Он — единственная моя семья. Был, есть и будет, как бы он со мной ни поступал. Но тебя я освобождаю от наблюдения за моим падением. Можешь больше не быть моей подругой. Можешь ненавидеть меня вечно. Мне будет больно, но я приму и переживу.
— В том-то и дело, Лора. — Слезы стекали по кукольному личику девочки-волка. — Я не хочу тебя ненавидеть. Если я начну, то у меня уже ничего не останется.
Андреа развернулась ко мне, все еще сидевшей на коленях, подогнув под себя ноги, спиной и зашагала на выход из комнаты. Ссутулившись, она как-то резко уменьшилась в размерах и снова стала похожа на маленькую девочку двенадцати лет.
— Андреа. — Окликнула я ее, совершая рывок в сторону волчицы. Мое сердце разрывалось от боли и сожаления.
— Не надо. — Не оборачиваясь, через плечо горько и сухо ответила она. — Не рвись ко мне. Мой яд в теле твоего мужа. Пойди зарежь кого-нибудь еще. Недостаточно, видимо, людей погибло, чтобы спасти его гнилую шкуру. То, что не он убил этих деток, не отменяет факта мучительной смерти Бет. Моя ненависть всегда будет в силе.
— Мне жаль, слышишь? Мне, правда, жаль, Андреа. — Мой голос звучал уверенно, хоть и все еще хрипло.
— Отмотай мысленно время назад. Ты поступила бы иначе? Можешь не отвечать. Мы обе знаем ответ. Прощай.
Девочка вышла из комнаты, не оборачиваясь…

***

Следующая неделя прошла под эгидой подготовки. Дело в том, что даже после инцидента, Владислав все еще меня игнорировал. И это уже становилось невыносимо. Встал он на ноги через пару дней, после того, как вампирский организм все-таки справился с ядом оборотня при помощи пакетированной крови. Похоже, что яд не слишком далеко успел распространиться, как в самый черный день моей жизни. Иначе бы уже творилось то же, что и в прошлый раз. Кома, предсмертие…
Отбросив эти мысли, я небрежно окинула взглядом короткое синее платье и надела его, белый парик и голубые линзы. Репортеры все еще гостевали в нашем мире, поэтому собрать публику в самом центре Васерии ничего не стоило. Он придет. Я знала об этом. Ни одно знаменательное событие он ни за что в жизни не пропустит. И если я не могла с ним поговорить, как Лора Дракула, придется сделать это, как Хелена Сторм, подающая надежды молодая английская певица, подавшаяся в Трансильванию, чтобы изучить местный колорит и поближе познакомиться с королем. А зная, что каждая новая юбка для него — азарт, я сняла обручальное кольцо, оставив его дома, и задумалась. Вокалом я владела неплохо, благодаря двум курсам уроков хорового пения в Институте.
Невесело улыбнувшись прошмандовке из зеркала — своему же отражению, измененному до неузнаваемости, я произнесла мелодично и певуче. — Ваше Величество, меня зовут Хелена Сторм, но для Вас и только для Вас, просто Хели…
Это было единственное платье из моего гардероба, которое еле прикрывало нижнее белье подолом, делая ноги такими длинными, что, пожалуй, переусердствовав в желании довести супруга до белого каления в стадии возбуждения, я вызову шквал эмоций и у других мужчин, которые потащатся за мной следом, как шлейф за невестой, с вытянутыми языками. Последнее, чего я, в принципе, желала…
На центральной площади Васерии я пела различные, в основном, песни дешевого жанра 'поп'. О любви, расставании, тяжелой доле и просьбах вернуться и начать все сначала. А завидев его взгляд в толпе, я начала особую песню. Я пела про шторм, как подчас он губителен и все сметает на своем пути, но даже после этого есть еще шанс вернуть то, что было и простить друг другу ошибки, потому что любовь в жизни бывает только раз. И чтобы ее не потерять, надо двигаться навстречу ей. Как говорили в моем мире в семье: 'Извиняется чаще всего, Лора, не тот, кто обязательно виноват, а тот, кто дорожит отношениями'. Я сейчас пела песни с извинениями за то, что мне изменили, исхлестали спину до состояния мяса, прогоняли домой и не разговаривали уже несколько недель к ряду. Внутреннее 'я' восставало против подобного унижения, считая, что это уж чересчур, а подсознание вкрадчиво шептало его голосом продолжать, если хочу вернуть наши отношения.
После концерта, разумеется, девушка с ногами 'от ушей' не могла остаться незамеченной, и вскоре мы с Владиславом пересекли парк с мостом, на котором безуспешно «расставались» и сад, выросший из каждой капли крови королевы Бет. За этими незамысловатыми пейзажами в тени деревьев стояла белая деревянная беседка, овитая кустами алых роз, как вьюном. Я села внутри на скамью, вытянув на ней ноги в черных босоножках на шпильках, положив их одну на другую и слегка разведя колени в разные стороны, поправляя платиновый парик. Ущербная, как этот пикап, луна проглядывала в окна беседки, а запах цветущих роз дурманил сознание.
— И, Мистер Дракула, у Вас есть семья? — Невинно поинтересовалась я, чуть разводя колени еще шире. Похоже, что спровоцировать углубленное дыхание у него мне таки удалось.
Положив руку на мое колено и начав ей движение вверх, он совсем склонился к моему уху. — Да. У меня есть жена. И она — маленькая лгунья. Она постоянно пытается меня обмануть или спровоцировать. Даже сейчас.
Отстранившись, он улыбался, сев на лавку напротив и откинув голову на ее спинку, на подставленные под затылок руки. Я разочарованно вздохнула и сняла с себя парик, откинув его на пол. Что ж. По крайней мере, ни намека на обиду или злость в его глазах не было.
— Парик был ужасен. — Констатировал Владислав. — Босоножки красивые. Платье — дешевка, но длина заставляет простить все его огрехи.
— Спустя три недели ты меня критикуешь в неумении привлечь внимание мужчины? С каких пор ты вообще решил, что это я?
— С первого взгляда, еще до глубокомысленной песни о шторме. А прикосновение здесь, в беседке, только доказало, что я прав. Кто бы как ни реагировал на меня, с такой силой реагируешь лишь ты одна.
— Я не знаю, что делать. Я выбилась из сил, Владислав. Всем своим поведением ты доказываешь, что тебе плевать на меня. А я не собираюсь уходить, как и говорила. Да, черт возьми, я признаю свои бездумные поступки. Убийство Гейл было перегибом палки, но как бы еще поступил ты, например, когда тебя предали и избили? А ты еще даже вину своих скандалов с мужем трогать права не имеешь.
— Я бы убил ее, а потом вырезал всю ее семью мести ради… Слушай, Лора. В общем, я тут подумал… Если бы ты не устроила эпоса с концертом, я бы тебе уже сказал следующее. Мысли о том, что тебе будет омерзительно со мной после того, как я удушивал тебя и принуждал к оральному сексу, разъедали меня. Разъедают до сих пор. Я не знаю, в каких уголках своей огромной души ты находишь всему этому оправдание и прощение, но если находишь, думать, что я изменю тебя в худшую сторону, и ты всю жизнь будешь несчастна, потому что за тебя решили и я, и пророчество, кого любить, видимо, было неправомерно. Ты больше, чем это все. И ты приняла решение остаться. Ты готова была принести себя в жертву Андреа вместо меня. Ни одна связь в мире не заставит человека отказаться от самого ценного — от своей жизни, а значит, твои чувства ко мне больше, чем просто принуждение. Ты вытащила меня из смерти. Дважды. Не отреагировала на боль избиения и измену. После этого я думал, что теперь-то уж точно уйдешь. И это было бы к лучшему, только к лучшему, поэтому я и старался быть худшим чудовищем в мире и абсолютной безразличной свиньей. Но ты осталась, спасая, защищая меня от врагов, делая все, что в твоих силах. Я люблю тебя, как и в первый день. Ничего не изменилось. Оставайся, если твои чувства, действительно, правда.
— Я думаю, мы уже готовы к новому уровню. — Я посмотрела ему в глаза. — Я хочу от тебя детей. Не говори мне сейчас, что это невозможно. Роберт рассказывал мне, что в тысяча восемьсот восемьдесят восьмом году, живя с невестами, ты придумал, как воскрешать своих мертвых потомков. Давай сделаем это. Я хочу слышать детский смех. Я хочу мальчика или девочку с твоими глазами, чтобы рассказывать ей или ему, каким героем был его или ее отец, сражаясь с турками в пятнадцатом веке. Я хочу передать свое наследие ребенку. И хочу, чтобы мы всегда были вместе. Семья — это сила, Владислав. По меркам времени нашего измерения прошло уже почти одиннадцать лет, хоть и в реальном мире меньше полутора лет. За десять лет уже пора услышать детский смех в коридоре.
— Слушай. За более чем сто лет я уже даже не знаю, куда делось то, что необходимо для воскрешения моих детей. Может, оно уже и вовсе не существует. Ведь я сам был мертв какое-то время. Как знать, может и оно погибло. — Тревожная складка залегла между его черных бровей. Он не был готов к ответственному решению. И дело здесь было даже не в потере ключа к воскрешению.
— Не юли. Ты не хочешь изменения привычного уклада в твоей жизни. Что и говорить, я сама побаиваюсь чего-то нового и неизведанного, но уже все решила. Последнее время между нами творится черт знает что. Дети это изменят, вот увидишь. Не будь злобным и чужеродным, каким всегда становишься, когда откосить от чего-то хочешь. — Я скинула босоножку на землю и положила ногу на его колено, закусив губу и двигаясь стопой выше. — За три недели игнорирования я чертовски скучала по этому.
Скинув мою ногу вниз, он встал с лавки и подошел ко мне. Присев на пол, касаясь моих коленей поцелуями, он нежно развел их, мягко опуская мою левую ногу себе на плечо. Подол был так ничтожно короток, что не мешал ему снимать с меня кружевные трусики. — Моя грешная бабочка идет на все, как и обычно, чтобы бороться за свои желания. Что же мне с ней делать, м?
— Сотвори с ней библейский грех. — Только и выдохнула я, когда настойчивый влажный язык мужа проник в мое пульсировавшее полураскрытое розовое лоно, и я застонала, вцепившись руками в его волосы…
Алые розы оплетали беседку со всех сторон. Ночь, Луна и тени, которые становились неестественно большими и порой даже этим пугали, скрывали нас от глаз посторонних, когда Владислав предложил мне кровь из своего запястья, погрузив клыки в вену на моем. Чтобы забеременеть от вампира, я должна была во время физической близости выпить его кровь. Мы — мертвые существа. И дети у нас рождаются мертвыми, но даже зачать их большая проблема. В крови отца должна содержаться ДНК матери во время зачатия, и наоборот. В крови матери должна быть кровь отца будущего потомства, потому что, хоть наши тела и вырабатывали жидкости в процессе возбуждения, но его сперма не смогла бы меня оплодотворить. Все равно, что сперма бесплодного мужчины. И только в слиянии крови объединялись две нити наших ДНК, делая возможным зачатие. А кровь была мертвой, как и будущие наши дети, и двигалась она по организму в каком-то абсолютно ином, нежели у людей ритме. Кровь двух будущих родителей в организме женщины начинала продвигаться по ее организму в матку, минуя циркуляцию по венам. И уже в полости матки при слиянии общих ДНК крови со спермой происходило зачатие у вампиров. На самом деле, я, конечно, лицемерила. Как бы мне ни хотелось детей от любимого мужчины и как бы я ни задавалась биологическими вопросами о том, как происходит зачатие у иного вида нежели тот, которым я была почти что одиннадцать лет назад, оказаться в руках любви всей своей жизни после трех мучительных недель, в которые он вообще делал вид, что не замечает меня, для меня сейчас было преобладающим. Так по-человечески, если честно. Я пустила его язык в свой рот, я пустила его в свое измученное тоской тело. Эти поцелуи могли помочь восстать из мертвых, эти прикосновения врачевали все уродства моей иссохшей и никчемной без него души. И будь это трижды неправильно, я знала, чего хочу здесь и сейчас, в этой беседке. Я хочу этого мужчину каждым нервом раздерганного тела, я живу каждой мыслью о нем, хотя они мучительны до смерти. И если это дно, как говорили все вокруг, я не желала даже видеть, что такое поверхность и знать, каково там без этой болезненной одержимости любимым до наркотического опьянения. Я умирала в его глазах, когда удушливая сладостная волна сдавила все мышцы в моем организме, заставляя конвульсивно извиваться под его сильным телом. Я звала его по имени и плакала. От счастья. Не обращая даже внимания на то, что именно момент 'здесь и сейчас' окончательно сделал этот мир моим домом, а меня — его полноправной жительницей. Я впервые за все время пребывания здесь вслух посчитала прошедшее время по календарю нашего мира, а не того, в котором родилась…

