• ↓
  • ↑
  • ⇑
 
Записи с темой: трансильвания: воцарение ночи 2016 (список заголовков)
12:31 

Обложка к книге "Трансильвания: Воцарение Ночи".

Ветром коснуться б румянца ланит, Уст целовать твоих пьяный фарфор, Море в груди моей буйной шумит, Волны уносят мой дух на Босфор.
12:41 

Глава 1 - Отголоски памяти

Ветром коснуться б румянца ланит, Уст целовать твоих пьяный фарфор, Море в груди моей буйной шумит, Волны уносят мой дух на Босфор.
Все герои, события и места действия являются вымышленными и не имеют никакого отношения к реальным лицам. Любые совпадения с людьми и фактами, имеющими место в жизни или истории, случайны и непреднамеренны. Ответственности за возможные найденные в романе соответствия реальной действительности автор не несет. Приятного погружения в жаждущий крови мир. Не оставляйте шеи открытыми. Они уже чувствуют биение Ваших сердец…

Любовь — психическое заболевание, наркотический психоз параноидального типа на сексуальной почве. В острой фазе (влюбленность) вызывается амфетаминовой наркоманией, в хронической — эндорфиновой. Параноидальные симптомы ярче всего проявляются в острой фазе: бред сверхценной идеи, потеря адекватности восприятия, неспособность критически оценивать объект любви (часто сопряженная с агрессией против попыток дать такую оценку) при сохранении возможности здраво рассуждать на отвлеченные темы, эмоциональная нестабильность и тому подобное. Как и другие параноидальные расстройства, возникает чаще в молодом возрасте и протекает с весенне-осенними обострениями. Хроническую фазу часто называют "настоящей любовью" и противопоставляют острой, хотя на самом деле это две формы одного заболевания. Хотя хроническая фаза обычно внешне протекает спокойнее острой, это — спокойствие наркомана, регулярно получающего свою дозу наркотика: стоит возникнуть проблемам с дозой — и абстинентный синдром пробуждает к жизни не менее, а порой и более бурные страсти, чем в острой фазе. Шифр неподтвержденного в конечном итоге ВОЗ заболевания, предположительно - F63.9 по МКБ-10.


I. БЫТЬ ЧЕЛОВЕКОМ

ГЛАВА 1 — ОТГОЛОСКИ ПАМЯТИ

Остерегайтесь снов. Те, кто обитают в них, могут украсть Ваши сердце, душу и рассудок. Они могут заразить Вас безумием.

Полумгла обволакивала меня темным пульсирующим кольцом. С величайшим трудом я могла в ней рассмотреть только стены. От них: каменных, покрытых инеем, веяло холодом и сыростью, которые оседали, сдавливали виски, задурманивали сознание. Своды этой каменной тюрьмы, как казалось на первый взгляд, уходили шпилями в небеса и терялись в облаках, что порождало во мне ощущение немого ужаса. Окружающая обстановка навевала атмосферу Средневековья, и, помимо всего прочего, я была прикована цепями к чему-то жесткому и бесконечно холодному. Также вырезанному из камня. К алтарю…
Мои руки и ноги онемели от обездвиженности, — цепи не давали ни малейшей возможности пошевелиться. Розовый полупрозрачный ситец платья холодил кожу, ежеминутно покрывавшуюся крупными мурашками. Я имела возможность наблюдать за собой со стороны, и, к своему удивлению, отметила, что выглядела года на четыре моложе своего истинного возраста. Озноб касался каждого воспаленного нерва в моем теле, зубы стучали в ритм сердца, а шея ощущала себя непривычно. И через несколько мгновений, когда я окончательно поборола сонливость, состояние ступора и кататонии, я поняла, что распятие на серебряной цепочке исчезло с моей груди.
— Мне холодно. Я устала. Я не могу пошевелиться. Я хочу домой к маме и папе!!!
Святая наивность. Неужели это имело хоть какое-то значение для моих похитителей?.. Я не помню абсолютно ничего: я уснула дома, в своей мягкой постели, а пришла в себя здесь, в холоде и пустоте. С каменных высот навязчиво стекала по капле вода… КАП, КАП, КАП… Звук проникал в голову, разъедая мозг…
Видение походило на воспоминание, фрагмент из прошлого, но в одном я была уверена на все сто: ничего подобного со мной никогда не происходило. Сами собой открылись двери моей тюрьмы. Сначала раздался скрежещущий пронзительный звук, а потом, ненадолго, в открытый дверной проем хлынули яркие и ослепительные потоки. Я запрокинула голову назад, вглядываясь в источник внезапного света. Перевернутая вверх тормашками реальность сбивала с толку, но все же лучше, чем ничего. Черная тень отделилась от яркого мира и сделала шаг во мрак. В это мгновение источник света исчез. Двери закрылись, и, по моим ощущениям, температура воздуха упала на несколько градусов. Некто уже находился рядом. Его перемещение оказалось столь стремительным, что я даже не успела удивиться. Лик его был скрыт туманом. Как я ни силилась, я не могла запомнить его черты, они ускользали от меня в белесых полосах наваждения. Зато запомнились его глаза — черные, хищные, злые, враждебные, нечеловеческие… Демон Ночи, а может, и самой Смерти склонился надо мной, и его рука легла мне на грудь, сжав ее… Холодная, мертвая рука покойника. Запах зефира, ванили и гниения заставлял мое дыхание прерываться от его омерзительно-сладостной вони. Меня резко затошнило.
— Пожалуйста, мистер, я хочу домой…
Ледяные пальцы легонько пробежались по моей нижней губе, заставляя рот приоткрыться, будто выводя огненные узоры на устах, всколыхнув жар, поднимающийся из груди. Омерзение охватило всю меня, когда холодный язык самой Смерти проник сквозь мои губы. Я попыталась закричать. Тщетно. Из горла вырывался только хрип. Полупрозрачному розовому ситцу не удалось оказать сопротивление не-мертвому…
Его руки проникали под платье. Ласкали и терзали. Боль и волны жара сдавливали мой череп. Оргазмические конвульсии летели по венам, заставляя сжиматься и разжиматься каждый нерв тела поминутно. Липкая и теплая масса застывала, оборачивая мое тело в свой кокон. Красная липкая масса. Кровь.
Сдавленный вой вырвался из груди. Его пальцы внутри меня вновь заставили меня хрипеть от боли и наслаждения. Острые когти причиняли невыразимое мучение, вызывавшее улыбку на лице монстра. Личине, запачканной кровью, каждый раз, как он решал найти еще одну невскрытую вену на моем теле. Еще немного живого места в моем лоне. Боль, ни с чем не сравнимая, прострелила висок, когда он вошел в меня. Противоестественно, порочно, омерзительно, убийственно… Но… Я не могла понять, почему после многочасовых пыток мое тело отвечает. Почему кровь летит по венам, сшибая рассудок и все органы чувств, чтобы отдать себя мертвецу. Он жрал меня, он пил меня, насиловал и резал своими чудовищными зубами… И не было на свете ничего более возбуждающего, прекрасного и эстетичного. Омерзение и благоговение сплелись в одно, и сознание вытащило на поверхность, как из шкатулки, имя его, за которое я продала душу, жизнь и тело — Владислав…

***

Я резко подскочила на кровати. Тело было напряжено, как натянутая пружина, и болело, будто я бежала несколько дистанций подряд. Я быстро скользнула рукой по шее. Мое распятие на месте. Слава Богу! Убрав пряди волос, назойливо свисавшие на глаза, я опустила голову. Снова этот сон… Которую ночь подряд он меня изводит… Ничего подобного со мной раньше не происходило, я знала это, я точно была в этом уверена, но кошмар был настолько явственным, будто его сюжет являлся воспоминанием из прошлого. Или из прошлой жизни. Я не могла утверждать…
Ах да, я совсем забыла представиться. Меня зовут Лора. Лора Уилсон. Мне шестнадцать лет. Вместе с родителями, Сарой и Томасом Уилсонами, я живу в Коннектикуте — штате на северо-востоке Новой Англии, в городе Хартфорд. Внешность всегда была подарком, данным мне от Бога. Или проклятием… Светлые русые волосы, волнами струящиеся ниже лопаток, выразительные изумрудно-зеленые глаза, слегка заостренный тонкий нос, полные чувственные губы. Ростом я не выделялась на фоне своих слишком высоких однокурсниц — всего сто шестьдесят четыре, зато за глаза говорили, что моя фигура могла свести с ума даже святого, поэтому моя чересчур религиозная мать покупала мне широкие и просторные вещи, и только втайне от нее, под этот слой огромной и просторной одежды, я одевала топ или футболку и узкие джинсы Райдер, чтобы не позориться перед заносчивыми нордическими красавицами, учащимися со мной на одном курсе в Институте Кулинарии.
До моих семнадцати оставалось всего несколько месяцев, и в этом году я сдавала выпускные экзамены, защищала диплом и шла на свободу — к построению своей собственной жизни и к работе. На своем курсе я была самой юной. Моим коллегам уже исполнилось по двадцать один-двадцать два года. Мне же было лишь шестнадцать, в свое время экстерном я сдала пять классов средней школы.
— Лора, время вставать. В институт опоздаешь!
Это и не удивительно. Часы уже пробили семь тридцать, а я по-прежнему сидела на кровати, одержимая ночным кошмаром, в запутанных мыслях, еще не приступив к сборам.
— Да, мам, поставь, пожалуйста, чайник!
Сегодня физкультура стояла третьей парой, поэтому я надела спортивный костюм-тройку — топ белого цвета с вышитой на нем застывшей в прыжке пантерой, черную спортивную кофту из флиса с рукавом в три четверти и черные узкие леггинсы. Институт не провозглашал дресс-код. Каждый одевался, как ему вздумается.
Чайник жалобно просвистел, оповестив о том, что вода закипела, и, когда я вышла из комнаты, мать уже наливала ароматный земляничный чай в чашки. Следом поднялся отец. В своих пушистых тапочках с зайцами он гордо прошествовал в ванную комнату и закрыл за собой дверь. Сверхострый слух — еще одно качество, за которое я себя любила. Я собрала волосы в высокий аккуратный хвостик и направилась на кухню.
— Лора, опять ты оделась неподобающе!
— Мам, не начинай! — Я поморщилась.
— Истинная христианка не станет выставлять свое тело напоказ!
Она снова завела свою церковную шарманку. Каждый день после занятий я проводила время на службе, а потом исповедовалась за грехи, которых не совершала.
— К тому же. — Мать продолжила тираду. — Если ты хочешь выйти замуж за честного и порядочного юношу, такого, как Дэвид Теннант, тебе нужно бы одеваться чуть поскромней! — Сара Уилсон произнесла слово 'чуть' так, будто в нем было как минимум три буквы 'у'.
— Мама, я не собираюсь замуж за Дэвида Теннанта! У меня нет к нему чувств! — Я окинула мать без пяти минут яростным взглядом. Кроме этого хотелось сокрушить рукой стену, но я удержалась.
— Ах, глупая, глупая доченька моя. — Мать убрала с моего лица прядь волос, выбившихся из идеально ровного хвоста, но я нервно тряхнула головой, и прядь снова вернулась в исходное положение. — Твоя любовь — это не то, что нужно для идеального брака! Он красив, богат, умен, амбициозен… Или ты знаешь иного претендента, идеально подходящего?
В воображении моментально нарисовался образ мужчины, прекрасного чудовища, убийцы и насильника с черными злыми глазами, который красиво издевался надо мной в каждом сне, после чего я просыпалась с ужасающей мигренью, но я вновь тряхнула головой, отправив мысли о нем на задворки сознания, и просто ответила.
— Где-то в мире, наверняка, такой найдется.
— Глупая. — Мать махнула рукой.
Я откусила кусочек от бутерброда с семгой и задумалась. Мать явно перегибала палку, рассуждая об этом ничтожестве, Дэвиде Теннанте. Красив? Едва ли. Рыжий; с омерзительными конопушками, усеивающими все его крысиное лицо; ниже меня ростом, где-то, от силы, сто пятьдесят шесть-сто пятьдесят восемь. Амбициозен? Да. Его эго всегда оказывало определенный эффект на окружающих наравне с количеством нулей после единицы на чеках банковского счета его отца. Умен? Сказки пожилой бабульки. Занудно болтать часами об автомобильных гонках, дабы понравиться такой девушке, как я? Совсем не то. Меня интересовало почти все, кроме соревнований стритрейсеров. Я не понимала, зачем люди сознательно идут на смерть, а потом ропщут на судьбу, что машина, ехавшая со скоростью, превышающей все допустимые нормы, цепляется за бордюр и переворачивается.
Я любила музыку, живопись, поэзию, — весь этот культурный, просветительский и филологический мир; ненавидела точные науки, хотя они мне всегда давались практически даром.
— Мисс Уилсон у нас талант технического ума. — Шутил наш физик по имени мистер Коллтрэйн.
— И гуманитарного. — Добавлял профессор итальянского, мистер Сваровски.
И, возможно, они и были правы. В гранит науки я вгрызалась, подобно Фенриру, поглощающему Солнце. В моей жизни не было места для Дэвида Теннанта, и пределом моих мечтаний не являлось увеличение популяции рыжих конопатых чертей. Я не желала встречать старость, кидая восхищенные взгляды на морщинистого, обрюзгшего Теннанта.
Мать этого не понимала, да и какое ей вообще дело? Я промолчала.
— Ладно, мам, мне пора! — Я чмокнула ее в щеку, тем самым прекращая дискуссию, и отправилась собирать легкий учебный ранец.