@темы: Трансильвания: Воцарение Ночи 2016

12:53 

Глава 8 - Навестить вервольфа

Ветром коснуться б румянца ланит, Уст целовать твоих пьяный фарфор, Море в груди моей буйной шумит, Волны уносят мой дух на Босфор.
ГЛАВА 8 — НАВЕСТИТЬ ВЕРВОЛЬФА

Обвиняя чудовище, бойся стать еще большим чудовищем. Благими намерениями испокон веков была выложена дорога в ад.

Прошло около сорока минут. Часы на стене назойливо тикали, отмеряя каждую молчаливую секунду. Мой муж больше не приходил в себя. Я сидела на полу возле его постели, сжав похолодевшую, изувеченную руку с перстнем Ордена Дракона в ладони. Время остановилось, и мир замер со всей его уродливой правдой. Память медленно и постепенно отказывала мне. Я не помню, каких адских усилий я заняла у Дьявола и всех его слуг, чтобы поднять Владислава в нашу спальню на шестнадцатом этаже.
Любая рана на теле вампира имеет свойство регенерировать за считанные доли секунды. И эти должны были уже давно затянуться. Но, вопреки всем законам о неуязвимости вампиров, они кровоточили без остановки, а рваные их края упорно не желали стягиваться.
В дверях молчаливой и скорбной фигурой застыл наш дворецкий, Роберт. На стуле, приставленном к кровати, сидела Селена. Девушка еле держалась, из последних сил сохраняя самообладание, хотя слезы упорно катились и катились по ее щекам. Но стерев их снова и снова, она надевала на себя маску напускного безразличия.
— Не надо, Селена. — Мой голос звучал хрипло, грубовато и отчужденно. — Прекрати притворяться. Я тебе не мешаю. Если хочешь, можешь плакать. Семьдесят с лишним лет жизни не выбросишь только потому, что скажешь, что оставила все в прошлом.
— Лора, ты в порядке? — Девушка сочувственно коснулась моего плеча. Она больше не скрывала слез, тонкими струйками стекавших по бледному, обрамленному темными волосами лицу.
— Буду, когда уйду вместе с ним. — Снова опустив голову на безвольно свисавшую с кровати руку супруга, я закрыла глаза. Слез не было. Лишь немое отупение и невозможность принять случившееся, потому что такого не могло произойти. Не с ним, не со мной, не с нами. Этого нет. Я проснусь. Вот сейчас. Очень скоро. И все снова будет хорошо. Кошмар закончится. Я в этом была уверена на все сто. Иного варианта развития событий просто не существовало. Все, что я сейчас вижу, не более, чем кошмарное сновидение.
— Что нам делать, Селена? Что делать мне?..
Глаза горели, все окружавшее меня стало каким-то размытым, словно старую кинопленку окончательно и безвозвратно испортили. Предметы мебели и обстановки расплывались, становились двойными, тройными. Все в этом мире заволоклось и подернулось дымкой немого и безразличного отупения.
— Он больше не придет в себя, не вернется, да?
Селена печально кивнула головой.
— Он впал в кому. Скоро все закончится. Я уже видела подобное, происходившее с другими вампирами. Ему осталось несколько часов. Попрощайся, Лора. Будет тяжело и невыносимо, но придется отпустить. Мы с Робертом можем оставить вас наедине, если ты хочешь сказать ему напоследок что-то личное.
Я покачала головой грустно и почти безразлично.
— Я не хочу, чтобы вы уходили, Селена. Но и чтобы оставались тоже не хочу. Если ты уже видела подобное, происходившее с другими вампирами, самое время озвучить, как можно вернуть Владислава к жизни. И что, собственно, вообще произошло…
Голос сорвался на фальцет. Писклявый и отвратительный свист резал даже мой собственный слух, нарушая молчание, в котором и муха не пролетела бы бесшумно. В голове появился невнятный стук. Сначала он был тихим, а затем стал нарастать, усиливаться, и, в конце концов, начал раздавливать голову, причиняя невыносимую боль, распирая виски. Я закрыла глаза. Вдох. Выдох. Контроль. Открыть.
— Да, я видела такие раны, Лора. И, нет, ты ничем не сможешь ему помочь. Помоги себе и возьми свои чувства под контроль. Не имеет значения, насколько вампир древний. От когтей и укусов оборотня его ничто не спасет. Перед лицом этой болезни мы все — ничто. Яд, который содержится в их слюне, не позволяет регенерировать. А когти и зубы — из чистейшего серебра. — Невыразительный и почти что мертвый голос Селены резанул по воцарившемуся молчанию.
— Оборотни? — Я презрительно фыркнула. — Горе заставило тебя выжить из ума? Их не существует. Это же глупые страшные сказки, которые рассказывают детям, чтобы заставить их съесть суп. Если бы эти создания, действительно, существовали, я, как королева этого мира, наверняка, знала бы об этом. Или и мои слуги, и друзья, и помощники, и даже мой муж хранят тайны от меня?..
— Дело все в том, что их осталось не так и много. Обычно они держатся вместе и не высовываются, потому что миром заправляют вампиры. Никто тебе не говорил, потому что мы думали, что все они вымерли. Но незаживающие раны на теле вампира доказывают, что мы ошибались. Несколько особей выжило. И они отчаянно сражаются за сохранение своего вида. И, как и бывало, в то время, когда я только обратилась, а количество существующих в мире вампиров и оборотней было примерно одинаковым, они по-прежнему ненавидят вампиров, стремясь их уничтожить, стерев с лица Земли. — Лицо Селены было непроницаемым, мрачным. На долю секунды в ее глазах проскользнуло плохо скрываемое презрение. — Вдобавок ко всему, они невероятно сильны. Ребенок вервольфа в состоянии положить конец тысячелетнему вампиру несколькими укусами. В том, что случилось с Владиславом… — Девушка помедлила. — Судя по размерам нанесенных ран… Вряд ли в этом замешана взрослая особь. Скорее, подросток. А если обратить внимание на угол удара, последствием которого стали шрамы на лице, била девчонка.
Я окинула Селену пронзительным немигающим взглядом.
— Девочка? Подросток? Ты это сейчас серьезно сказала?.. Допустим, ты права, и это так. Сто лет назад меня не было еще даже в проекте, поэтому я не могу проверить достоверность твоих слов. Но если ты права, я отыщу этого мерзкого волчонка по запаху, вырву ей когти, сломаю шею, из зубов сделаю себе бусы и еще полчаса буду глумиться над трупом. С дороги. Сейчас же!
Я резко вскочила с места и попыталась обойти Селену, но вампирша резким движением схватила меня за руку и оттолкнула назад. Комната начала заплывать алым с периферии. Я зарычала и кинулась на бывшую наставницу. Клыки заострились. И помещение, и Селена, и Роберт, беспомощно жавшийся в дверях, окрасились красным цветом. Издав пронзительный визг, я вцепилась брюнетке в волосы и изо всех сил отшвырнула ее в сторону. Девушка ударилась спиной о стену так, что едва не пробила ее. Что же… Лес рубят, щепки летят.
— Останавливать меня вздумала? Давай. Попробуй. — Когда девушка попыталась нанести удар мне в живот, подлетев ко мне на вампирской скорости, я ударила ее по лицу и позволила упасть. Пробив грудь вампирши рукой, я крепко сжала ее сердце в ладони. — Не смей вставать у меня на пути, уяснила? Твое сердце в моих руках, в прямом смысле. Может, до того, как мне прикончить девчонку-волка, мне стоит и твою жалкую жизнь забрать?
— Лора, успокойся, прекрати, это не ты. Это злость. Ну же. Ты же не хочешь моей смерти. — Изо рта Селены кровавой струей змеилась кровь. Она кашляла, с каждым произнесенным словом выплевывая алые сгустки.
Я резко вырвала руку из ее грудной клетки, и девушка свернулась на полу калачиком, дрожа и кашляя до рвотных позывов.
— Ты успокойся, к чертовой матери! Мой муж умирает, понимаешь? МОЙ. МУЖ. УМИРАЕТ. — Я кричала, переходя на визг и истошные вопли. — Ну же, Селена. Все мы здесь знаем, что ты до сих пор его любишь. Как знать, может, если бы ты поднапрягла мозги и отыскала способ, как его спасти, у нас бы и получилось. Жить втроем и стать шведской семьей. Хочешь этого? Хочешь снова увидеть его улыбку? Готова на все пойти? Я не могу. Не могу. Не могу. Не могу. — Я осела на пол, и, сдавив виски руками, закричала дико и громко. Наконец-то слезы брызнули, остужая разгоряченную голову и снимая с нее напряжение, готовое взорвать ее ко всем чертям. Я свернулась в клубок, а тело начало конвульсировать в судорогах истерии. Каждый нерв извивался глубоко внутри. Кости выламывало до хруста, который в тишине раздавался, словно звук набата. — Кто-нибудь заберите эту боль, пожалуйста… Я не могу. Не могу. Не могу. Не могу…
Холодная рука Селены коснулась моего огненного лба. — Роберт, принесите мокрое полотенце. У нее нервный жар. По-моему, она сейчас взорвется.
— Сию минуту, госпожа Селена. — Откланялся дворецкий и пулей вылетел из комнаты.
— Ты пытаешься направлять свою боль и гнев в действие, чтобы они тебя не ели заживо. Но, поверь мне, Лора, потратишь хотя бы минуту жизни на ненависть к оборотню и проиграешь. Твой муж прожил половину тысячелетия, заключил сделку с Дьяволом, и, все же, он умирает. Что значат твои силы по сравнению с его? Испытывать скорбь — не значит сразу кидаться и совершать самоубийство. У тебя сейчас будет много дел по организации похорон, выступлению перед народом. Мы не можем потерять сразу двух монархов. Весь мир сейчас нуждается в объяснении случившегося и каких-то утешительных словах. Потому что смена власти всегда означает нестабильность и перемены. А люди страшатся перемен. Боятся утерять твердую землю под ногами. Он бы хотел, чтобы ты жила дальше. И правила. А не стала еще одной жертвой волчьих когтей.
— У него сейчас нет права голоса. — Картинка перед глазами расплывалась от слез. Даже лежа на полу, я чувствовала головокружение. Мир вращался. — Ты… Такая прагматичная. И практичная. Думаешь о будущем, о людях и их потребностях. Побуждаешь меня готовить гроб для еще живого мужа и жить дальше. Я была не права насчет тебя. Ты его не любишь. И никогда не любила. Ты — просто дешевка, Селена. При чем тут люди и правление? Это лишь глупая игра, которую я была вынуждена поддерживать, как его супруга. Без него все это теряет значение. Потому что мне был нужен любимый мужчина, а не его корона, как думает большинство моих подданных. В таком случае, и в виду его приближающейся смерти, пусть. Они. Все. Горят. В. Аду. Вместе. С. Тобой. — Последние слова я отчеканила медленно, выставляя паузу после каждого произнесенного слова.
С силой ударив ладонью по руке вампирши с холодным и мокрым полотенцем, которое она прикладывала к моему огненному лбу, не удостоив ее даже высокомерным взглядом, я подползла к краю кровати и взяла холодную руку мужа в свои, прижав ко рту, губами касаясь каждого пальца. Кровь уже застывала и сворачивалась. Похоже, осталось недолго. Я смотрела на его лицо. Оно было спокойным, не смотря на то, сколько боли его носителю пришлось вынести. Даже сейчас оно напоминало лицо покойника. Бледное, за исключением рваных алых ран, обрамленное темными волосами. Горделивый, непреклонный профиль истинного короля. Серьга в виде колечка в ухе освещала золотым лучом полумрак комнаты.
— Достаточно зрелищ. — Тихим, но одновременно с этим стальным голосом неумолимо и холодно произнесла я. — Вон отсюда. Всех касается.
— Но, Лора, тебе не обязательно оставаться одной в такой момент. Я могла бы…
— Что? Что ты могла бы? — Обернувшись через плечо, я посмотрела на подпиравшую дверной косяк Селену. — Пользы от тебя, как от дохлого муравья. А кроме того, что ты так пронзительно пуста и бесполезна, ты еще и говоришь такие вещи, за которые тебе сердце вырвать не жалко. Убирайтесь. Последние минуты его жизни я хочу провести с ним, а не с бесполезными людьми, на жизни которых мне плевать.
Роберт и Селена замерли, не подавая признаков движения, и тогда, повысив голос, я оскалилась. — УБИРАЙТЕСЬ!
Селена вышла, раздраженно хлопнув дверью. Я опустила голову на руку Владислава и позволила слезам взять свое. Теперь, когда никого нет, можно больше не прятать боль. Я сейчас не хотела быть сильной, не хотела продолжать, не хотела жить дальше. И последнее, чем я хотела бы заниматься, это готовить гроб по совету этой лицемерки.
— Ваше Величество… — Подал признаки жизни молчаливый Роберт. Я даже и не заметила, что все то время, с тех пор, как Селена вышла, дворецкий продолжал оставаться здесь.
— Я разве не предельно ясно выразилась о том, чтобы выметались все? Повторить более громко? — Раздражение в моем голосе зашкаливало.
— Я живу на этом свете в три раза дольше госпожи Селены. И кое-что понимаю в ядах и противоядиях. Я знаю, что госпожа Селена ни за что не позволит Вам выйти отсюда, чтобы мир не лишился последнего монарха, но есть способ спасти Вашего мужа, Ваше Величество. Он есть…
— Что? — Я повернула голову в сторону Роберта, и черные локоны волос разметались по моим плечам и лицу. — И все это время ты молчал?
— Я не уверен в том, готовы ли Вы к подобному выходу из сложившейся ситуации и пойдете ли Вы на это. И, к тому же, нельзя было, чтобы она слышала об этом. Она бы Вам помешала…
— Я бы убила ее, если бы она посмела помешать. Говорите же, не тяните.
Роберт откашлялся и опустил глаза, не выдержав яростного маньячного блеска в моих изумрудных глазах. — Я плохо разбираюсь в биологии и анатомии, Ваше Величество, но, как Вы сами, наверняка, знаете, организм ребенка более пластичен, чем у взрослого человека. Раны и ссадины заживают быстрее. Любые болезни в детском возрасте проходят достаточно быстро и без осложнений. Я наблюдал за этим и имею опыт работы полевым врачом в местах сражений. Я занимался лечением людей до того, как заступил на службу к бывшему королю нашего мира — Его Величеству Карлу. Мы редко прибегаем к подобному. Но кровь нескольких младенцев очищает организм вампира от любого яда. Даже от яда оборотня. Но вряд ли Вам, конечно, подходит этот вариант. Девушка, в любом случае, в первую очередь, будущая мать. Вы не сможете загубить пять невинных детских душ.
Я усмехнулась. Звук моего болезненного голоса зазвенел, отражаясь от оконных стекол. — Знаете, я просто обожаю, когда мне говорят, что я чего-то не могу. И, пожалуй, единственное, что мне нравится даже больше этого, так это не оправдывать ожидания, разрушать сложившееся и устоявшееся мнение о том, какая я хорошая девочка. Неужели я похожа на курицу-наседку, которая мечтает нянчиться с детьми?.. Подайте мне мой плащ и выведите Лиру из конюшни. Время нанести визит в деревню. Знаете, какое сейчас время, Роберт? — Готова спорить на миллиарды золотых, моя кривая ухмылка и нездоровый блеск в глазах в совокупности с голосом, напоминавшим звук удара по мрамору, делали меня в его глазах маньячкой. — Время убивать.