***

Мой Институт провозглашал, что важнее хлеба нет ничего на свете. Мудрые профессора; некоторые из них в прошлом — лучшие повара, элита; учили нас постигать кулинарное мастерство с особым рвением, но помимо профессиональных предметов, у нас был и стандартный курс — физическая культура, психология, языки по выбору — итальянский или испанский, английский и литература, история колонизации земель США.
Весь курс собрался на лекцию по психологии. Я успела забежать в библиотеку, чтобы взять учебник, быстро прошла по коридору до аудитории и села за последний стол, который остался единственным свободным. Лекция повествовала о психических процессах: произвольной и непроизвольной памяти. Я уходила в подсознание, медленно, но верно погружаясь в транс, не переставая рисовать в тетради цифру 'восемь', как знак бесконечности.
— Иногда у людей случаются дежавю. Мы будто бы знаем, что должно произойти в определенный момент, и это действительно происходит. Оказываясь в совершенно незнакомом месте, мы узнаем предметы мебели, обстановку, людей…
Эти слова вырвали меня из состояния погружения.
— Профессор, скажите, верите ли Вы в то, что наша память может отсылать нас к событиям из прошлого, которые никогда не происходили с нами в период нашего существования… То есть к прошлой жизни? ..
— Мисс Уилсон, я верю в реинкарнацию! Ведь феномен 'дежавю' попросту не имел бы места быть, если бы мы уже не проживали свои жизни когда-то. Рождаясь, мы обновляемся для того, чтобы вернуть себе свою бессмертную душу, которую теряем с наступлением физической смерти, а когда умираем повторно, ждем своего нового рождения… Итак, продолжим занятие…
Я снова медленно погружалась в недра подсознания. Знак бесконечности в тетради постепенно расплылся, стены раздвинулись, свет погас. Я снова лежала прикованной цепями на алтаре. Он тоже был там.
— Скоро ты присоединишься ко мне в вечной жизни, Лора.
Мужчина вдыхал запах моих волос, словно дикий зверь.
— Отпусти меня, пожалуйста… Освободи мне руки. — Мой голос звучал надрывно и хрипло. Холод сковал тело, обездвижив. — Mea dragostea, Vladislaus. (Любовь моя, Владислав. /рум./ — примечание автора).
Цепи больше не удерживали меня. Но не смотря на то, что мороз пронизывал все тело до костей, я чувствовала согревающее статическое электричество между нами. Против своей воли, я обвила руками его шею и поцеловала в губы. Страсть трещала между нами, как потрескивает обвиненный горящий на костре.
Эта девушка определенно не могла быть мной. Целовать кошмар своих ночей не входило в список моих дел на «сегодня», но… Как наваждение… Мои пальцы проскользнули в ворот его рубашки, расстегивая пуговицы одну за одной, в то время, как он целовал мои плечи и ключицы.
Внезапно лицо его стало демоническим, и я увидела острые клыки. Шею пронзила нестерпимая боль. Я закричала… И… Все исчезло.
Я снова переместилась в аудиторию. Голову разорвал снаряд адской мигрени, тем временем на меня воззрились тридцать две пары глаз. И тридцать третьи — профессорские. Похоже, я кричала и наяву.
— Мисс Уилсон, с Вами все в порядке?
— Да, да. Извините.
Я покраснела и заправила прядь челки за ухо. Лекция продолжилась.
Что я сказала этому мужчине? На каком языке?..
Я сидела, вжав голову в плечи, когда боковым зрением увидела Его в дверях аудитории. Резко сорвавшись с места и не потрудившись извиниться перед профессором, я выбежала в коридор, но, видимо, слишком поздно. Там никого не оказалось.
— Кто ты, черт возьми? Прекрати преследовать меня! — Выкрикнула я в пустоту.
На физкультуре играя в баскетбол, я пропустила три подачи, и меня обвинили в рассеянности. За пару вместо десяти баллов, что считалось наилучшим результатом, я получила всего пять — удовлетворительно.
Я вышла из центральных дверей Института и направилась в единственное место на Земле, где мне могли помочь. И это была не церковь, в которой, по мнению матери, истинно верующему даруют прощение, избавление от кошмаров, и рай, если не в жизни грядущей, то уж точно на небесах.
Я отправилась к психоаналитику.

@темы: Трансильвания: Воцарение Ночи 2016

12:43 

Глава 2 - Выпускной бал

Ветром коснуться б румянца ланит, Уст целовать твоих пьяный фарфор, Море в груди моей буйной шумит, Волны уносят мой дух на Босфор.
ГЛАВА 2 — ВЫПУСКНОЙ БАЛ

И пестрел на балу маскарад масками притворства и лжи.