***

Взгляд, которым одарил меня дворецкий, когда я выезжала на своей белоснежной кобылице в фиолетовом плаще, покрыв капюшоном голову, из ворот, был далек от хотя бы приблизительно понимающего. Но у меня не было времени заботиться о чувствах людей, которые я могла ранить. Неужели он рассчитывал, что рассказав мне о способе спасти единственного мужчину, которого я любила, я бы отступила из-за моральных принципов?.. Или же он, как и практически все вокруг нас, спал и видел смерть монарха. Злобного, всеми ненавистного. Любой в нашем мире мечтал от него избавиться. Как бы то ни было, я все же не понимала, что во мне видят и чего от меня хотят даже вампиры. Я — не человек, я — адская тварь и порождение ночи. Почему все стараются укорить меня в аморальности? Можно подумать, Роберт был не вампиром, а матерью Терезой, благодетельницей. Мы убиваем людей. В этом наша природа и суть. У меня хотя бы имеется мотив. А был ли он у Роберта? Вряд ли он жил животной диетой. Все эти мысли бешено и беспрестанно роились в голове, пока Лира переходила в галоп и мчалась быстрее скорости ветра. Я — вампир. Зачем мне лошадь? Спросил бы любой из Вас, но я слишком плохо видела. Слезы затуманили мне глаза, а на трансформацию в бестию-нетопыря не осталось сил. Переживая эмоциональные душевные терзания, я уставала физически так, будто разгружала вагон валунов.
Холодный северный ветер налетел, развевая черные кольца моих волос, словно шутя, трепал фиолетовый плащ, но, не смотря на адское сопротивление стихии, я лишь крепче сжимала поводья заледеневшими руками в кашемировых черных перчатках, и, то и дело подгоняла кобылу, ударяя ее каблуками по бокам.
Голод неистово терзал и истязал меня. Я не ела несколько часов, сидя у постели Владислава, я не ела около недели до инцидента, потому что попеременно сменявшие друг друга меланхолия и апатия полностью отбивали аппетит и подталкивали лечь, отказаться от питания и ждать, пока все закончится. Сейчас же, в самый неподходящий момент, голод включился на сто процентов и даже больше. В тот момент, когда у меня не было права думать о себе. Но теперь мне хотелось устроить охоту для себя самой. Заполнить изнывавший от всепоглощающего голода организм светлой и непорочной энергией человеческих жизней. От слабости мои руки еле удерживали поводья. Зрение же позволяло видеть лишь как в машине в дождь через стекло. Без дворников. Найти пять младенцев являлось лишь частью проблемы. Справиться с их родителями было самой неприятной и основной частью. Высокая вероятность нарваться на охотников. С такой мной, как сейчас, не нужно и охотником быть, нет необходимости обладать огромной силой. Сейчас меня мог убить и простой смертный, если бы очень постарался. От быстрого движения я чувствовала, как вены трутся друг о друга, и ощущение это было сравнимо лишь с соприкосновением наждачной бумаги с чувствительной кожей. Я настолько высохла, даже не замечая этого, что живы во мне остались только изумрудные, залитые горем и яростью глаза, которые впрочем, на данный момент, даже не давали стопроцентного вампирского зрения.
События той ночи, когда мной было похищено трое детей из семей обычных крестьян и еще двое — из семей охотников, я запомнила весьма смутно. Было стремительно и слишком кроваво. Головы летели, как снег с небес под Новый год, а в сражениях всем заправлял нон-стоп. Если бы я хоть на секунду остановилась, прекратив нападать, совершать ложные выпады, бить когтями и вгрызаться клыками, случилось бы одно из двух: либо меня бы убили, вонзив кол в мое сердце, либо я сама свалилась бы от усталости. В голове, не замолкая, трещали голоса подсознания и внутреннего 'я'. Первое, как и обычно, вещало голосом Владислава, второе сегодня решило говорить со мной в качестве Селены. Любимый голос уговаривал держаться и быть сильной, а самая лицемерная и псевдоправильная вампирша в мире напоминала об осторожности, предупреждала об опасности и о том, что враг собирается нанести удар.
Домой я возвращалась абсолютно уничтоженной, раздавленной и практически мертвой с живым и кричавшим мешком из грубой ткани, наскоро привязанным к седлу. Каждый звук для моего измученного и острого слуха был искусным способом убийства, без трупа в качестве результата.
Я расположилась на тумбочке возле трюмо с раздвижными зеркалами. Кинжал делал тонкие и ровные надрезы на маленьких шейках и в колбы, расставленные в беспорядке по полу, медленно стекала маленькими струйками багрово-красная вязкая тягучая жидкость. Поминутно сознание мое заволакивалось алым. Теперь я понимала, что помимо горя толкнуло меня практически вырвать сердце своей экс-наставнице. Меня терзала не только мешавшая мне дышать боль, но и ничем не притупляемый голод. Клыки, чувствовавшие кровь, алчно увеличивались в размерах, а ее запах сводил с ума, умоляя прильнуть к маленькой шейке и поглотить детскую непорочную энергию целиком. Не помню, каких адских усилий я заняла, чтобы не сорваться и не насытиться…
Кровь ему в рот, через плотно стиснутые челюсти человека в коме, я вливала дрожавшими руками. Ни Роберт, ни Селена не явились на помощь. Совершая адское злодеяние, страшись остаться в своем деле одна одинешенька. Сантиметр за сантиметром, уродливые раны постепенно начинали стягиваться сами собой, пока от них не осталось ни единого рубца, шрама и даже царапины. А когда последняя капля крови последнего убиенного младенца была поглощена, Владислав открыл глаза.
Едва это случилось, произошло и кое-что еще. Я рухнула в обморок прямо на пол возле нашей кровати…

***

Очнулась я в полумраке, свидетельствовавшем о том, что вечерний закат медленно и лениво выполз на темнеющее с каждой минутой небо. Мои губы оказались липкими и одновременно мокрыми. Я провела языком по краешку губы. Кровь… Пакетированная. Что ж. Сойдет. Для такого ужасного дня подошел бы любой кролик и даже белка.
— Лора, ты в порядке? — Этот голос сначала раздался внутри меня, потом разросся, заполняя каждую клеточку моего организма, а затем я просто, как ужаленная, подскочила на кровати и кинулась к нему на шею.
— Владислав… Ты жив… Ты в порядке.
Я целовала его в шею бесконечно долго, пока он шутливо и с долей сарказма в голосе не заметил.
— Я да. Чего не скажешь о пяти убиенных младенцах. Ты меня удивляешь, Лора Уилсон-Дракула. Каждый раз ты превосходишь себя. Предательство своих пациентов в больнице, резня в церкви с последующими двадцатью шестью жертвами на руках, а теперь пять убиенных младенцев… А я-то искренне думал, что эта девушка помогает спасать ни в чем не повинных заведующих больниц.
— Постой, постой. — Я отстранилась и посмотрела ему в глаза, выставив ладонь вперед. — Полегче. Я теперь, выходит, отвратительный человек? И на каком этапе я оглохла, когда ты сказал: 'Здравствуй, любовь моя. Спасибо, что спасла мне жизнь, еле передвигая ноги сама, потому что не питалась в заваренной мной каше апатии и меланхолии. Потому что я, как последний изверг и самая павшая нечисть нашего мира, обещал вернуться в добром здравии через две недели, уехав на границу, а ввалился, истекая кровью и умирая через месяц. А еще как ты справлялась с государственными делами, пока меня не было? Прости, что скучала, тосковала и умирала ежедневно без меня.' Ах да, прости, я не оглохла. Ты не говорил.
Я резко отодвинулась, почувствовав, что закипаю, и села на кровати, повернувшись к нему спиной.
— Да что с тобой такое? Все в порядке. Что за болезненная реакция на шутки? — Сухо произнес он, и тут меня и вовсе понесло, как говорится, не в те дебри.
— В порядке? А было бы? Мои руки в крови пяти чертовых младенцев. Пяти, Владислав! А все потому что ты вляпался в перепалку с мифическим оборотнем, о существовании которого я даже не знала. Я билась с родителями, которые, как животные, до последней капли крови защищали свои норы и гнезда. При всем этом я не питалась неделю. Неделю, любовь моя! Я была слабой и изможденной. Меня могли убить! А еще я с ума сходила, думая, что ты умер. Я чуть не сошла, пока ты был в коме. Я практически этими самыми руками вырвала сердце подруге, которая уговаривала меня жить дальше. Это был месяц морального гниения и разложения. Как ты смеешь явиться после всего, когда все более менее наладилось, и корить меня за обидчивость на твои саркастические идиотские ремарки о том, о чем даже понятия не имеешь. Убери. Убери от меня свои поганые руки.
Я била его по рукам, пока он сгребал меня в охапку, подминая под себя.
— Комок нервов, милая. — Холодно и злобно прошипел граф. — Страдание от недотраха в течение месяца сделало из тебя истеричку. А расслабляться надо. Надо, мое солнышко.
— Не в сексе дело, ты — примитивный шовинист и гребаный Нарцисс. Это ты только об этом и думаешь. Но не у всех, как у тебя, ублюдка, душа отсутствует.
Он заламывал мне руки, а я извивалась, кусалась и плевалась, как бешеное животное. Вдобавок к этому орала я в полный голос. — Убила. Убила бы тебя этими руками.
Истерически размахивая всеми конечностями, я пыталась дотянуться до него, желая приложить так хорошенько, чтобы звезды из глаз полетели. — Ненавижу! Ненавижу тебя, тварь. Надо было позволить тебе сгнить здесь. Как только очнулся, ты открыл свой поганый рот и все испортил. Тут же.
— Поганые руки. Поганый рот. — Он злобно усмехнулся, покачав головой, из последних сил удерживая мои сцепленные им в замок руки над головой, наклоняясь и обследуя мои губы языком. — На тебе клеймо горит, оповещающее о том, что маленькая грязная сучка хочет поганых рук и поганого рта своего хозяина. Давай, отрицай дальше. Извиваешься подо мной, как дрянная шлюшка. Расслабься уже и дай мне тебя успокоить.
— Через мой труп. — Я все-таки извернулась, ударив его коленом в живот, смачно плюнув в лицо и отвесив пощечину. Тяжело дыша, я села на край кровати, оправляя полуразорванное платье.
— Бешеная сучка. — Обреченно вздохнул он, снова падая на подушки. — Хотел ее поприветствовать, пожалеть, взмокшую, злобную и истеричную, а она…
— Не надо быть козлом. Не стоило произносить вслух этот адский ад. Не переоценивай себя, я не взмокшая.
— Не переоценивай себя, думая, что я не влезу, куда надо и не проверю. Руки мне Господь дал не только для того, чтобы кашу мешать ложкой. — Он поднял правую руку вверх, нахально выписывая в воздухе пальцами узоры.
— Если бы Господь знал, как творения по его образу и подобию будут использовать им подаренные руки, он бы их вообще не раздавал. — Сначала я презрительно фыркнула, потом плотину прорвало, и я, сначала тихонько захихикав, через полторы минуты разразилась громоподобным смехом, упав на подушки. — Ты чего сегодня лезешь, как одержимый?
— Не только у вас, Миссис Дракула, не было мужчины последний месяц. У меня женщины не было тоже.
— Хорошо, что не было. Иначе бы я убила ее. — Я наклонилась к нему вплотную. В темноте его глаза являли собой сиявший переливами черного эбеновый пламень. Я закусила губу, расстегивая пуговицы рубашки одну за другой. — Эту рубашку все равно испортила псина. В утиль ее.
Сорвав исполосованную когтями оборотня рубашку резко и нетерпеливо и отшвырнув на пол, я припала губами к его сильной и прекрасной груди.
— Что произошло, имею я право знать или нет? — Спускаясь поцелуями по животу вниз медленно и со вкусом, я руками расстегивала ремень, не забывая и о беседе.
— Двенадцатилетняя девчонка, оборотень. Кажется, ее зовут Андреа. Точно не вспомню.
— Что ты ей сделал? — Скользя пальцами по черному шелку его исподнего, я уже ощущала его эрекцию, не спеша избавить его напряженное тело от томительного ожидания. Он был на взводе, я это чувствовала и издевалась намеренно, поглаживая и сжимая его плоть через белье на долю секунды и отпуская на достаточно длительное время, чтобы оттянуть процесс разрядки.
— Извечная вражда кланов. Оборотни против вампиров и тому подобное. Сначала она порвала мне крыло, потом, словно пропустила через мясорубку. При всем этом я ей даже слова не сказал.
Я тяжело вздохнула, возвращаясь в памяти к самому неприятному, оставившему на мне тяжелый и гнусный отпечаток моменту. — А Дизаре сказал. Говорил, говорил и не мог наговориться. Договорился до того, что девушка загнила.
— Ну и как же сейчас себя чувствует принцесса Дизара? — С презрительной усмешкой граф посмотрел на меня. Эту блуждавшую самодовольную ухмылку с его лица раздражение внутри меня так и хотело счистить еще одной пощечиной.
— Она умерла несколько дней назад. Похоронена в Соверене. Можешь изрыгать на меня проклятия, но я отдала ей поместье бесплатно, пытаясь исправить твой ничем не заглаженный эгоистичный и омерзительный косяк. Ты обрек человека гнить заживо три года, почему себя чувствую виноватой и ответственной за твои поступки я? — Я села на кровати, установив глазной контакт с ним. Ни тени раскаяния. Только коварная ухмылка, и больше ничего. Сегодня он по полной программе оправдывал свой титул 'адской бездушной твари'.
— Чем это хуже, чем убить пять невинных младенцев, чтобы спасти такое чудовище, как я? — Он недобро покосился на меня.
— Если убиваешь, то пусть это будет быстро и не зря. Я спасала мужа, и мне это не доставило удовольствия. А ты. Ты наслаждался каждой минутой ее страданий, зная, что каждое ваше противоестественное единение сокращает девушке жизнь. Но ты ведь не мог остановиться, не так ли? Альфа-самец берет все, что хочет и когда хочет, игнорируя последствия. Тошнит от тебя. Пойду поищу другую спальню. Пожалуй, что-нибудь и подберу. Доброй ночи.
Я уже встала с кровати, когда грубая монархическая рука затащила меня обратно. Уложив меня на живот, он вдавил одной рукой мою поясницу в кровать, другой поглаживая мои бедра и ягодицы.
— Рано уходишь, девочка. Я еще не закончил с тобой и церемониться, выслушивая идиотские обвинения, я больше не намерен, ибо полвечера уже терплю твои истерики. Знаешь, я помню эту Дизару. То еще мясо было. Но потом мне стало скучно, понимаешь? Она же затыкаться не умела. Прямо как ты. Молила Аллаха каждую ночь простить ее за грех, за то, что допустила меня в свою жизнь и кровать. Какое облегчение! Сейчас она, наверняка, получила честь разговаривать с ним лично и отмаливать грехи в аудиенции тет-а-тет. Ты же знаешь, что я — не герой. Я получаю, что хочу. У нее была роза, я оборвал с нее лепестки, а потом все закончилось. Долгие нудные разговоры о свадьбе и совместном будущем меня утомляли. И она знала, что за все идеальное в жизни придется заплатить высокую цену. Lune de miel, lune de fiel. (Медовый месяц, бедовый месяц /франц./ — примечание автора.) Какого Дьявола тебя вообще тревожит этот расходный материал?
— Я. На ее месте могла быть я. — Полузадушенно вскрикнула я. Дышать с головой, вжатой в кровать, оказалось не так и просто. — Или я тоже расходный материал и мясо? Она хотя бы была инфанта. А я кто? Студентка Института Кулинарии, которая так и не нашла свое место в жизни. Ты изнасиловал меня в двенадцать. Я бы тоже могла сгнить, но меня ты не предупредил, как и ее.
— Сгнила уже? По-моему, все в порядке. Хватит драматизировать, Лора. У тебя иммунитет к штаммам микроорганизмов любого типа. Вспомни, начиная с детства, болела ли ты хоть раз простудой, гриппом, оспой? Ангиной болеют все хотя бы раз в жизни. Ну? — Владислав взял с кровати свой пояс и щелкнул им, рассекая воздух.
— Я закаленная.
— Чушь. Ты была рождена для меня. В каждой своей реинкарнации, это чудо, но мы не задаемся вопросами, ты рождаешься физически здоровой и с иммунитетом от процессов распада и гниения. Природа защищает тебя, потому что в пятнадцатом веке ты была самой могущественной ведьмой.
Молниеносно он приподнял меня над кроватью, сдавив рукой под грудью. Кожаный ремень коснулся моего горла мягко и нежно. Затем граф начал тянуть на себя и душить. Я хрипела, чувствуя как в солнечном сплетении становится тяжело, омерзительно и сладко от отсутствия воздуха.
Окончательно разорвав на мне платье, он грубо ощупал мою грудь. Свободная рука его вползла мне под исподнее и, как я ни сжимала ноги, его пальцы все-таки проникли внутрь. Извиваясь в хрипе и стоне и вибрируя всем телом, я закричала.
— Как я и говорил. Врешь мне, сучка. Ты изнемогла и вся взмокшая. Зачем только раздражаешь и будишь лихо, я, наверное, никогда не пойму. Даже этот ремень доказывает неприглядную и омерзительную тебе самой правду. Ты перестала вырываться и сопротивляться. А я ведь убиваю тебя. — Он склонился к моему уху, выдыхая каждое слово мне в шею, от чего я дрожала, как осиновый листок на ветру. — Ты удавишься на моем ремне, лишь бы я, твой повелитель, тебя отодрал, как дешевку. И тебя раздражает, что ход твоих мыслей я знаю, как свои пять пальцев. А еще тебя доводит моя мягкость, потому что ты скучаешь по темной моей стороне. Может, я и вправду слишком полюбил тебя, что дал слабину и позволил тебе своими поступками любящего, заботливого мужа, забыть о том, какое я — чудовище на самом деле. Думаешь, владеешь ситуацией и мной полностью? Думаешь, ТЫ контролируешь, получу я оргазм или останусь неудовлетворенным? Ты ошибаешься, моя милая. У тебя есть надо мной контроль и власть, когда я тебе это позволяю. И когда я этого сам хочу. А вот сейчас я не хочу. И церемониться, и слушать тебя тоже. Слишком долго и безнаказанно ты болтала своим ртом и имела несчастье дразнить меня.
Стащив меня с кровати и кинув на пол, он встал, и, откинув в сторону ремень, из-за удавливания на котором я согнулась на полу калачиком и кашляла, схватил меня за волосы, поставив на колени. — Давай, милая. Новый уровень, мой бедный мотылек. В сексе, как и в жизни нужно попробовать все. Будешь сопротивляться, отхватишь поясом по щекам. Займи свой рот чем-то более полезным, чем пустое разглагольствование. Слишком долго я жалел твои хрупкие чувства, отказывая себе в этом восхитительном наслаждении.
Его пальцы сдавили мой затылок. Я чувствовала боль, чувствовала и его раздражение, злобу, желание сорваться и неудовлетворенность. Последняя правила сегодня нами обоими, превращая нас в психов с обостренными эмоциями. Оттянув резинку его белья и обхватив ладонью его огненное наощупь естество, я придвинулась ближе. Языком я коснулась крайней плоти, а затем двинулась вверх. Он закрыл глаза. Его руки дрожали так, что он уже не мог удерживать мою голову. Да и в этом не было необходимости. Я сама желала удовлетворить потребности этого сукиного сына, чтобы с ним стало возможно хотя бы обменяться парой слов без грызни. Он слишком долго этого ждал, поэтому, стоило мне лишь сжать губами его пульсировавший, затвердевший и налившийся кровью член, эякуляция произошла сама собой. Солоновато-сладкая с привкусом горечи сперма заполнила мой рот, и, сглотнув, я встала с колен.
На пару минут в воздухе повисло молчание, затем он выдохнул и схватил меня, направлявшуюся безмолвно к кровати, за руку, развернув к себе. — Извини, я… Я не должен был вести себя так грубо. Извини за страдания, что выносила в разлуке, за проблемы. Спасибо. Спасибо за все. Спасибо, что вернула меня в мир живых, спасибо, что не дрогнула, убивая младенцев, спасибо, что сейчас позволила зверю прекратить терзать меня и выпустила его из клетки. Ты — прекрасная и мудрая женщина. Другой такой я вечность бы не нашел. Как ты меня терпишь? Лора, как? — Он зажал мое лицо в своих ладонях. В черных глазах блестело живое отчаяние.
— Когда искренне, не надо терпеть. Привыкаешь и миришься. — Я лишь махнула рукой и коснулась рукой шеи. Следы удавки от пояса до сих пор причиняли боль. — Пошли спать. Я устала.
Обнявшись так крепко, что уже, пожалуй, было не разделить, где я, где он, мы, на удивление, крепко и мирно уснули до утра.