В коридоре никого не оказалось, приемные часы психоаналитика подходили к концу. Полагаю, он уже собирал свой старый чемоданчик, снимал пальто и шляпу с вешалки и собирался уходить домой, но я нарушила его планы, пробарабанив пальцами по обветшалой деревянной двери с позолоченной табличкой 'Мистер Нолан' на ней.
— Мисс, прошу меня простить, но мой рабочий день окончен.
Но Лора Уилсон не была бы Лорой Уилсон, если бы позволила себе сдаться, развернуться и уйти…
— Доктор, умоляю… Надолго я Вас все равно не задержу, но мне, как никогда ранее в жизни, необходим Ваш совет. Кажется, я схожу с ума.
Пожилой мужчина с минуту оценивал меня внимательным взглядом, пытаясь понять, заслуживаю ли я тех минут общения с ним, за которые ему, вероятно, никто не заплатит, так как он не был частным практиком (на частного практика даже подающей надежды студентке взять денег неоткуда), затем нехотя снял пальто; водрузил его обратно на крючок вешалки, и указал мне рукой на стул возле окна рядом с письменным столом, загруженным кипой бумаг: рецептов на мятой бумаге с закрученными кончиками, рекомендаций, медицинских карт и напоминалок на желтых листочках с клеевой основой, прикрепленных к пластмассовому набору ручек и карандашей.
— Мисс?
В его вопросе прозвучало, как минимум, три знака вопроса, и я тихо добавила.
— Уилсон. Лора Уилсон.
Он вернулся за свой стол, и, опустившись на невысокое сидение, практически исчезнув за своим рабочим местом и нагромождением бумаг, обвел взглядом кабинет; все, что в нем находилось: удобное кожаное кресло для релаксации с высокими подлокотниками в правом углу, цветные фотографии на стенах с жизнерадостными щенками и котятами на руках у детей.
Ближе к нам висела картина, изображавшая синее спокойное и безмятежное море, отражающее блики солнца своей тихой и обездвиженной гладью. В недра кабинета вела еще одна дверь, за которой было настолько темно, что не представлялось возможности что-либо разглядеть. В дверном проеме брезжил, поминутно мерцая, слабый свет. Очевидно, это небольшое помещение было предназначено для введения в транс или гипноз. Над входом с потолка свисал небольшой декоративный маятник, мерно раскачивающийся вправо-влево, а из глубин комнаты доносилось негромкое постукивание настенных часов.
— Что Вас беспокоит, мисс Уилсон? — Доктор окинул меня взглядом из-под очков в черной роговой оправе, и взгляд этот был глубоким, пронзительным, изучающим. Вероятно, за его плечами остались годы опыта погружения людей в состояние гипноза и транса. На мгновение и я почувствовала себя расслабленно, умиротворенно, будто погрузилась в глубины синего безбрежного моря с картины, которая невообразимо притягивала меня, манила. Даже вопреки тому, что еще десять минут назад я вошла в кабинет в абсолютно раздерганном состоянии нервной системы, и мой ночной кошмар влек, преследовал и пожирал меня в мыслях и наяву.
— Я почти не сплю уже много ночей подряд. — Пожаловалась я, отерев холодный пот со лба — характерный признак сосудистой дистонии. — А когда отключаюсь, все эти недолгие крупицы времени, меня преследует один и тот же кошмар. Он изводит меня. Из-за него я перестаю быть собой, начинаю вести себя неадекватно. Мои нервы на пределе, самочувствие ухудшается с каждым днем, даже снизилась успеваемость в Институте из-за невозможности сосредоточиться на обучении. Иногда этот кошмар вбирает мой рассудок в себя и посреди дня, например, во время занятий или по дороге в Институт, а иногда мне кажется… — Я бессознательно крепко зажала в пальцах распятие. — Что он преследует меня по-настоящему. Что все, что в нем происходит, реально. Каждый раз, после того, как пробуждение возвращает меня в реальность из этого мучительного сновидения, я испытываю жуткую головную боль, мигрень, от которой не спасает ни одно обезболивающее. Что мне делать с этим, доктор? Я очень боюсь действительно сойти с ума…
— Какова природа этого кошмара? Что Вам снится? — Очки психоаналитика постепенно сползли с его переносицы, и он поправил их легким движением руки.
— Даже не знаю, с чего и начать…
Мужчина снова взглянул на меня из-под очков и улыбнулся.
— Давайте начнем по старинке, как и все. С начала.
Я колебалась, рассказывать было все же неловко. Даже профессору. Если проигнорировать все ужасы, присущие кошмарным сновидениям, в них присутствовала и некая, быть может, и извращенная, но интимность, о которой я бы точно не поведала ни матери, ни отцу. Но сюда я обратилась в поисках помощи, и, если я действительно хотела таковую получить, я обязана была рассказать все.
— Мне снится мужчина. Он… Высокий и носит черное. Лица его я не могу разглядеть. Ни разу не смогла за все это время. Иногда, мне кажется, что я знаю его целую вечность; порой, он мне чужд. Он… Насилует меня и пьет мою кровь. Я думаю, что он… Vampir.
Меня резко передернуло от собственного произношения, коим я одарила последнее сказанное слово. Оно было чуждым моему родному английскому, ведь в нем отсутствовала характерная литера [е] на конце, и акцент, с которым я произнесла его, не имел ничего общего ни с одним из языков, которыми я владела…
— Сейчас я задам Вам два вопроса. Попробуйте ответить максимально честно. Вы любите смотреть фильмы ужасов, Мисс Уилсон?
— Нет. — Машинально ответила я. Следом, шаг за шагом, пришло осознание, куда клонил психоаналитик, преподнося мне свой вопрос. — Что Вы хотите утвердить этим вопросом? Я — не какая-нибудь инфантильная, впечатлительная девчонка, психику которой можно изуродовать просмотром фильмов ужасов, профессор. Я далека от подобного вида искусства, оное и искусством назвать — оскорбление для искусства. Я предпочитаю классику: Шекспира, Байрона, Бронте…
— А, на первый взгляд, похоже, что так. — Взгляд доктора внезапно стал холодным, липким и неприветливым. Доброжелательность исчезла с его лица, будто ее стерли. — К Вашему возрасту, милая, Вам бы положено было знать, что вампиров не существует. Exanimus (Мертвые. /лат./ — примечание автора) — существа, придуманные в свое время чересчур мнительным автором, не имеющие отношения к действительности. И, второй вопрос. У Вас есть мальчик, Мисс Уилсон?
— Нет. И никогда не было. Но какое это отношение имеет к делу?
— Видите ли, Мисс. У Вас юный организм, и Вы находитесь в фазе полового созревания. Может, Вам стоит озаботиться и поискать спутника жизни, чтобы не сходить с ума от буйства эротических фантазий?..
Это был удар ниже пояса в дополнение к его ехидной ухмылке, не сходившей с его лица, с момента, как я рассказала ему о так называемой «природе» кошмаров. Зря я вообще позволила ему влезть к себе в душу. Доктора не умеют снимать грязные ботинки перед тем, как входить в стерильное помещение. Не умеют не оставлять грязных следов в человеческих душах.
— Чутко. А самое главное, так профессионально! — Я совершила практически театральный жест, всплеснув руками в воздухе. — И как Вы до сих пор при лицензии с такими советами. При всем уважении, кого и когда мне искать, мне подскажет природа. А буйство эротических фантазий, по Вашим словам, принесло мне только боль и страдания. Поэтому у Вас просто права нет так со мной разговаривать. Я не получаю удовольствия от кошмаров, радости они мне не доставляют.
— А вот тут Вы лжете сами себе, юная леди. Еще как получаете. Девочка, я в три раза старше Вас, я повидал много женщин и экзальтацию чую за милю. Взгляд с поволокой при разговоре о загадочном властном незнакомце. Буря эмоций и страстей, которые Вы гасите лишь при мне, чтобы казаться спокойной. Может, сейчас Вам и кажется, что я смеюсь над Вами, но однажды Вы поймете, что я дал Вам единственно правильный в Вашем случае совет. Искушение можно побороть, только поддавшись ему. И найти молодого человека Вашего возраста — действительно, явилось бы решением многих психологических проблем девы вроде Вас, очень распространенного типа 'nina matada' (Мертвая девушка. — примечание автора), полубольной, полубезумной, полумертвой от любви. Если, конечно, властный доминант из кошмара не стал важнее реальных отношений. Что думаете, м?
Мистер Нолан не сводил с меня глаз, и я искренне и честно пожалела, что пришла. Его пристальный взгляд обезоруживал, лез в душу и вытаскивал мой грязный секрет наружу. Да. Я желала незнакомца из сна. Всем телом, всей кровью и плотью, всем организмом и душой. Но какое кому до этого дело, если он нереален. И я пришла сюда избавиться от него, а не вести о нем беседы, что нервировало меня и забавляло психоаналитика, который читал язык моего тела и видел меня насквозь.
— Хорошо. Я постараюсь внять Вашим советам. — С нажимом произнесла я, давая понять, что не желаю продолжения беседы.
— Я выпишу Вам рецепт на 'Диазепам'. Это транквилизатор. Сон должен наладиться и стабилизироваться. Нейролептик же 'Аминазин' снизит возможность появления галлюцинаций и навязчивого бреда. Но задумайтесь о вторичной выгоде, Лора. Ни один кошмар не будет длиться вечно, если Вы не будете желать, чтобы он длился. Отпустите его. Он Вам не нужен. Отпустите свое ощущение триумфа, непобедимости, защищенности, полета, которыми он Вас связал. Он — уродство, вызванное состоянием Вашей расшатанной психики, его не существует в реальности… Не имеет значения, как сильно Вы желаете его — его нет.
Он прошелся по моим нервам. 'Его нет'. Слова эхом звучали внутри меня, бились в сознании раненой птицей. Стиснув зубы, я уже выходила из кабинета с рецептом в руках, подписанным психоаналитиком от чужого имени (видимо, не в его компетенции было назначать препараты); еще один повод для лишения лицензии — пронеслось в голове; когда голос мистера Нолана заставил меня моментально впасть в паническое состояние.
— Если Вы желаете, мы можем поместить Вас в больницу для дальнейших исследований Вашего преневротического состояния и галлюцинаций, с ним связанных, но мне нужно посоветоваться об этом с Вашими родителями, пока Вы еще не являетесь совершеннолетней.
За лекарствами до аптеки я не шла, я летела. Оказавшись дома, я отключила телефонный кабель от сети. Хоть и был еще ранний вечер, родители уже спали.
Если Нолан расскажет матери о моих видениях, Сара положит конец моей счастливой жизни и превратит ее в ад. Оставалось лишь надеяться, что психоаналитик не успел совершить звонок во время моего пребывания в аптеке…
Я приняла нейролептик и тоже прилегла на постель. Но навязчивое кошмарное видение не исчезло, как было обещано. Сегодня пытки моего личного садиста достигли пика. Он практически выворачивал меня наизнанку и выпивал из меня жизнь… Так больше не могло продолжаться. Господи, за что мне это?..
Снова проснувшись от того, что меня приподняло от нервов, я села на кровати, прижала распятие с шеи к губам, подтянула колени к груди и заплакала. Нейролептик, увы, оказался бессилен… От Него меня не спасет ни одно лекарство в мире.

***

К утру мои худшие опасения подтвердились. Психоаналитик связался с моей матерью и поведал ей всю «природу» нашего разговора, которая ко времени его звонка, к моему проклятию, была дома. Я напала на старого и очень хорошего друга Сары Уилсон, который одно время помогал и ей решать ее психологические проблемы, затем был даже влюблен в нее, и, в конце концов, просто притворялся, что не знает, кто я такая, разыгрывал драму, а потом просто вывалил всех тараканов ее дочери на голову любви своей молодости за десять минут.
День начался обыденно: подъем, завтрак. Мать молчала, что, на удивление, было редкостью. Причины тому я не знала.
— Идем. — После завтрака Сара, не поделившись своими соображениями, взяла меня за руку и вытащила из дома.
— Я хотя бы могу узнать, куда мы направляемся?
Мать лишь подтолкнула меня вперед.
Через пять минут показалось здание католической церкви, которое я посещала каждый день после окончания обучения. Дверь в здание собора была отворена, и мать втолкнула меня, держа за волосы, внутрь.
Внутри стоял сильный запах ладана и елейного масла. Своды церкви уходили высоко в небеса, и на потолках руками художников, чьи имена вряд ли были вписаны в книги по истории, роспись фресок повествовала иллюстрированную картину низвержения Люцифера в ад архангелом Михаилом. Со всех стен на меня взирали лики святых с золотистыми ореолами нимбов над их головами. Посреди церкви на полу стоял алтарь, а над ним, в самом центре, висело распятие. Мать швырнула меня к возвышению, поставив ниц. С моментально ссаженных коленей зазмеилась кровь.
— Гляди! Гляди! Даже Иисус от тебя отвернулся, сатанинская шлюха!
Лик Всевышнего, действительно, был повернут вправо, будто Он был не в состоянии глядеть на меня.
— Проси прощения, кайся, грешница! Иначе ты будешь гореть в пламени ада! Разве не все я ради тебя сделала? Разве не положила я жизнь на твое воспитание, чтобы ты имела право платить мне такой монетой, проклятое отродье? Моя дочь боролась бы ценой жизни и смерти, чтобы сопротивляться искусу. А ты… Ты более не дочь мне.
Краем глаза я увидела рясу спешащего к месту учиненного беспредела священника.
— Что Вы себе позволяете в священном месте, Миссис? Отпустите девушку.
— Я Вас умоляю, святой отец, не вмешиваться! Исчадие ада должно испросить у Бога прощения!
— Я не позволю Вам в обители Божьей издеваться над человеком!
— Пусть прочтет молитву Господню! — Мать отступила на шаг. — Я разговаривала с ее психоаналитиком. Он рассказал мне о ее ночных кошмарах — соитии с сыном Сатаны! Он ввел ее во искушение, и ей нравилось это. Она рассказывала об ужасе, который терзал ее, а глаза! Глаза ее, которые недостойны видеть свет, подергивались поволокой томления! Пусть в храме Божьем теперь вымаливает прощение.
Святой отец крепко сжал мою руку в своей.
— Очистись от греха, девочка. И твой кошмар никогда больше не явится к тебе. Попроси у Бога нашего, Иисуса, защиты, и Он поможет. Изгони из себя демона. Читай 'Отче Наш'.
— Господи, прости меня. — Я распласталась на полу. Слезы безвольно стекали по щекам. — Отче наш, сущий на небесах! Да святится имя Твое; да приидет Царствие Твое; да будет воля Твоя и на земле, как на небе; хлеб наш насущный дай нам на сей день; и прости нам долги наши, как и мы прощаем должникам нашим; и не введи нас в искушение, но избавь нас от лукавого. Ибо Твое есть Царство и сила и слава во веки. Аминь.
Не помню, сколько раз я прочла текст по кругу, в слезах, еле держась, но продолжая стоять на разбитых в кровь коленях. Сколько святой отец с матерью внесли поправок в текст молитвы после фразы 'и не введи нас в искушение': избавь от мечтаний о развратных некрофилических сладостных утехах, о пороках сластолюбия, изгони демона из души моей, избави от власти его надо мной, даруй мне прощение и райские врата, даруй мне очищение от грехов…
После нескольких часов коленопреклонения и чтения молитвы в качестве исповеди в соборе, мать отвела меня домой. Путь пролег в гробовом молчании. Когда я попыталась его нарушить, Сара одарила меня пощечиной наотмашь. Щека горела, горело и в груди от ярости. В церкви, доме Божьем, у меня не было права чувствовать злобу, которая снедала меня сейчас. Да и я была слишком ничтожна и распластана. У меня просто не было сил на агрессию. А теперь… Ярость бушевала, выжигая меня изнутри. Мое внутреннее 'я' восставало против перегиба с религиозными замашками. Я не выбирала эти видения, я не получала от них удовольствия, они искажали и разрушали мою психику, и за это я еще и платила унижением перед святым отцом… И даже перед Богом.

***

10 мая 2004 года.

Оглядываясь на недавние события, могу подметить, что время пролетело слишком быстро. По защите дипломной работы я получила наивысший балл, и сегодня мне предстояло получить сам диплом, который предоставлял уникальную возможность выхода в большой свет и переезда из дома родного в другой, хоть и чуждый мне город.
У меня не осталось более никакого желания продолжать жить здесь. Я уехала бы на край света, чтобы никогда не видеть мать. Чаша терпения лопнула с треском после того, как в марте она подвергла меня унижению перед святым отцом в соборе.
Я перегрызла бы себе вены зубами с огромной радостью, если пришлось бы прожить в этом доме еще хоть месяц. Разрешения я не спрашивала; ни Сара, ни Том Уилсон не знали о моих дальнейших планах, и пусть…
Этой ночью я оставлю записку, прикрепленной на холодильнике, и они оба больше никогда в жизни меня не увидят. Немного жаль было оставлять отца, — в отношении меня он всегда был готов противодействовать жене. На него зла я никогда не держала. Лишь для него я и собиралась оставить послание с названием города, в который переезжаю. Только с названием. Никакого точного адреса. А искать меня в огромном Иллинойсе абсолютно бессмысленная затея, все равно, что иголку в стоге сена.
Я отвлеклась на мгновение от своих мыслей. Весь наш курс уже получил дипломы. Я была последней в списке. Моя фамилия начиналась с буквы 'W'.
— Лора Уилсон!
Я взошла на кафедру, приняла диплом из рук ректора и наклонилась к микрофону.
— Спасибо Вам всем! Все Вы — наши профессора, вложили в нас столько знаний, которые без Вас мы не получили бы и за всю жизнь! Вы помогли нам в восхождении по лестнице жизни наверх! Именно Вы научили нас тому, что хлеб, как часто любят поговаривать в русских традициях, всему голова! Я очень горжусь тем, что мне довелось обучаться здесь. И не только кулинарии, но и жизни…
Раздались громкие аплодисменты, и я спустилась с кафедры.
Перед глазами то и дело мелькали яркие желтые мантии выпускников и островерхие шапочки с желтой кисточкой. Наш Институт в последний день словно подпитался духом какой-нибудь Академии, сочетая вычурные слова, яркие одежды и помпезность поздравлений.
Оставалось четыре часа до выпускного бала, а делать мне укладку должна была моя сокурсница… Подруга. По крайней мере, единственная, кому я могла поведать хоть что-то о себе. Понятие дружбы, естественно, было относительным, а сама дружба — довольно формальной, ведь всецело я никому не доверяла, но Елена Шеффер была единственным человеком, кого я могла считать достаточно надежной.
Из толпы ее выделить оказалось не так и трудно. Высокая голубоглазая эффектная блондинка даже на фоне других нордических красавиц выглядела выигрышно, благодаря тому, что излучала тепло и доброту своей улыбкой, в то время, как от ее заносчивых и неулыбчивых сестер по цвету волос всегда веяло холодом и неприязнью.
— Лора, вот ты где, а я уж было подумала, что придется тебя искать. — Она улыбнулась уголками рта, став еще милее на мгновение.
— Елена. — Я обняла девушку в качестве приветствия. До церемонии вручения не было времени поздороваться. — Готова к балу?
— Относительно. Готово только мое платье. Сама я морально не готова ни на грамм. Та же беда с моей прической. Мы договаривались, что я сделаю тебе завивку. А ты мне поможешь?
— Да без проблем. — Я улыбнулась в ответ на ее улыбку. — В нашей аудитории есть розетка. Идем туда. Наш куратор еще где-то в Институте; должно быть открыто.
— Идем.
Елена хотела сделать свои вьющиеся волосы идеально ровными, поэтому я включила в розетку утюжок, и, пока шел процесс нагревания, начала расчесывать непослушные кудри подруги.
— Есть какие-нибудь мысли насчет работы? Где ты желаешь обрести свое место?
— Пока еще не знаю, но точно не здесь. — Я сосредоточенно свела брови, пытаясь провести расческой сквозь запутавшиеся пряди волос блондинки. — Я уезжаю из Хартфорда, Елена.
— Куда хочешь податься? Честно говоря, трудно представить тебя где-то еще.
— В Иллинойс. О деталях сообщу подробнее в письме. Я пока смутно все это представляю, но мое решение окончательно.
— Лора, Боже мой, зачем тебе это нужно? Разве здесь, в Хартфорде, мало места для реализации планов на жизнь?
— Тебе меня не понять. Здесь — не мое. С детства я ощущала, что родилась для чего-то, по-настоящему, значимого, а вместо этого… — Я вовремя прикусила язык, чуть не проболтавшись о прилюдном унижении в церкви. Нет, этого я не могла рассказать даже Елене. Религиозный фанатизм сделал из матери рабыню. Рабыню по сути, рабыню по убеждениям. Урезал ее кругозор, сузил круг интересов, лишил свободы воли и мышления. Я не злилась на нее больше. Такая помешанность, жизнь в шорах, без возможности шире взглянуть на жизнь и события, на добро и зло, скорее, вызывали сострадание и жалость, нежели агрессию. Вместо того, чтобы завершить фразу, закончив с прической подруги, я повернула ее на стуле к зеркалу и предложила оценить прическу, которая отняла сорок минут моего времени. Она внимательно и придирчиво изучила свое отражение в зеркале, и, оказавшись довольной результатом, сердечно меня поблагодарила.
— Что насчет тебя? — Я, наконец, нарушила воцарившееся молчание, когда первый аккуратный локон выскользнул из зажима плойки на мою щеку.
— Я… Не знаю. Я останусь здесь, в Хартфорде, с родителями до лета. А в июне мы с Диланом должны пожениться. Окажешь мне честь быть моей подружкой невесты?
— Обязательно. — Я рассеянно улыбнулась, вызывая в памяти образ долговязого и добродушного Дилана Эллиота. Честно говоря, получилось у меня это с трудом. Я могла запомнить и сохранить в памяти только то, что было для меня чрезвычайно важным, а чужие мальчики в список важности никогда не входили. Да, быть может, я — самая эгоистичная и корыстная подруга века, и пальма первенства по себялюбию - моя, но я не считала важным сохранять в голове образы людей, которые никак со мной не связаны и не будут фигурировать в моей дальнейшей жизни.
— Я буду ждать твоей весточки из Иллинойса. Не забывай обо мне, Лора, пожалуйста. Ты — моя самая лучшая подруга.
Я просто сказала 'спасибо', нервно прикусив губу. Елена считала, что я полностью искренна с ней, как и она со мной, в чем, по сути, не было и доли правды, но я не хотела убивать в ней мечту об идеальной дружбе. Я далека даже от того, чтобы быть хорошим другом, что уж говорить об идеальном… Я всегда была закрыта от окружающего мира: странная и никем не понятая чудачка-социофоб из примерной и чересчур религиозной семьи; не такая, как все.
Вскоре и моя прическа была готова. Тугие и идеально ровные локоны ниспадали практически до талии. Я осталась довольна укладкой. Затем каждая из нас нанесла себе макияж, и мы надели платья. Ее — черное, от Шанель, выглядело, на мой взгляд, чересчур откровенно. Оно скреплялось по бокам золотыми булавками, а декольте практически ничего не скрывало. Мое же платье — фиолетовое, от Роберто Кавалли, струилось, шелками ниспадая до пола. Длинный шлейф стлался и волочился за платьем. Эдакое подвенечное платье, разве что не белоснежно белое. Я выходила замуж за будущее, разводясь с прошлым… От спины до груди на плечах сходились бретели. Наряд выглядел воздушным из-за полупрозрачного шифона ткани. Фасон одновременно казался строгим и немного кокетливым. Платье не показывало слишком много, но и не скрывало достоинств. Удовлетворившись своим внешним видом в зеркале, мы спустились вниз, в кафетерий.
Бал начался с поздравления выпускников ректором Института. Деканы и кураторы в честь торжества, как и выпускники, облачились в вечерние платья и костюмы от известных модельеров.
Вступила музыка, и дамы со своими кавалерами закружились в медленном венском вальсе. Так как пары были распределены заранее, я сразу встала рядом с Дэвидом Теннантом, который выглядел здесь настолько же неуместно, насколько неуместной была разница в возрасте между нами. Он был старше на семь лет, что создавало визуальный эффект дисгармонии. Остальные пары в зале были ровесниками. А я, одна была здесь, как снежинка-дитя, среди взрослых сугробов. На Теннанте красовался строгий черный костюм и черная рубашка с галстуком, но даже официальный вид не добавлял ему привлекательности. Для меня он по-прежнему выглядел, как омерзительный червь, которого хотелось раздавить.
На мгновение я склонила голову, как того требовал этикет танца, затем рука Теннанта медленно опустилась на мою поясницу. Вальсируя, мы продвигались по просторному помещению актового зала. В связи с балом и танцами стулья были убраны, как и фортепьяно, занимавшее весь правый угол зала и, в течение года, используемое в качестве музыкального сопровождения к концертам начинающих музыкантов с дополнительных курсов нашего Института. Сейчас его заменял музыкальный проигрыватель 'Айва', зацикливший воспроизведение медленной и непринужденной мелодии вальса. Дэвид самодовольно улыбнулся и возбужденно провел языком по нижней губе. Вышло довольно омерзительно.
— Я знаю, чего хочет Сара, твоя мать. Богатства и наживы. Она жаждет нашего союза, чтобы заполучить средства, которыми располагаем мы с отцом. Но я нескончаемо рад, что ты — мой весомый повод исполнить каприз твоей алчной матери добровольно и с удовольствием. Ты — венец самого совершенства. Ты — изумруд, которого не хватает в короне моей жизни.
Возможно, из чьих-то уст это и могло бы прозвучать романтично, но Дэвид Теннант был не из тех людей. В его голосе проскальзывали нотки похабщины. Мне было противно даже стоять рядом с ним.
— О, Дэвид. Я так не хотела тебя расстраивать. — Я нарисовала на лице самую печальную мину, на которую только была способна. — Но, увы, мне придется произнести это вслух. Твои мечты о свадьбе так и останутся мечтами.
— Сара и Том уже подыскали тебе работу в Бриджпорте — самом крупном из городов нашего штата, в, буквально говоря, торговой цивилизации Коннектикута, куда мы с тобой переедем в наш медовый месяц.
Он ехидно улыбнулся, и я представила, как его зубы элегантно ниспадают на пол под воздействием удара моей туфли. На душе немного просветлело, самую малость.
— Завтра я уезжаю в Иллинойс. Билет на поезд уже лежит в дорожной сумке.
Я смотрела на него в упор, глаза в глаза. Я мечтала и грезила увидеть, как самодовольная ухмылка сползет с его тошнотворной физиономии, и я добилась ожидаемого результата. Дэвид Теннант начал нервничать.
— Какой еще Иллинойс, Лора? Ты блефуешь. Если ты действительно куда-то собиралась бы уехать, твои родители дали бы мне знать.
— Напомни, я разве упоминала, что мои родители в курсе моих планов?
Теперь самодовольная ухмылка медленно расползалась по моему лицу. Дэвид же с каждым произнесенным мной словом, впадал в состояние бешенства.
— Я все им расскажу, и ты, птичка, никогда не покинешь своей клетки!
Его угрожающий тон становился слишком громким. Нас могли услышать посторонние.
— О, Дэвид, я ожидала этой реплики, и, к твоему несчастью, у меня нет ответа на твои молитвы. В первую очередь, переступив порог дома, я перережу провода телефонного кабеля. Телефон не поставит меня на колени. Никогда. Больше никогда. И не нанесет вреда моим планам.
Стало душно. Я на мгновение будто бы снова оказалась в церкви. Я переживала момент прилюдного унижения мысленно вновь и вновь. Этому больше не бывать. Никогда.
Дэвида я оставила в гнетущих мыслях, скрежетать зубами от злости. Сославшись на головную боль, дома я оказалась раньше других выпускников. По правилам хорошего тона Теннант был вынужден остаться на афтепати.
Аккуратно перерезав провода телефонного кабеля ножницами и убедившись, что сигнал не поступает, я сбросила изрядно надоевшее платье к ногам. Я стояла у зеркала нагая, в туфлях на пятнадцатисантиметровых каблуках. Тяжелые светлые локоны ниспадали на грудь, прикрывая соски. Зеленые глаза даже в темноте светились неистовым сиянием изумрудов, и взгляд, которым они окинули свое отражение, был горделивым, королевским. В нем отражалось презрение к миру, самолюбование, нарциссизм. Он смотрел на свою обладательницу, как на существо выше всего земного.
Я вспомнила сказки об эльфах, которые мне читала в детстве мать; об их неземной красоте; о долинах, в которых они живут; о землях, которыми владеют, и подумала, что моя внешность вполне могла бы подойти под их описание.
В зеркале позади меня материализовалась черная тень, приняв очертания кошмара каждого из моих снов. Я отметила, что уже научилась не вздрагивать каждый раз, когда он появлялся. На все мое тело обрушилась волна огненного томления. Зрачки стали широкими, а дыхание — прерывистым и тяжелым. Его пальцы коснулись кисти моей руки. Я повернула ладонь тыльной стороной и сжала его руку в своей. Подавшись назад, я склонила голову на его плечо. Спиной я чувствовала его сильную грудь. Опустив глаза вниз, но не голову, я положила его руку на бедро. Пальцы одной его руки медленно скользили вверх. Добравшись до груди, он плавно и резко сжал ее. Из моих полуоткрытых губ вырвался сдавленный стон. Прижавшись ледяными губами к моей шее, другой рукой незнакомец проскользнул к низу живота и между бедер, внутрь. Я моментально взмокла. Огненный огонь летел по венам и пульсировал все ниже и ниже, пока оргазмический стон не прорвался сквозь мое полупридушенное горло.
— Приходи ко мне. Я жду тебя. Я ждал тебя несколько веков. — Полухриплый с придыханием серебристый баритон звучал в моих ушах, а сладковатые запахи зефира, ванили и тления с примесью еще одного — сандала, кружили голову и дурманили в безумном полубреду…
Он исчез столь же внезапно, как и появился. И хоть я и видела лишь себя в отражении, его запахи, ощущение прикосновений и огонь в глубине моего лона доказывали, что он не был видением, что я не сошла с ума…
Надев ночную фланелевую рубашку, я свернулась калачиком на своей постели.
В четыре часа утра я уже была на ногах и передвигалась максимально бесшумно. Я собрала в дорожную сумку некоторые летние и зимние вещи; небольшой запас продуктов, которые не должны были скоро испортиться; документы, включая паспорт; билет на поезд; диплом; достаточное количество денег для того, чтобы прожить в гостинице какое-то время, пока не найду работу.
Я не взяла ничего из прошлого. Меня манило неизведанное будущее, поэтому все детские фотографии, подарки и открытки остались на том месте, где и лежали. Ну откуда мне было знать, что покидаю родной дом навечно? И что лет через сто, когда не будет в живых ни Сары, ни Томаса, и саму квартиру добросовестные риэлторы не смогут никому продать, я обнаружу эти самые открытки, покрытые толстым слоем пыли и паутины, подписанные с обратной стороны: «Моей дочке, Лоре, от мамы в ее шестой день рождения. 23.11.1993».
Оставив записку отцу прикрепленной на холодильнике, где просила понять меня и принять мой выбор, я без сожаления покинула родной дом в поисках приключений, которыми меня вскоре «наградила» Госпожа Судьба.
Пока же меня ждал Иллинойс и город, символизирующий полузабытый роман знаменитого треугольника: Вельмы Келли, Билли Флинна и Рокси Харт (Мюзикл «Чикаго». — примечание автора). Мой роковой и судьбоносный выбор пал на Чикаго.