***

Старенький фотоаппарат издал тихий щелчок, запечатлевая нас. Мы стояли на белом мосту, перила и парапет которого были архитектурно украшены белоснежными металлическими лилиями. Мост был перекинут через мелкую и темную стоячую речку, в которой плавали розовые и оранжевые кувшинки. Я подняла воротник бежевого кашемирового пальто, и, склонив голову на плечо мужа и посмотрев в объектив, улыбнулась. Владислав убрал фотоаппарат в карман своего черного плаща.
— Мне всегда нравилось в этом парке. — Задумчиво произнес он, перегнувшись через перила моста и бросая золотые монетки в воду. Я последовала его примеру, положив руку ему на спину.
Ветер колыхал стеклянную водяную гладь реки, создавая рябь, и развевал мои распущенные волосы. Я подставила лицо его резким порывам и молчаливо замерла, чувствуя кожей каждое легкое дуновение. Только сейчас, завершив круг страданий, паники и ада, через которые я проходила последний месяц, а по меркам нашего измерения почти что год (я никак не могла привыкнуть к местному летоисчислению), я впервые задумалась, что пять детских жертв были соломинкой в море для утопавшего. Я находилась в стадии последнего издыхания, и, если бы это не сработало, я бы потеряла мужчину, который стоял сейчас со мной бок о бок, навсегда. Я попыталась отогнать мрачные мысли прочь, когда подсознание и внутреннее 'я' снова затеяли пикировку.
— Потеряла бы, оплакала и двинулась дальше. — Резонно и спокойно заметило внутреннее 'я'. — Таким, с позволения сказать, людям вообще запрещено своими грязными ногами топтать этот светлый мир. Зато пять невинных душ повзрослели бы, нашли свое место в жизни, узнали хотя бы, что такое жизнь, которую у них так бессовестно отняли. А ведь они только вступили на белый свет. Только начали жить. И пошли в расход из-за того, кто должен был сдохнуть и упокоиться еще пять столетий назад, но до сих пор почему-то не покидает эту прекрасную землю.
— Нашли свое место в жизни? Сеять морковь и выкапывать картошку? — Ехидно заметило подсознание голосом Владислава. — Какое место в жизни могли бы найти крестьянские дети? Лора сделала им одолжение, положив конец их грустному, мрачному будущему существованию в деревенскому быту. Такого места в жизни и врагу не пожелаешь. Она спасла свою любовь.
— Это место — место свободных людей. А какой толк в участи, которую предписали ей? Она сбежала из домашнего рабства, чтобы угодить в еще большее здесь. Богатство, роскошь, шик. А что с другой стороны медали? Этот ублюдок в любое время морально раздавит, поставит ее на колени и заставит сделать все, что пожелает его низменная похотливая натура. Или ты считаешь это благодарностью за спасение? Омерзительная какая-то благодарность.
— А, может, ты за нее решать не будешь? — Встало на дыбы подсознание. — Мы с ней, кажется, уже сошлись на факте, что она могла бы пасть гораздо ниже, нежели там, в больнице. Если бы только предоставилась возможность. И тогда мы говорили именно об этой возможности. Не то, чтобы она была очень против или вырывалась, или сопротивлялась. По-моему, ей даже понравилось.
Я сдавила пальцами виски, словно пытаясь удержать голову от болезненного разрыва каждого нерва в ней и тихо прошипела. — Заткнитесь, ублюдки. Обоих ненавижу.
Муж взял меня за руку и притянул к себе. — Чувство вины оставляет свой уродливый отпечаток на душе, я слышал об этом. Жалеешь о содеянном?
— Нет. Я… Если бы можно было отмотать время назад, я поступила бы точно так же. Приоритеты мной расставлены уже давно. И даже не в этом дело. Я не сожалею о том, что сделала, просто с этим трудно жить… Но, здесь, у реки, так тихо и спокойно, что я совершенно не хочу думать, и, тем более, говорить об этом.
Я окинула его быстрым взглядом через плечо.
— Но внутренние демоны разрывают тебя. Ты привыкла всегда поступать правильно, а сейчас чувства толкают тебя пойти против своей воли и совершать гнусные, противные твоей природе поступки. Ради меня. Это так эгоистично затаскивать тебя сюда и менять в тебе все, во что ты верила. Надо было отпустить тебя там, в больнице. Позволить жить своей жизнью и найти мужчину, который тебе подходит. Который будет холить, лелеять, носить тебя на руках, а не ставить на колени по первой прихоти. Мы не подходим друг другу, а со вчерашнего дня и вовсе чужие. Твоя обида и омерзение из-за меня и моих поступков залегли между нами непроницаемой стеной. А я не хочу быть ответственным и чувствовать вину за свои поступки, когда очередной демон моей исковерканной души захочет выйти погулять. — Он раздраженно и нервно кидал монетки в воду. — Можешь уходить. Если захочешь, я могу отправить тебя домой. Ступив за грань измерения, ты снова станешь человеком, потому что магия нашего мира не действует за его пределами. Ты принадлежишь миру тому, а не нашему. Если у нас, чужеродных уродов, запертых в психушке, остался неизменным наш биологический вид, ты, в отличие от нас, сможешь начать с начала. Все стало гораздо хуже с того момента, как мы встретились впервые. И это дно. Беспросветное. Тебе нужна перезагрузка. А монстры из ночных кошмаров — последнее, что способствует ей.
Я видела с какой болью ему давались эти слова. Он не хотел меня отпускать, но был готов это сделать, чтобы сохранить мою человечность. Отвернувшись от меня, он спрятал лицо в воротник своего плаща, и только тогда я увидела в его глазах взгляд, который давал понять, как все искарежено внутри.
— Малейшие сложности, и ты уже отталкиваешь меня, отступаешь, все бросаешь и принимаешь решение забыть, через что мы прошли? Так знай, что я не хочу забывать. Даже если это агония и наивысшая стадия мучения, я лучше буду гореть в пламени ада вновь и вновь, чем сотру из памяти каждый момент счастья с тобой, чтобы начать с чистого листа. — Я коснулась ладонью его лица и заставила посмотреть мне в глаза. — Прекрати это делать. Не смей отрекаться от меня, ибо, Богом клянусь, я не прощу тебе этого. Ты прекрасно знаешь, что дома у меня ничего и никого не осталось. Я — не идеал. Я совершала ужасные поступки, в которых не было твоей вины. Я устроила резню в церкви, я убила двадцать шесть человек.
— Вот видишь, о чем я говорю? — Голос Владислава сорвался на крик. — Вот почему у нас ничего не получится. Ты даже ведь не слушаешь меня. Ты убила двадцать шесть человек, потому что, черт возьми, я… Я обратил тебя в вампира!!! Я помню, каким человеком ты была. Розовые щечки, вся жизнь впереди, веселый смех и 'Пожалуйста, не убивай его' о заведующем больницы. Сейчас ты смеешься? Хоть раз смеялась с тех пор, как оказалась здесь? На выпускном ты чувствовала себя легко, непринужденно и весело. А здесь ты плачешь днями и ночами. Я видел Селену с утра, она мне рассказала, что творилось до того, как Роберт посоветовал тебе спасти меня путем принесения в жертву пять невинных детских душ. Там тебе было лучше. Ты отказываешься это признавать, потому что мое влияние уже насквозь протравило тебе мозги, но ты не счастлива здесь. Здесь ты в стране кошмаров. Здесь — твой ад. А эти отношения — это не отношения, это интоксикация всего организма. — Он убрал мои руки от себя, крепко сжав запястья, потом отпустив. — Прекрати сопротивляться. Уходи.
Слезы на моих щеках застывали, их срывал холодный ветер и уносил прочь.
— Я совершала ужасные поступки не потому что ты дурно на меня влияешь. — Мой голос звучал тихо и как-то надтреснуто. — А потому что я люблю тебя.
— Так разлюби. — В его голосе звучало ничем не прикрытое отчаяние.
— Я не могу. — Я отвернулась от него, сотрясаясь в беззвучных рыданиях. — Ты вернулся. Я думала все снова будет хорошо, и я смогу быть счастливой, каковой чувствовала себя до твоего отъезда. Но ты явился сказать то, что режет меня больнее ножа и снова причинить боль. Уговаривать меня бросить любовь всей моей жизни.
— Прости меня, бабочка. Твои крылья слишком тонкие для такого, как я. — Слегка коснувшись рукой моей спины, он исчез, оставив меня лежать на мосту в слезах под порывами ледяного пронизывающего январского ветра и бросать, и бросать золотые монетки в рябь водной глади реки…