@темы: Трансильвания: Воцарение Ночи 2016

12:44 

Глава 3 - Ночное rendez-vous с кошмаром

Ветром коснуться б румянца ланит, Уст целовать твоих пьяный фарфор, Море в груди моей буйной шумит, Волны уносят мой дух на Босфор.
ГЛАВА 3 — НОЧНОЕ RENDEZ-VOUS С КОШМАРОМ

Мертвые ходят быстро.

Иллинойс. Чикаго. Десять дней спустя.

Я раздраженно захлопнула ноутбук, на который ушла добрая часть родительских средств, взятых мной из дома, не потрудившись его выключить; закинула в мусорную корзину газету с незамысловатым названием «Работа сегодня» и, потирая висок, пытаясь избавиться от навязчивой мигрени, возникшей из-за нескончаемого просмотра веб-страниц в поисках работы, взглянула в окно гостиницы, которое выходило на бесконечное, теряющееся среди перекрестков шоссе, в глубокой задумчивости. А призадуматься действительно было над чем. Может, я была слишком требовательна к себе, но даже десять дней, которые не продвинули меня ни на шаг к цели, казались мне вечностью, а от заполненных резюме и поиска вакансий меня уже порядком тошнило. Слишком много денег было вложено в ноутбук, ставший моим единственным другом здесь, в километрах от дома, также немало средств уходило на проживание, оплату номера гостиницы, пропитание и такси. Деньги стремительно подходили к концу, а квалифицированный повар из Хартфорда никому не требовался, при всем том, что я просмотрела бесконечное количество раз все мыслимые и немыслимые сайты и газеты.
Модем интернета несколько раз вспыхнул зеленым и трагически погас. Соединение с сервером разорвано. Веб-страница недоступна.
— Давай же! — Я раздраженно вытащила его из гнезда, побарабанила пальцами по столу в задумчивости, подождала чуть больше, чем полминуты и вернула злополучное приспособление на место. Минимальное везение посреди остова полуразбитых надежд. Индикатор зажегся мерным зеленым светом, и модем восстановил соединение.
Я обновила страницу и снова оказалась на просторах сайта под весьма ироничным для меня после бесконечности, проведенной в поисках своего места в жизни, названием 'Работа найдется для каждого'. Я не удержалась от саркастической ремарки о том, что вакансий так много, что еще чуть-чуть, и придется стоять у шоссе с протянутой рукой. Но даже это не шло ни в какое сравнение с мыслью о том, что придется вернуться домой. Я вздрогнула всем телом… Снова оказаться в религиозном рабстве матери, в шорах ее убеждений, и по ее велению выйти замуж за Дэвида Теннанта… Нет, этому не бывать никогда! Лучше умереть от голода сейчас и здесь, в Чикаго, чем всю жизнь проживать в неволе в Хартфорде, или, как упоминал сам Теннант о планах матери на нас двоих, — в Бриджпорте.
Тем временем, не смотря на то, что навязчивая паника уже сдавила тугим кольцом мой затылок, внимание привлек заголовок, красовавшийся посреди страницы крупными витиеватыми стилем шрифта красными буквами.
'Психиатрическая Больница штата Иллинойс в городе Чикаго №14 в поисках повара для кухни. Зарплата по договоренности с руководством. Принимаются люди в возрасте от шестнадцати до сорока пяти лет. Образование строго высшее. Подробности по телефону 555-55-22'.
Не смея надеяться на чрезмерную удачу, я взяла в руки мобильный телефон.
Покинув родной город, я сменила и номер, но иногда ставила в телефон старую сим-карту, чтобы прочесть сообщения от Елены, увидеть оповещения о нескончаемых звонках от родителей и очистить историю входящих, с улыбкой прочесть смс-сообщения от отца, написанные с любовью и теплом. Каждый день он писал мне о том, что они с мамой не находят себе покоя, не имея возможности даже знать, в каком городе меня искать, умолял вернуться, и каждая его смс-ка оканчивалась постскриптумом 'С любовью. Папа'.
Зачем он разрывал мне сердце? Мне и без этого было нелегко осваиваться на новом месте, а он заставлял меня скучать по нему, по дому, страдать от угрызений совести, которыми я не должна была терзаться вовсе, учитывая отношение ко мне в семье. Я получила от него порядка двадцати сообщений, по два-три за каждый день, проведенный в Чикаго.
Отбросив в сторону печальные мысли, ухватившись за психиатрическую больницу, как за лучик последней надежды, я совершила вызов на номер '555-55-22'.
— Заведующий Психиатрической Больницы №14. Я Вас слушаю.
Голос мужчины оказался довольно приятным. Он ласкал слух.
— Здравствуйте. Меня зовут Лора Уилсон. Я прочла Ваше объявление в интернете о вакансии на должность повара. Около двух недель назад я закончила Институт Кулинарии в Хартфорде и получила диплом с отличием о высшем образовании. Я хотела бы поинтересоваться, есть ли у меня шанс быть принятой к Вам на работу?
На добрых секунд пятнадцать в трубке воцарилось молчание. Затем мужчина спросил на два тона ниже.
— Сколько Вам лет, Мисс Уилсон? По голосу слышу, что Вы еще очень молоды.
— Почти семнадцать. — Я почему-то смутилась.
На связи повис приглушенный вздох. — Вы еще так юны, Лора. Поищите себе другое место работы. Вы нам… — Заведующий выждал несколько томительных минут молчания. — Не подходите.
— Пожалуйста. — Мой голос своей надломленностью удивил даже меня саму. — Вы даже не представляете себе, как мне нужна эта работа, Мистер. Не отказывайте мне, умоляю! Мой дом остался в Хартфорде. Здесь, в Чикаго, я доживаю на свои последние деньги, мне некуда податься, нечем платить за проживание в гостинице. Если так и дальше пойдет, я окажусь на улице. Молю… Есть в Вас хоть капля человечности?..
На несколько минут в трубке снова воцарилось напряженное молчание, затем заведующий нарушил его каким-то грустным и обреченным голосом.
— Скажите мне, Мисс Уилсон, Вы умеете работать беспрекословно, выполнять поручения без колебаний и лишних вопросов? Настолько ли Вы безрассудны, чтобы в шестнадцать лет ставить свою жизнь под угрозу? Нам… — Секундная пауза. — Нужны работники всегда. Вопрос лишь в том, подходите ли Вы нам? Готовы ли Вы к этой работе?
— Я готова. Можете во мне не сомневаться.
— Будь по-вашему. Подъезжайте завтра с утра оформлять документы. После этого Вы сразу сможете приступить к исполнению своих обязанностей. Наш адрес легко найти на просторах интернета. Я буду ожидать Вас к восьми. Спец-одежду получите на месте. Не опаздывайте.
В трубке послышались короткие гудки. Я победно улыбнулась своему отражению в зеркале на стене. Долой рабство и унижения. Прощай, никчемная прошлая жизнь, больше я к тебе никогда не вернусь…

***

Психиатрическая Больница штата Иллинойс номером четырнадцать находилась всего в двадцати минутах от моей гостиницы. Поймав такси и заплатив водителю два доллара, я отчетливо назвала улицу и номер дома и склонила голову на дверное оконное стекло машины. Больница оказалась видна издалека. Высокое серое и оформленное в готическом стиле здание казалось бесконечным из салона такси. На небе сгустились темные зловещие тучи, словно предвещая беду, а здание всем своим видом отталкивало и упрашивало бежать прочь. Да вот только те, кому некуда бежать, не внемлют таким молчаливым советам и знакам, посланным судьбой. А они были. Странным оказалось уже то, что водитель высадил меня посреди шоссе, наотрез отказавшись подъезжать к воротам, сопроводив довольно странными речами свой отказ.
— Жалко тебя, девочка. Еще жизни не познала. А уже смерть. Она за тобой. Она облюбовала тебя и ждет удобного момента, чтобы запустить свои когти в твое горло. Береги себя.
Позже я обнаружила, что два доллара, которые я отдала водителю, таинственным образом оказались в кармане моих джинс, а такси, стоило мне отвернуться, чтобы окинуть больницу оценивающим взглядом, мистически и бесшумно исчезло с проезжей части так, будто бы его и не было вовсе.
Больница, на первый взгляд, казалось, была лишена всяких признаков жизни и существовала в каком-то полусне. Медперсонал в белом лениво перемещался по ветхим коридорам. Постройка просила всем своим видом обновления, но, видимо, властям города не было до этого никакого дела. Мимо меня медленно проскользил пожилой старик с полубезумным взглядом и неопрятными седыми, разметавшимися по его плечам волосами в темно-зеленой поношенной пижаме, и полуживая медсестра, спешно схватив его за руку, проводила в палату.
У самой двери он обернулся в мою сторону и улыбнулся дико и страшно.
— Смерть, девочка, здесь везде смерть. Мы обречены. Я обречен. Она обречена. — Старик пальцем указал на свою сопровождающую. — И ты теперь тоже.
Я изумленно взглянула на медсестру, и она нервно пожала плечами, тихо извинившись, вжав голову в плечи и подталкивая старика к двери.
— Пожалуйста. Мистер Уингфилд. Пройдите к себе.
— Мы все обречены. — Взвыл дедок, и лицо его исказила гримаса безумия…
Я зябко поежилась. Его глаза сильно испугали меня, но не мне было осуждать его за сумасшествие… Не прошло еще и месяца с тех пор, как я сама находилась на грани отчаяния и безумия. И пусть сейчас сон стабилизировался, кошмары на время отпустили из мертвого захвата, а лекарства, прописанные Ноланом работали, как часы, все же я понимала, что грань между нормальностью и психическим расстройством тонка, как паутина…
Не помню, как судьба привела меня к зоне рекреации. Я брела будто во сне, все еще не справившись с состоянием шока. Я была сбита с толку и речью водителя такси, и словами безумца. Оба они утверждали, что это место — Цитадель Зла, а я не могла с точностью утверждать, что им нельзя доверять. Больница давила атмосферой, всем своим видом и состоянием. Вдобавок к удручающей картине зарядил дождь, дополнив и без того серую картину небес еще несколькими оттенками серости. Больные сидели за столами в зоне отдыха, собирая паззлы и составляя из кубиков слова. Глубоко ушедшие в себя, психически разломанные, кто из них находился в межмирье, а кто уже и вовсе не принадлежал этому миру.
Пожилая старушка у окна считала листья на дереве, заглядывавшем сквозь полуоткрытые ставни.
— Пятьдесят шесть. Пятьдесят семь. Пятьдесят восемь. — Губы бормотали в полубреду, поминутно сбиваясь и начиная песню счета заново. Снова и снова.
Я присела на стул рядом с ней и попыталась завести разговор.
— Здравствуйте, Мисс. Меня зовут Лора. А как Ваше имя?
Больная посмотрела мне прямо в глаза, улыбнулась и, широко открыв рот, вдруг выкрикнула.
— Шестьдесят один!
Тогда я отдала себе отчет в том, что смотрела она не на меня, а скорее сквозь. Меня она просто не замечала.
— Можете не стараться и не тратить время. Она Вам не ответит. Миссис Спаркл здесь с тысяча девятьсот восемьдесят седьмого года. Она в таком состоянии с тех пор, как муж ее внучки в состоянии аффекта на ее глазах зарезал двух ее маленьких правнуков и свою собственную жену. Бедняжка не вынесла этого и сошла с ума. Теперь она где-то далеко. А чтобы успокоиться, она постоянно считает. Все, что попадается на глаза. Рассудок — хрупкая вещь, Мисс Уилсон. И эта вещь так легко ломается. Вряд ли Вы найдете повод не согласиться со мной…
— Не найду. — Я обернулась в сторону, как я уже поняла по знакомому тембру голоса, который изо всех сил отвергал мою кандидатуру на вакансию повара по телефону, заведующего больницей.
— Алан Стэнфилд. — Обладатель одного из самых приятных голосов этого мира протянул мне руку. Я спешно ее пожала.
— Полагаю, мое имя Вам знакомо и нет нужды представляться. — Я натянуто улыбнулась, разглядывая заведующего. Алан оказался голубоглазым шатеном, весьма приятным на внешность, высокого роста, (где-то сто восемьдесят пять) и крепкого телосложения. Во время телефонного разговора, как оказалось, я нарисовала в воображении образ, практически идентичный его настоящей внешности. Разве что не сумела предугадать, что заведующий носит очки.
— Теперь Вы видите, с чем нам приходится иметь дело ежедневно. — С нажимом произнес он. — Просто я хочу, чтобы Вы поняли, что работать здесь — не развлечение, а тяжелый физический труд. Вы еще не передумали?
— Быть может, внешность моя обманчива, и я произвожу впечатление глупой провинциальной инфантильной девицы, но смею Вас уверить, что первое впечатление практически никогда не бывает правдивым. Я не из тех, кто отказывается от своих слов. Любая работа сопряжена с трудностями. Я готова их преодолевать.
На мгновение лицо его помрачнело, затем он попытался выдавить подобие улыбки.
— Что ж, тогда пройдемте в мой кабинет.
Процедура оформления документов не заняла много времени, и, несколько раз оставив свою подпись, я получила спец-одежду — накрахмаленный белый халат чуть выше колена. Покинув кабинет Стэнфилда, я вышла в холл, дабы приступить к своим должностным обязанностям.
Психиатрическая Больница штата Иллинойс в городе Чикаго №14 растянулась на четыре этажа, не смотря на то, что казалась бесконечностью из окна такси. Около семидесяти палат, две зоны рекреации, столовая для медицинского персонала, процедурные…
К моему неприятному удивлению, повар в штате больницы уже числился, так что моей обязанностью назначили разнесение по палатам завтраков, обедов и ужинов, уделяя особенное внимание тяжело больным пациентам. Но вскоре я перестала злиться из-за наличия повара. Пожилой низкорослый и усатый мужчина по имени Мистер Браун оказался таким радушным и открытым человеком, настоящим солнцем этого мрачного заведения, всегда готовым оказать помощь своей неловкой и маленькой помощнице, что уже в первый день мне посчастливилось обрести хорошего друга.
Зарплата моя, в конечном итоге, должна была составить достаточно неплохую сумму, чтобы жить и выживать в мире без родителей, поэтому пока переживать ни о чем не стоило.