***

С того момента на мосту у реки мы больше не разговаривали. И, хоть он и вернулся, лучше я себя не почувствовала, потому что душой он остался далек и всеми возможными способами пытался оттолкнуть меня, намеренно игнорируя, и даже не поднимая глаз, когда я вхожу в комнату, угрюмо уставившись в какую-нибудь книгу. По ночам я чувствовала через одеяло спиной его спину. На этом все и заканчивалось. Так мы стали соседствующими тенями прекрасного прошлого…
В один, не сказать, чтобы прекрасный день, солнце спряталось за тучи, не досаждая своим светом. День обещал быть пасмурным и относительно безопасным для прогулок. В любом случае, солнце всегда можно переждать в тени, поэтому я решилась выйти из дома, который с каждым днем все меньше напоминал мне дом в его истинном понимании, и просто побыть наедине с собой.
Задумавшись о жизни и ей сопутствовавших печалях, я поправила темные очки, которые уберегали мое чувствительное зрение от солнца, одернула на себе коричневую юбку до колена и такого же цвета блузку. Я перестала последнее время носить платья, практичности и удобства ради… Всю дорогу пребывая где-то на дне подсознания, я внезапно для себя осознала, что стою на окраине леса возле небольшой каменной пещеры. Той самой, которую я заметила еще в первый день, когда прилетела сюда вместе с мужем, еще будучи человеком…
На первый взгляд, она казалась необитаемой, потому что от так называемой крыши до земли была овита плющом и поросла мхом, но, если рассматривать ее вблизи и детально, тут же становилось ясно, что и плющ, и мох — умелая маскировка и идеально сфабрикованный обман зрения. Серые камни свода прилежали один к одному так плотно, что издалека пещера казалась вырезанной из цельного камня, эдакой огромной глыбы. Вблизи же становились видны грубые и далекие от идеала 'швы'.
У входа, умело замаскированного мхом и плющом, на земле лежал серый камень такой же породы, что и те, из которых была сложена пещера. На нем сидела худощавая и миниатюрная девочка лет двенадцати и затачивала нож о точильный камень. Ее каштановые волосы были коротко острижены и упрямо топорщились в разные стороны, чем придавали кукольному личику подростка схожесть с эльфами или феями, или другими миниатюрными созданиями из детских сказок. В глубоких и беспокойных карих глазах девчонки было что-то такое, что делало ее на внешний вид несколько старше истинного возраста. Острый ум отражался в мудрых не по годам глазах, едва она подняла голову и окинула меня оценивающим взглядом сверху вниз. Чему-то улыбнувшись и совершенно точно поняв, перед кем ей «повезло» оказаться, она отточенным и резким движением вонзила нож в землю около камня.
Присмотревшись к ней внимательнее, я заметила, что ее одежда, которую составляли коричневого цвета джинсы и кожаная куртка, сидела на ней свободно и была даже великовата. Не смотря на обстоятельства, это не портило ее внешнего вида. Жаль того же самого нельзя было сказать об уродливых синих и багровых пятнах на шее девчонки и ее тонких запястьях.
— Ты — Лора? — Скорее утвердила, чем спросила она, не поднимая на меня глаз и изучая шнурки на своих забрызганных грязью ботинках, впоследствии устремив взгляд на просторы поляны, замка и деревень, находившихся за его территорией.
— Для всех незнакомых и даже для маленьких девочек — 'Ваше Величество'. Но, в общем и целом, примерно как-то так. А тебя как зовут?
Девчонка снова пространно улыбнулась мне. Вытащив из земли свой складной ножик, она дважды разложила и сложила его, а потом, замахнувшись, четким отрепетированным движением запустила его в левую от себя сторону, в дерево. Сила удара, по всей видимости, оказалась ошеломляющей, потому что ножик вошел в твердую сосновую кору, словно в мякоть персика.
— Я — причина твоих страданий и душевных мук в течение последних дней. Твой ледяной ужас на ножках остаться без милого супруга, по имени Андреа. Неплохо я с твоим разделалась, да?
Она, наконец, подняла на меня глаза, и на кукольном личике девочки блеснуло подобие улыбки. Первый нервный импульс проскочил по моему телу, но вдохом и глубоким выдохом я задавила подступающий выброс агрессии. Я сняла очки и, подперев правый бок рукой, посмотрела ей прямо в глаза, холодным и ничего хорошего не обещавшим взглядом изумрудных глаз. От этого взгляда даже наш дворецкий, Роберт, покрывался инеем, что уж говорить о смертных людях и других слугах.
— Ну и чего с того? Хочешь во мне дыру проглядеть? Гляди. Так, для справочки, на меня этот умопомрачительный взгляд не действует. Все вампиры одинаково предсказуемы и пафосны. А ты с этим взглядом так вообще копия своего мужа в юбке.
Девчонка совершенно меня не боялась и смотрела теплым и слегка насмешливым взглядом своих карих глаз.
После таких заявлений я решила завязать с театральщиной, по крайней мере, на сегодня точно. Но раздражение не позволило остаться в стороне от угроз.
— Ты ведь понимаешь, что перед тобой смертоносный вампир, и я могу свернуть тебе шею легким движением руки, милый маленький щеночек?
— Ой, тетенька, только не бейте ногами. Щекотки боюсь. — Улыбнулась она и тут же посерьезнела. — Не начинай даже. Я ничего против тебя не имею, но попробуешь напасть, даже если не убью, несколько ударов моих когтей по твоему телу, и неприятная лихорадка на грани комы на несколько дней.
— Хорошо. — Я предусмотрительно сделала шаг назад. — Зачем ты это сделала?
На мгновение на ее лице отразилось сильное чувство, тут же вновь сменившись безмятежным безразличием. Это промелькнул гнев.
— Сначала спроси его, зачем он это сделал. — Она убрала пряди волос, закрывавшие правую половину ее лица, и дрожь пробежала по моему телу. От глаза до подбородка спускался уродливый рваный шрам, оставленный вампирскими когтями. Несколько точно таких же шрамов рассекали ее тонкую худощавую шею. — У каждого своя правда, вне всякого сомнения, но что бы ты там ни думала обо мне, и как бы ни относилась теперь к оборотням, будь уверена, я просто защищалась. А будь ты маленькой двенадцатилетней девочкой, которую попытались бы изнасиловать, ты бы тоже старалась дать отпор… Хотя. Слухами земля полнится. Ты была на моем месте четыре года назад. И похоже, что из нас двоих, только я смогла дать отпор. Или только я хотела спасти себя, а ты дать без отпора и выйти замуж? Впрочем, это не имеет особого значения, но, как видишь, у нас с тобой есть кое-что общее. Так что, в следующий раз, когда захочешь назвать его невинной жертвой, взрослого мужика, вдобавок ко всему, вампира, просто подумай, кем тогда была двенадцатилетняя девочка, пусть даже оборотень, которую хотели изнасиловать, убить и закопать, как утопленного котенка. Это же любимая его схема. Еще до твоего появления. Его всегда привлекали девочки, не достигшие возраста согласия. Насиловать, истязать и убивать. Это то, чего он всегда хотел. А уж придушить щенка из враждебного клана даже для рядового вампира — святой долг, что уж говорить о короле и создателе. Да-да, именно он создал этот мир, но у него нет полномочий править им. Не было, пока не появилась ты, чтобы пророчество сбылось. Жаль все-таки, что он выжил. Это была досадная оплошность. Если бы удалось дотянуться когтями до сонной артерии, ты бы не успела ничего предпринять, но двух рук оказалось мало для того, чтобы и отбиваться, и наносить удары в правильные места.
Ее лицо на мгновение исказилось презрением, смешанным с омерзением.
— Я… Я не знаю, что сказать. — Я смягчила тон. Внезапно показалось жестоким и несправедливым после случившегося давить на ребенка.
— А что ты можешь сказать? В его гребаном мире любовь побеждает все, и он выживает, а невинные жертвы оказываются закопаны в каком-нибудь овраге. Благо, когда я вырасту, у меня появится шанс изменить ход истории в свою сторону. Ты спасла того, кого я ненавижу больше всех в жизни, по-моему, мы не тянем на собеседников века. Ты сейчас хоть тысячу раз скажи, что он не такой, что он лучше, но даже ты, его законная супруга, знаешь только ту часть истории, которую он позволяет тебе знать. И, не смотря на то, что ты — предпоследний человек в этом мире, с кем я хотела бы беседовать после инцидента, ты можешь принять мое приглашение на чай и услышать столько интересного о секретах своего милого, в которые он никогда тебя не посвятит.
Заметив мое смятение и неуверенность, когда дверь пещеры растворилась сама собой, вернее будет сказать, по молчаливому мысленному приказу девочки-волка, приглашая войти в ее темное лоно, Андреа фыркнула. — Вот так. Великая королева вампиров и всея нашего мира, пятнадцать минут назад угрожавшая мне расправой, боится войти в темную пещеру. Не дрожи. Я тебя не трону. У меня есть телефон. Не спрашивай, как и откуда, но у меня много чего есть. Если почувствуешь себя в опасности, всегда можешь отзвонить благоверному с просьбой вызволить тебя из плена страшной серой волчицы. Но что-то мне подсказывает, что ты не захочешь уходить, пока не узнаешь всю правду.
Карие дикие глаза волчонка смотрели мне прямо в душу. Становилось как-то не по себе. Мурашки коснулись спины, и я сделала неуверенный робкий шаг в разверстую темноту…