***

С рассветом пришел и второй день работы. Двадцать второе мая две тысячи четвертого года. О, поверьте, этот день мне уже не забыть никогда. После консилиума Мистер Стэнфилд вручил мне меню для пациентов с подробными инструкциями, в какую палату в какое время суток какую пищу я должна была относить. Около получаса, пока вся больница замерла на время сна, я внимательно изучала и запоминала его…
Пока кое-что в меню не показалось мне лишенным смысла настолько, что я отказалась понимать и принимать. Мне было известно, что все семьдесят палат были заняты. В больнице не было свободных мест. И все же…
Напротив номеров шестьдесят шесть, шестьдесят пять, пятьдесят девять, пятьдесят семь, пятьдесят четыре и пятьдесят два в списке стояли прочерки. Все эти палаты располагались на последнем, четвертом этаже больницы, и пациенты четвертого этажа, по всей видимости, все время существования больницы питались святым духом.
— Нонсенс. — Подумалось мне, пока я входила в кабинет Алана Стэнфилда.
— Присаживайтесь, Мисс Уилсон. — Заведующий жестом указал мне на кресло возле стола напротив себя.
— Спасибо, Мистер Стэнфилд, за заботу, я себя комфортно чувствую. В отличие от пациентов четвертого этажа. В меню допущена ошибка. Неужели, если человек психически болен и не отдает себе отчета, в каком мире пребывает, у Вас есть право лишать его пищи и экономить бюджет больницы? А, может быть, блаженным места сего не достается пищи, чтобы Вы во главе персонала имели возможность набивать свой желудок вторыми завтраками? Любопытно, что бы на это сказали власти. Интересно, как Вам сейчас вообще хватает смелости смотреть мне в глаза, зная, что Вы ущемляете права несчастных больных, которых поклялись спасать…
В глазах моих пылал яростный огонь. Я готова была отстаивать свои убеждения до победного конца, ибо то, чему я стала свидетелем, не по людским законам, не по законам гуманности. Такого не должно было случиться ни в одном цивилизованном обществе.
Убийца в белом халате. Вот кем мне сейчас представлялся заведующий Психиатрической Больницы № 14.
Лицо Алана исказила злобная гримаса. Закрыв глаза, он совершил глубокий вдох, вероятно, сосчитал до десяти и медленно приподнялся с кресла. Возвышаясь надо мной подобно рокочущему вулкану, готовому к извержению в любой момент, он процедил сквозь зубы. Его голос, тихий, но звенящий, таил в себе скрытую угрозу, и я, не отдавая себе в том отчета, вжала голову в плечи, словно приготовившись к удару.
— Разве Вы не поставили подпись добровольно, Мисс Уилсон? О чем я Вас предупреждал, когда мы с Вами беседовали по телефону? Что Вы должны работать беспрекословно, выполнять поручения без колебаний и лишних вопросов и стараться держать рот на замке в течение рабочего дня. Вам было дано поручение? Извольте его исполнять по выданной Вам инструкции. Можете быть свободны, Мисс Уилсон. Если посмеете ослушаться и подняться на четвертый этаж, посетить хотя бы одну из палат с прочерками, будете немедленно уволены… — И уже на полтона тише он добавил. — Разумеется, если, конечно, останетесь живы.
Я не сдвинулась с места, все еще испепеляя его взглядом и нервно сжимая руки в кулаки. Он поднял на меня глаза и посмотрел из-под очков, словно спрашивая 'ты еще тут?', а затем с нажимом и сталью в голосе произнес. — Можете быть свободны, Мисс Уилсон.
Я вышла, не постеснявшись хлопнуть дверью кабинета заведующего. Он опустился до нелепых угроз. Как никчемно с его стороны. Пережив тиранию матери и сбежав от нее, пережив порядка тридцати кошмаров и выпутавшись из них, мне стал настолько неведом страх, что меня уже начинал подстегивать поиск ответа на вопрос, чем он вообще планировал напугать меня.
На время тихого часа я прилегла на кровать Мистера Уингфилда, который, вероятно, был вызван на процедуры, и сон ненадолго сморил меня. Пригладив растрепанные волосы, полчаса спустя, я вышла в холл, услышав, как кто-то вскрикнул. Весь медперсонал собрался в коридоре, ожесточенно жестикулируя и разговаривая на повышенных тонах. Краем глаза я увидела каталку, накрытую простыней, вокруг которой столпились медсестры во главе со Стэнфилдом. Я оказалась в самом эпицентре событий. Пару раз меня даже чуть не сбили с ног. Идеально белая простыня, которой был накрыт лежавший в каталке, насквозь пропиталась кровью. Заведующий прожег провожатую Мистера Уингфилда яростным взглядом и сквозь зубы прошипел.
— Как? Что случилось?
Медсестры переглянулись, дабы удостовериться, что никто из пациентов их не слышит и тихо произнесли в один голос. — Mortuus.
— Увозите. — Лицо заведующего помрачнело.
Я подбежала к нему.
— Что произошло? Кто пострадал?
Стэнфилд смерил меня пронзительным взглядом, словно решая, заслуживаю я знать правду или нет, затем тихо и коротко произнес. — Старик Уингфилд. Несчастный случай. Эта больница просто разваливается на части. Здесь нельзя больше оставаться.
Он лгал. И я знала об этом. И он знал, что я знаю. Видел это в моих глазах. Тем не менее отчаянно цеплялся за свою ложь.
В двух вещах я была уверена абсолютно точно. Во-первых, старика, который еще вчера предупреждал об опасности, сгубил не несчастный случай. Да, разумеется, больница пребывала не в лучшем состоянии, но и не в настолько плохом, как утверждал Стэнфилд. И, хотя, штукатурка облезла и осыпалась, сама клиника еще держалась крепко. А, во-вторых, Мистер Уингфилд не был сумасшедшим. Стены этого здания были пропитаны злом, которое угрожало каждому, кто здесь находился. В сознании всплыл отрывок из телефонного разговора с заведующим.
— Нам нужны работники всегда.
Разумеется, поток бесконечный. Если каждый день кто-то будет умирать.
Еще один вопрос оставался без ответа. Что медсестры подразумевали под словом 'mortuus'? Я достаточно разбиралась в языках и понимала, что 'mortuus' на латыни — аналог французского слова 'morte'. Смерть. Или мертвый.
С первого взгляда становилось ясно, что лежавший на каталке был мертв, так почему медсестры с таким опасением переглядывались? Почему следили за тем, чтобы их никто не услышал? Они ведь говорили очевидное? Или все же нет?.. А, быть может, в слово 'мертвый' вкладывалось иное значение? Я была сбита с толку.
После происшествия часть персонала была освобождена от работы, включая меня. Я слонялась из угла в угол, не находя себе применение. Возвращаться в гостиницу не было никакого желания, платить за ночь дополнительного проживания тоже, поэтому я осталась на ночное дежурство. Пролистав несколько карт пациентов медленно и лениво, я сложила их в ровную стопку на столе в ординаторской и опустила голову на сплетенные пальцы рук…
Из-за пережитого стресса я отключилась надолго и пришла в себя, когда больница уже опустела.
Я потерла глаза, окончательно проснувшись. На глаза мне попалось злополучное меню, которое оказалось на столе прямо у меня под рукой, вызвавшее днем бурный ажиотаж. Цифры на листе бумаги не давали мне покоя. Шестьдесят шесть, шестьдесят пять, пятьдесят девять, пятьдесят семь, пятьдесят четыре и пятьдесят два…
Ночь вступала в свои права. Путь на четвертый этаж мне был заказан приказом заведующего больницы. Но кто будет следить за исполнением приказа, если Алан Стэнфилд уже наверняка мирно спит в своей постели, а единственным, кто остался здесь на ночь кроме меня, был наш охранник, Мистер Коулман?..
Цифры завораживали меня, притягивали… Но они были не единственной причиной, по которой я решила выполнить то, что задумала. Помимо загадочной тайны, которая просила ее разгадать, я для себя решила, что сегодня рискну всем, но узнаю, что за чертовщина творится в больнице. И пусть это может кончиться для меня плохо, быть может, и Алан Стэнфилд не напрасно предупреждал об опасности, но у Лоры Уилсон с детства в характере был один пунктик. Если появилась навязчивая идея — претвори ее в жизнь, иначе не сможешь спокойно спать.
Одернув на себе белый халат чуть выше колена и поправив волосы, забранные в спиральный пучок, я зажала в правой руке меню и вышла в коридор. Тишина стояла мертвая, ни единым звуком не нарушаемая. Неясным мерцанием с потолка подмигивала люминесцентная лампа. Стук моих каблуков по мраморному полу раздавался по всему коридору. Эдакое сердце больницы забилось посреди ночи. Мистер Коулман пребывал в сладкой дреме, положив руки под голову и тихонько посапывая.
— Типичный русский богатырь. Хоть чем бей, теперь до рассвета не разбудишь. — Подумалось мне.
Ординаторская находилась на втором этаже. Я вышла на лестницу и, пролетев два пролета вниз, торопливо отстучав каблуками ритм по ступеням, толкнула дверь в столовую. В воздухе повис запах кислых щей. Поморщившись и отогнав пару назойливых мух, я подошла к плите. В огромной кастрюле, наверняка не меньше, чем в половину моего роста, лежало картофельное пюре, которое готовил Мистер Браун с утра. Я включила плиту и невероятным усилием передвинула кастрюлю на нагревающуюся конфорку. Мысль о воплощении плана заставляла мою кожу покрываться мурашками, а дух — воспрянуть на совершение авантюрных приключений. Руки заметно дрожали, а дыхание стало тяжелым и прерывистым. Появиться в одной из палат просто так я не могла. Нужен был повод. Даже если там содержат самых буйных психопатов, вид и запах теплой еды должен удержать их от того, чтобы в один прыжок сломать мне шею. Положив разогретое пюре в тарелки, добавив по несколько кусочков жареной рыбы с тимьяном в каждую, я окинула взглядом меню, оставленное на столе.
Цифры за это время будто бы выросли и выгнулись на бумаге рельефом. Шестьдесят шесть, шестьдесят пять, пятьдесят девять, пятьдесят семь, пятьдесят четыре, пятьдесят два.
— Ну что же, Лора. — Нервно улыбнулась я самой себе. — Начнем с шестьдесят шестой. Страшнее уже не будет.
Меня не впечатлял мистицизм, которым окутывал Алан Стэнфилд и его приближенные то, что творилось в больнице, не пугала таинственность, с которой он говорил о четвертом этаже. И сегодня я узнаю, что здесь творится. Не сегодня. А прямо сейчас…
С трудом маневрируя с подносом на каблуках, я поднялась на четвертый этаж.
Двери в палаты в больнице на всех этажах были приоткрыты. На всех, кроме этого. Я дернула ручку двери палаты номер пятьдесят два, затем — пятьдесят четыре. Они оказались заперты, что было, действительно, странно, учитывая, что ни одна из палат не пустовала. Углы коридора затянулись паутиной, а люминесцентные лампы на этаже едва мерцали. И, если, на первый взгляд, мне показалось, что «жилые» этажи больницы находились в запустении, то дать определение хаосу, который творился здесь, я просто не могла. Штукатурка отошла от стен, на полу, среди мусора и паутины, валялись шприцы, пинцеты. При столь скудном освещении я все же рассмотрела и маленькую куклу с темными вьющимися волосами. Она лежала, широко раскинув руки, и смотрела на меня своими широко открытыми черными глазами-пуговицами. От этого взгляда мороз прошелся по коже, и я носком туфли откинула мерзость в угол. Надо напомнить себе все-таки сообщить властям города о состоянии больницы. Конечно, если я переживу эту ночь. Коридор подходил к концу. Осталась последняя палата, в которую я и собиралась изначально. Шестьдесят шесть. Сердце пропустило два удара. Я коснулась ладонью латунной ручки, затем крепко сжала ее в руке, и, наконец, легонечко толкнула дверь внутрь. Она не замедлила отвориться, со зловещим и мистическим скрипом приглашая войти внутрь…
Сырость, затхлость и тление моментально сбили с толку, ранив все органы чувств так, что я едва не задохнулась. Я совершила один неверный шаг, затем — второй, исключительно по инерции, и стоило этому произойти, дверь тут же захлопнулась за моей спиной. Путь к отступлению был отрезан. Я застряла здесь навечно. И слово 'навечно' перестало быть метафорой, едва мне стоило поглядеть под ноги…
На полу, на темно-желтом, старом линолеуме в черную полоску, у самого входа, среди паутины, в пыли, покоились тела. Около десятка мертвых тел. От них исходило такое зловоние, что этот запах, казалось, проникал до основания костей и в голову, разъедая слизистую оболочку носа. На удивление, тучи из насекомых в воздухе над трупами не оказалось…