@темы: Трансильвания: Воцарение Ночи 2016

18:30 

Он уходил, она стояла...

Ветром коснуться б румянца ланит, Уст целовать твоих пьяный фарфор, Море в груди моей буйной шумит, Волны уносят мой дух на Босфор.
Он уходил!....
Она молчала!...
А ей хотелось закричать:
"Не уходи! Начнем сначала,
Давай попробуем опять"
Он оглянулся у порога,
Свою решительность храня,
Хотел он крикнуть:
"Ради Бога. Прости меня; Верни меня!"
Не закричал...
Не подошёл...
Она молчала...
Он ушёл...

Я знаю, как бывает больно,
Когда однажды и навек
Тебя бросает самый-самый
Любимый, близкий человек,
Ты жизнь ему отдать готова,
Тебя люблю! ты крикнешь вслед,
Не обернется, отвернется
Твой самый близкий человек...

Он уходил, она стояла,
Не плача; боль храня в груди;
Он закричал, она молчала
О том, что было позади...
Он умолял, она смотрела,
Пусть умолять хотелось так!
Он не болел - она болела;
Любовь сильней разит, чем враг!
Он посмотрел - не улыбнулась;
Прощальный вздох ему отдав;
Он ей кивнул - лишь отвернулась;
Усмешкой страшной на губах
Скрививши сердце; он лишь дрогнул,
И сердце, что единым было
В ночи вдруг биться перестало;
Он уходил - она стояла...
19.04.2009

@темы: Долина Призрачных Теней 2010

09:37 

Краткий вывод - не ходите дети в Африку гулять...

Ветром коснуться б румянца ланит, Уст целовать твоих пьяный фарфор, Море в груди моей буйной шумит, Волны уносят мой дух на Босфор.
Инкубус очень похотлив и груб со своей жертвой, он не ласкает и не использует прелюдий, он набрасывается на свою жертву и насилует, при этом жертва полностью подвластна ему, его тело красиво, но тяжело, его руки сильны, но грубы, его половой орган словно железный. Несмотря на страх и возможно, отвращение, жертва, однажды, попробовав инкубуса, как сексуального партнера, жаждет новых встреч с ним. Этот коварный демон, проникает в сознание девушки, в самые потайные мысли и исполняет ее сексуальные желания, порождая, впоследствии новые, но только те которые сможет исполнить он сам.

Его целью является сексуальная энергетика девушки, а так же те моральные мучения, что испытывает его партнерша, при совокуплении с ним, поскольку сексуальные сношения носят обычно извращенный характер. Поэтому очень часто жертвами становятся непорочные девушки, девственницы, или женщины, не имеющие постоянных сексуальных отношений.

В нашем современном мире, можно услышать от девушек, то что они очень хотели бы совокупиться с инкубусом, но видимо, они не знают, чем опасна такая связь. Инкубус, если и придет, то уйти по первому требованию не сможет, такова его сущность. А еще нужно учесть, тот факт, что он приходит не доставлять удовольствие, а получать. Секс с этим демоном очень опасен, вплоть до старения за одну ночь, потому, что он бывает очень жесток.


18:11 

...

Ветром коснуться б румянца ланит, Уст целовать твоих пьяный фарфор, Море в груди моей буйной шумит, Волны уносят мой дух на Босфор.
16:21 

5.8 screens

Ветром коснуться б румянца ланит, Уст целовать твоих пьяный фарфор, Море в груди моей буйной шумит, Волны уносят мой дух на Босфор.
18:03 

Ядовитое царство © Ameeta

Ветром коснуться б румянца ланит, Уст целовать твоих пьяный фарфор, Море в груди моей буйной шумит, Волны уносят мой дух на Босфор.
В некотором царстве, в некотором государстве, за рекой Смородиной с кисельными берегами жила была юная царевна. Брови ее были черны, а очи ясны, и немало добрых молодцев и славных воинов были околдованы чарами ее красоты, но юная царевна была неприступна. Многие просили ее руки, многие подвиги были свершены ради ее красоты, немало сердец умирающих от любви было кинуто к ее ногам. Но ничто не трогало юную царевну, она была мрачна и холодна. Лишь незримый огонь полыхал в ее теле, завлекая все новых жертв. Долго ли коротко ли шли зимы да лета... Вот уж и царевновы волосы восемнадцать зим снегами осыпало, и занедужила царевна. И без того белая кожа стала еще белее, и без того холодный, как сметана, покров ее кожи захолодел сильнее льдов. Стала она из чертогов своих вовсе не выходить. Взор ее омрачнел, стали ее взоры темны от бушующей страсти. Многие заметили перемены в царевне, но грозна была царевна, и никто не смел ничего ей сказать или спросить. Никто и не видел царевны. Лишь только в сумрачных вечерах сидела она у окна, взирая в даль, словно ожидаючи кого-то. За нею нередко наблюдал один прекрасный воин. Небесноок он был и луннокудр. Но душа его не была столь бела, как его волосы. Уже получил он отказ от царевны. Заныло злобой его отверженное сердце. Начал он думать, как же царевново сердце заполучить. Долгими ночами мечтал он о ее красоте, о ее нежном знойном теле - а он верил, что она горяча, ведь не ведал, как она могильно холодна. Вспоминал он ее нежный аромат, источаемый ее хрупким телом, и сходил с ума от страсти и жажды, но не было в его алчности любви. И как-то, хмурым вечером, отправился молодец к колдунье.
- Нарви, колдуния, мне ересного зелия, чтобы сердце царевны навечно по мне заболело.
Замешкала колдунья, но бутылек отваром наполнила.
- Будь осторожен. От царевны добра не жди... Царевне, правда, тоже от тебя добра ждать не приходится.
Ухмыльнулся молодец над старухой, покинул ее терем. Начал молодец раздумывать, как же ему царевну зелием опоить. Близилось время отправляться на войну. Отправился и наш молодец. Ждал молодец белокудрый, когда уж зелье отравит кровь царевне. Вот и вернулся он с боя. Многие в нем пострадали, но лазурноокий наш молодец остался цел и невредим. Приближаясь к замку царевны, встретился он с ее прислугою, явно взволнованной.
- Взбередило ли зелье, которое ты ей подлила, ее кровь?
Помрачнел лик, и, опустив глаза, она ответила.
- Покинула нас царевна, убежала. Одна ли, или же ее похитили, нам неведомо. Но уже двунадесять дней, как ее нет. Как ушел ты на битву, так и нет ее.
Ярость заклокотала в груди молодца.
- А не было ль у нее кого на примете? Может, влюблена в кого была?
- Того я не ведаю, но говорит ее батюшка, что царь вражеского нам царства мог ее украсть.
Злость разлилась по всему его телу, и ею охваченный, оседлал он коня, пустившись во вражеское царство, из которого он только что воротился. Мертвые охладевшие тела, кровавые поля и стрелы, усыпанные щитами, затрудняли ему путь. Устал молодец. Видит он забор высокий, из кольев, на оных черепа нанизаны, и видит он перед собой мрачный терем, окруженный рамением, и в распахнутых дверях стоит Баба Яга. Космы на ветру развеваются, подол черного сарафана оголил торчащую из разлагающейся ноги кость.
- Приветствую тебя, Яга, Царица Мертвых, окажи мне милость.
- Милок, сам понимаешь, милость за милость.
Гостеприимная неупокойница пригласила его в свой терем, и шагнул он в ее мрачное логово.
- Скажи мне, Яга, где царевна царства, из которого я пришел?
- Царевна из твоего царства - дочь моя. Что ж ты дашь мне взамен на знание о ее судьбе?
- Что угодно отдам.
- Тогда ты ей и отдашь то, что она у тебя возьмет. Я тебе милость, а ты - ей милость. Милость за милость?
- Милость за милость.
- Не хочешь ли ты, милок, увидеть, где она нынче?
Промолчал он в ответ, не хотелось ему отвечать старухе. Не дождавшись его ответа, подошла она к чану своему и палкой противосолонь в нем начала водить, приговаривая шепотом.
- Глянь-ка на любовь свою, милок.
Подошел он к чану, взглянул в коловерть вод. Словно бы въявь он видел, как в хмельных волосах его царевны, усыпанных каменьями и украшенных цветами, скрылись чьи-то руки, а царевна, откинув голову, льнула к телу неизвестного, чьего лика не было видно. Пристально вглядывался он в одеяния неизвестного и в кольца на пальцах и расшитые узоры на черной ткани его одежд, пытаясь определить, кто же он. Тут видение исчезло.
- Правда ль все то, что ты мне явила?
- Найди ее и проверь.
Ушел он из ее дому, обороту не чиня, вскочил на коня, и тут земля под ним задрожала. Безумные глаза Яги и ее спутанные волосы, подобные паутине, промелькнули перед ним, и ее жуткий вскрик, смешанный со смехом, граем раздался окрест. "МИЛОСТЬ ЗА МИЛОСТЬ!" Тяжко стало на его душе, но продолжил он путь. Долго ли, коротко ли прибыл молодец во вражеское царство. Ночь была черна, небеса беззвездны, болотистые земли перед замком царя источали зловещий дурман, и стелющиеся терновые кусты делали путь непроходимым. Разверзлась земь, из болотистой жижи показалась странная девица с нечесанными космами и юным телом, но стареющим лицом и костлявой рукой со скрюченными когтями ухватила молодца за ногу.
- Сделаю я так, что пройдешь ты с легкостью в чертоги царя, согласись лишь на мои условия.
- И что ты хочешь?
- Отдай мне тринадцать лет жизни своей любимой, и отведу я тебя к ней.
Не раздумывая, согласился молодец. Хищная улыбка озарила лицо омутницы. Поманила она его рукой и, ступив с лошади, он окунулся в болотистую воду. Закрыв очи, нырнул, открыв же их, он увидел себя прямо перед дверьми царских чертогов. Взирал он сквозь деревья на врата замка царского и раздумывал о том, как же проникнуть внутрь. Помедлив, шагнул он к вратам, которые сами отверзлись ему навстречу. Светлы были покои и роскошны убранства. Шел он, взираючи на стены, и тут на фамильном портрете узрел он знакомый облик, и сердце его словно лезвием пронзили. Вот он, тот самый никем до сих пор невиданный царь, тот самый, что виделся в чане Яги. Ненависть вызвал в нем весь его лик и враночерные локоны, и темные глаза - все в нем было чужим, иноземным. Ноги сами вели его по просторным покоям, и тут он услышал голоса за дверью, и резко отворил он ее, врываясь в залу. На оранжевой, расшитой тахте возлежала на пышных подушках с восточными узорами возлюбленная молодцем обнаженная царевна. Над ее тонким телом хищной тенью нависал царь, и его черные локоны скользили по ее лицу, а правая, украшенная драгоценными перстнями рука углублялась внутрь бесстыдно обозримого лона царевны. Ее томные стоны сменились вскриком, когда она увидела нежданного гостя. Ее любовник, нехотя, оторвался от ее тела, направив ленивый взор на набрасывающегося на него с палицей молодца. И тут на него накинулась царевна. Жадно уцепившись в его волосы, а затем лихорадочно трогая каждый клочок его тела, она оставляла язвенные раны на оном. Он отшатнулся, в ужасе взирая на свое изувеченное тело. Прильнув к нему всем своим станом она поцеловала его безумные глаза, и по очереди каждый из них обратился в пепел, оставив мрак глазниц. Обессиленный он упал на колени.
- Я ядовита для каждого мужчины, и с рожденья в моей крови течет любовь к моему единственному и желанному, царю моей души, для которого яд не опасен, ведь его кровь полна тем же самым ядом.
Сказке тут пришел конец, а кто слушал - молодец.

@темы: Слияние Солнца и Луны

16:30 

Сказка о мертвой царевне. Интерпретация.

Ветром коснуться б румянца ланит, Уст целовать твоих пьяный фарфор, Море в груди моей буйной шумит, Волны уносят мой дух на Босфор.
В ночь королева родила
Прекрасное дитя,
Холила дочку, берегла,
Любила, не шутя.
Но смерть тихонько подошла,
Обняв венка дугой,
И королевна расцвела
При матери другой.
А новой короля жены
Зловредней не найдешь,
Искусней в гневе Сатаны;
Хитрей, умней, чем ложь.
Имела зеркало она,
Что говорило ей
Без спора и глотка вина,
Что всех она милей.
А падчерица с каждым днем
Все краше на глазах,
Таких ищи средь дня с огнем...
- Увы, хозяйка, ах, -
Сказало зеркало тогда,
- Хоть сто пройди морей,
Ты хороша собой всегда,
Но все ж тебя милей
Принцесса. - В гладь зеркальную
Кидая кирпичи,
Решила мать печальная
Чернавку "снять" с печи.
И приказала настрого
На корм лесным волкам,
Принцессу в глушь опасную
Забросить навсегда.
Чернавка девку пожалев,
Ослабила ремни;
Под нос шепча простой напев,
Краса шла на огни.
В пустом дому заночевав,
Что всех была милей,
На утро обрела она
Братьев-богатырей.
А мачеха пред зеркалом,
Вертясь, как карусель,
Вопрос задав заветный свой,
Она ли всех милей,
Вновь получила сей ответ.
- Прекрасна ты, как белый свет,
Но во зеленыя дубравы
Живет, ушедши от расправы,
Среди лесных богатырей
Та, что всегда тебя милей.
Схватила яблоко царица,
И ядом сна его полнив,
Пошла в дубраву до девицы,
Себя старухой обратив.
А королевна, зла не ведав,
Решила яблочко отведать, -
Как смерть бело ее лицо,
Упала дева на крыльцо.
Богатыри сестру родную,
Оплакав, гроб ей сколотили,
И словно бы еще живую
В хрусталь чистейший опустили.
Но от рожденья венчан с ней
Был королевич Елисей,
Едва услышав о несчастьи,
Он в бурю кинулся, в ненастье.
Он в ноги к Месяцу кидался,
И к ясну Солнцу обращался,
Но не видал никто красу,
Похороненную в лесу.
И только Ветер, взвыв печально,
На грот ему кивнул хрустальный.
Принц вскрикнул, словно зверь от боли,
В уделе Смерти, как в неволе
Краса ее не увядала,
Как-будто жизнь не покидала.
И лишь слеза лица коснулась,
Принцесса ото сна очнулась,
И во дворце принц Елисей
Навечно обвенчался с ней.
С висков все волосы сдирая,
Жена отца принцессы злая
О зеркало главой разбилась,
И раньше старости почила.
На празднике шампанское и мед текли по кружкам,
Кричали "горько!", молодых в вине купали,
За вольность пересказа извините, мистер Пушкин,
Вы все равно историю для мира лучше рассказали...
10.10.2011

@темы: Колыбель Мертвых Снов 2012

18:33 

Хищение.

Ветром коснуться б румянца ланит, Уст целовать твоих пьяный фарфор, Море в груди моей буйной шумит, Волны уносят мой дух на Босфор.
Сегодня в два часа дня к воротам 573 школы подъехала импала черного цвета.Я почти дремала,сидя на переднем сидении рядом с Дином.-Нехилая ночка выдалась-думала я вспоминая о том,как сидя за одним столом с бывшим злейшим врагом,и попивая чаек с сушками,мы работали на одну общую цель-вытащить из этой дерьмовой передряги мою бывшую дочь-Анну...-Лора даже пальцем не пошевелит,чтобы спасти дочь-я была зла,как черт.-Азазель помогает спасти Анну,а Лора сидит сложа руки...-Ярость все больше заполняла меня-Сучка,ее кроме Владислава ничто не интересует...Дин остановил импалу...Мне было реально плохо и я была безумно зла-я этой ночью ни часа не спала!!!С 12 ночи и до 3 часов утра мы продумывали чертов план,о том как вытащить Анну из "Вальпургиева котла"-(местный Бермудский треугольник)И толку НОЛЬ!!!Н-И-Ч-Е-Г-О ровным счетом-пустое место!!!!!!!!!!Глаза так и норовили закрыться,я буквально валилась с ног от усталости.Злоба так и распирала меня...-Выходи подруга-Дин наклонился и поцеловал меня в шею-Не спи!!-Я не могу Дин,я реально устала!!-Ну же,хоть сострой вымученную улыбку для Дерека,ок?-Хорошо...Я взяла его за руку и мы медленным шагом,не торопясь подошли к школе...Минут двадцать ждали,и вдруг увидели профессора Харви.Она неторопливо подошла к нам.Мы поздоровались..-Ну что же,господа Винчестеры хорошие..Буду на вашего Дерека докладную писать..-За что?-не сразу врубилась я...Мисс Винчестер,скажите,виданное ли дело прогуливать занятия,при том,что родители не позвонили и не сказали,что их чадо не придет на занятия!!!-Я помрачнела-Дерека не было в школе???-Мисс Диана,я по вашему не точно изъясняюсь?Вы что не поняли меня?Дерека не было на занятиях!!-Я чувствовала,что с каждой минутой паника нарастала и крепла в моей душе!!Внутри все клокотало от страха...Дин был не в лучшем состоянии.Вдруг на школьном участке я заметила что-то..Подойдя ближе я увидела что это была кожаная куртка Дерека...К ногам моим упала записка,написанная до боли знакомым почерком.Я подняла ее...-Сегодня в 8 часов вечера у меня в замке в подвале...-Оба Винчестера-ты и Дин.Не придете-вырву мальчишке сердце...-Я побледнела-Дин в импалу скореееееее!!!!!-В чем дело,мисс Винчестер??-надрывалась Линда Харви,но я не слушала ее...Я бежала так что ветер в ушах свистел.С меня слетели остатки сна в один момент!!-Импала рванулась с места...-Ублюдок,какой же ублюдок!!!-тихо шептала я...Слезы катились по моим щекам...-Да Диана,-Дин был в ярости-кого ты любила и кому всю прошлую жизнь подарила??Скотине,всю жизнь преследовавшей лишь собственные цели!!В чем-то твоя Дэна была права,говорив,что он не достоин жить...-Это верно-сквозь слезы прошептала я-он не заслужил дышать этим воздухом...Через три часа мы остановились у замка,своды которого до боли были знакомы!!!Все здесь было знакомо до крика души...Граф уже заметил нас и появился на крыльце,держа нож у горла Дерека...-Примчались-злобно прошипел он-На всех парах..за своим мелким ублюдком.-Что тебе нужно??-только нож удерживал меня от того чтобы броситься и порвать его на части,чтоб даже воспоминаний о графе Дракуле не осталось...-Диана-граф говорил очень тихо-вернись прошу!!!-У тебя есть Лора!!Зачем я тебе?-Я не нужен ей-сказал он с горечью в голосе-ей слава нужна,деньги,титул,-не семья...Я уже потерялся в этом мире без тебя,мечтаю лишь о том,чтобы не проснуться,или чтобы Дьявол вырвал из грешной груди тот комок боли,что ранит все глубже...-мое сердце!!!-Он протянул мне руку-Прошу тебя,Диана,если хочешь-умолять буду!!!Что может тебе дать Дин,что я бы не смог???-Я видела как напуган был мой сын,как он дрожал всем телом...-Владислав,пойми ты-мы не созданы друг для друга...Отпусти моего сына,если еще любишь меня...Так суждено было случиться,чтоб мы расстались...и расстались навсегда.Поверь,я не испытываю к тебе ненависти,мы могли бы друзьями остаться.-Слезы не сохли в моих глазах...Он разжал руку и выронил нож.Тот казалось,целую вечность летел,прежде чем коснуться земли...И упал,наконец...Тяжело упал-будто со стоном.-Дерек был свободен,он из последних сил подбежал ко мне,обнял меня и только тихо шептал-Мама...Мама...-Спасибо,спасибо Владислав,я не напрасно тебя любила...-Он взглянул в мои глаза и сказал-Я вырву тебя из своего сердца,Диана,вырву...вот увидишь...-Прости-шепнула я...-Не судьба..Мы уехали,а уже на следующий день по миру прокатилась трагическая весть-Король покончил с собой....

Дыхание улиц больших городов

главная