Смерть посетила усопших в разное время. У каждого трупа был свой собственный срок давности. На двух маленьких, рассыпавшихся в труху скелетиках возлежали полуразложившиеся мужчина и женщина. Кровь на горле старика, завершившего ужасающую пирамиду, став ее верхушкой, только застыла, и две капли стекли по горлу к груди. Все жертвы были одеты в уже знакомые мне темно-зеленые пижамы. Одежда пациентов четырнадцатой Психиатрической Больницы штата Иллинойс. Глаза несчастных убиенных, еще не истлевших до состояния скелетов, закатились так, что остались видны только белки. Их шеи были безжалостно разорваны. На молочно-белых искаженных посмертно лицах застыло выражение немого ужаса.
Я не владела собой. На мгновение дух будто покинул мое тело, и поднос выпал из дрожавших крупной дрожью рук. Целую вечность он приземлялся, прежде, чем посуда с пюре разлетелась вдребезги на осколки.
Дышать стало трудно. Я подняла голову вверх. Со всех стен на меня взирали кресты и распятия. Некоторые из них висели вниз головой. На оконной раме тоже обнаружилось одно.
С трудом переводя дыхание, приложив ладонь ко лбу и опустив голову, я, наконец, заметила того, кто лежал на кровати, облокотившись на ее край и разглядывая меня так пристально, как хищник смотрит на жертву. Да. Теперь мне довелось рассмотреть его. Мужчине, ростом около ста девяноста пяти, на вид можно было дать не больше сорока-сорока пяти лет. Он был облачен в черную рубашку, черные брюки-галифе, заправленные в высокие сапоги до колена длиной и черный плащ, а длинные цвета воронова крыла волосы его были собраны в конский хвост. В левом ухе поблескивала золотая серьга. Тонкие губы искривились в порочной и злобной усмешке. Темные пряди волос спадали на невероятно красивый и будто высеченный из мрамора, остроносый профиль. Его порочную красоту породила сама Преисподняя: его широкую грудь, сильные плечи и пламя из адской бездны в черных, как сама ночь, глазах. Я дернулась, как муха, попавшая в сети паука, силой заставив себя оторваться от этих гипнотических злобных глаз. Столько безумных ночей в муках кошмара они меня истязали. Эти глаза невозможно было не узнать. Они сводили с ума и лишали ясных мыслей. Усилием воли я выдернула сама себя из состояния транса, и, резко развернувшись к мужчине спиной, дернула спасительную ручку двери. Тщетно. Дверь оказалась заперта, будто бы я и не попала несколько минут назад сюда именно через нее. Пламя окутало меня с головы до ног. В солнечном сплетении стало душно и тошно. Тугое кольцо боли сдавило череп.
— Кто-нибудь! На помощь! Помогите! Умоляю!
Я бешено молотила руками по двери, истошно крича, пока голос не охрип. На минуту я закрыла глаза, чтобы отвлечься от боли, разорвавшей все мое тело. Мягкий шелк оперения касался моих глаз и щек. Ленты из вороньих крыльев. Резко и отрывисто ударив меня по щекам, наваждение исчезло. Послышался его голос. Холодный, отражавшийся от стен эхом в моей груди и насмешливый.
— Бабочка только залетела на огонек и уже пытается сбежать? Хоть сбей руки до крови, тебя отсюда никто не услышит. И никто не спасет. Бабочка боится, что ее тоненькие крылышки сломают, а пыльцу сотрут грубым движением властной руки. Лора, Лора, почему ты до сих пор боишься? После всего, через что мы прошли?
— Мы? О чем Вы говорите? — Тяжело дыша и держась за голову, безжалостно разбитую взрывом мигрени, дрожащими руками, я обернулась в его сторону. Голос хрипел. Каждое слово вырывалось из груди с жаром и болью, словно оставляя в ней ожоги.
— Признаюсь, не ожидал, что человеческий рассудок — такая хрупкая материя. И любое вмешательство в него вызывает адскую головную боль. Прости меня, милая.
Злобная усмешка на его лице свидетельствовала о том, что он и не думал извиняться. Весь этот разговор напоминал дешевую театральную постановку с марионетками.
— А в конце пьесы кукле сломают шею. — Как-то некстати подумалось мне.
Я ничего не ответила, и он продолжил. Играет, как кошка с мышью. Зачем убивать быстро, когда жертва итак никуда не денется.
— Признайся уже самой себе. — Чарующий баритон шептал хрипло и прерывисто у меня в голове, пока я неистово пыталась сломать ручку двери и хоть как-то вырвать себе путь к свободе. От него кружилась голова, и сдавливало сердце. Воздух в легких кончился, и даже стоять на дрожащих ногах стало трудно.
— Давай же! Давай! — Я тщетно умоляла дверь хоть немного податься.
— Ты бежишь не от меня, а от самой себя. Эти сны, которые, на самом деле, наше прошлое, недоступное твоей памяти по ряду причин, пугали тебя и доводили до нервных срывов, потому что ты боишься. Но не меня, а самой себя. Ты боишься почувствовать. Боишься бездны, в которую проваливаешься, когда начинаешь испытывать ко мне чувства, боишься огненной лавины, которая уничтожит и перечеркнет всю твою прежнюю жизнь. А за нее ты отчаянно цепляешься, потому что тебя очень долго учили тому, что есть добро, а что зло. Порочные страсти - зло. Испытывать нечто, что люди не принимают - зло. А это шоры, за которые ты сама винишь свою мать. Прекрати бежать от себя, Лора. Прими себя такой, какая ты есть. Когда ты это сделаешь, ты поймешь то, чего сейчас не понимаешь. Только со мной ты можешь стать самой собой. Не притворяться, не скрывать свои чувства, не лгать, не надевать маски добродушия и любви к людям. Ты ненавидишь их не меньше моего. И единственное место, где ты сейчас хочешь быть, это не там, снаружи, в мире жалких и никчемных людишек. Ты хочешь быть здесь. — Рука кошмара моих ночей мягко и нежно прошлась по подушке, лежавшей рядом с ним. Ногти, удлинившиеся и превратившиеся в острые когти, располосовали наволочку.
Тяжело дыша, я оперлась спиной на стену. Все равно пути к отступлению были закрыты. Моя рука легла на горло. Каждый вздох был невыносим. Я будто огонь вдыхала. Он летел по венам, задевая каждый нерв, конвульсирующий в теле и заставляющий выгибаться руки и дрожать всем естеством.
— Выпустите или убейте. Прекратите истязать. Если отпустите, я сделаю вид, что не видела всего этого. — Я кивнула на пирамиду из мертвых тел. По щекам стекали слезы от возникшего кома в области солнечного сплетения, который разрастался, от которого тошнило так, что слезная жидкость выступала сама собой. Лицо моментально высыхало от лихорадки, которая подавила меня, согнула в дугу.
Теперь стало ясно, почему медсестры употребили в разговоре слово 'mortuus'. Их страхи здесь, наконец, обретали смысл. Мертвый, пьющий кровь, вампир.
Психиатрическая лечебница оказалась лишь прикрытием для другого грандиозного проекта. Здание, по крайней мере, весь четвертый этаж, стало тюрьмой для заключения в нем созданий вроде моего мучителя. Монстров и чудовищ. Вот о какой страшной тайне говорили вполголоса, вот чего боялись медсестры и пациенты… Все стены здания, действительно, оказались пропитаны злом. Жаль, что об этой тайне не узнает мир. К утру я стану еще одним кирпичиком в пирамиде смерти на полу.
— Я вернусь домой. Никто о Вас не узнает. Ни власти, ни полиция.
Вампир только усмехнулся. — К мамочке потянуло, м? Колени уже зажили после поклонов Боженьке? А, нет, постой. Как же я мог забыть. Наверное, к любимому Дэвиду вернуться хочется. Разделить с ним каждую ночь, завести семью, родить несколько рыжих чертей и до конца жизни посещать Мистера Нолана, жалуясь на ужасные кошмары обо мне. Такие ужасные, что ты горишь. Горишь, еще не приблизившись ко мне. Ты никого не обманешь. Ни меня, ни даже своего психоаналитика. В чем-то я даже апплодировал ему, стоя. Властный доминант из кошмара, действительно, стал намного важнее реальных отношений. Да и разве же это были бы отношения? Ты — умная, начитанная и образованная девушка, Лора. А те, кто окружают тебя, не ровня тебе. Тебе даже поговорить не с кем, потому что все эти мальчишки — ограниченные болваны. Ты заслуживаешь большего… Потом же этот напыщенный кретин подорвал всю свою репутацию в моих глазах. Сначала он начал говорить о каких-то мальчиках, не имея ни малейшего представления о сознании твоей перерождающейся души, разбитой вдребезги и от века к веку хранившей верность только одному мужчине - мне. Следом, Нолан и вовсе превратился в циркового клоуна. 'Не имеет значения, как сильно Вы желаете его — его нет.' Он сказал, что меня нет. Проводя время в заточении, мне, действительно, иногда казалось, что меня уже нет. Но не до такой же степени, чтобы поверить в то, что меня не существует… К слову сказать, пожалуй, здесь, на самом деле, стало слишком жарко, не находишь? Как насчет того, чтобы немного остудить невыносимую лихорадку?
Он все еще улыбался, а принуждение, которое я не могла побороть, уже завладело моим рассудком, проникнув в мою голову, подобно маленькому паразиту с острыми зубами-иглами, впивающимися в ткани мозга. Не отдавая себе отчета в том, я начала медленно расстегивать накрахмаленный белый халат. Пуговицу за пуговицей. Завершив начатое, я отбросила его к ногам, оставшись в одном кружевном черном нижнем белье. Бледная кожа покрылась пурпурными пятнами. Я опустила глаза.
— Что Вы делаете? — Мои зубы стучали, а кровь ударила в голову, разбиваясь пульсом в каждой клетке тела.
— Просто хочу на тебя посмотреть… Как я и запомнил. Идеальна. — Его и без того темные глаза потемнели еще больше. Да, он был монстром вне всякого сомнения, но при всем этом он все еще оставался мужчиной. Магия влечения работала на нем практически так же сильно, как и на мне. Только он не боялся в отличие от меня… — А попутно решаю твои психологические проблемы, девочка. Не борись с основным инстинктом. Это природа. Никакой силе духа не справиться с ней. Что же насчет дома. Ты им не то место называешь. Твой дом — это мой замок. Твой дом — это мой мир, который я отдам тебе в руки. Вместе с короной.
— Но почему? — Только и выдавила я из себя.
— Потому что… — В мгновение ока он оказался рядом и оперся руками на стену за моей спиной, заставив меня вжаться в нее, чтобы не почувствовать соприкосновение с его телом. Он выдыхал мне в висок каждое слово, пока я отвернулась к стене, пытаясь проглотить душащий меня комок в солнечном сплетении. — Ты — реинкарнация моей погибшей шесть веков назад жены. И я вернулся из смерти, чтобы дождаться тебя. Ради тебя я проклял Бога и всех святых. Ради тебя я стал чудовищем, которого ты теперь боишься.
Он распустил мои волосы резким рывком, и они рассыпались по моим плечам.
— Глупая. — Он смотрел мне в глаза, коснувшись моей щеки своей холодной, как снег ладонью. — Стоило бежать столько времени, когда можно было принять меня и стать счастливой навечно?
— Что ты хочешь услышать? Да, я боюсь тебя, но не монстра внутри тебя, а оболочку, которую вижу собственными глазами! Боюсь себя, боюсь терять опору и землю под ногами! А ведь это происходит каждый раз, как только я тебя вижу. Я боюсь твоей вечности. Боюсь нести ответственность за эту любовь целую вечность, потому что чувствую и знаю, что меньше, чем через вечность, мне не выпутаться, если я приму тебя. Если я приму себя такой, какая есть. Сводимой с ума ужасом моих ночей. Я боюсь снова и снова ощущать то, что меня поглощает, поэтому я боюсь тебя. И каждого видения, связанного с тобой. Я боюсь тебя видеть. Потому что каждый взгляд возвращает меня к мысли о том, что ты — жуткая, порочная, но все-таки моя Вселенная… Мать говорила, что ты — исчадие ада, сын Сатаны… Это правда? — Я уже не отводила взгляд. Бесполезно, когда липкие сети паутины окутали настолько, что в этом сладком сиропе ты просто засыпаешь, погружаешься в вечный сон, не в силах лететь прочь.
— А это имеет значение, если я — твоя судьба? — Он склонил голову к моей шее и коснулся ее ледяными губами. Пульс бился все быстрее, отстукивая в голове 'Пляску смерти' Сен-Санса.
— И не введи нас в искушение, но избавь нас от лукавого. — Все еще сопротивляясь, мои губы шептали молитву.
— А ты не сдаешься так просто, да? — Он усмехнулся, покусывая мою шею и сжимая мои дрожащие руки в своих. — Противишься каждому импульсу. Слушай крик своего тела. Слушай Симфонию Безумия Грига. Она тебе понравится. Войди со мной в пещеру горного короля…
— Я ненавижу тебя. Ты растлил меня. Из-за тебя я повисла на грани жизни и смерти. Столько ночей в кошмарах… Ты пытал меня без зазрения совести.
— Я прожил половину тысячелетия. Я продал совесть за богатство и власть. Я продал за бессмертие все человеческое.
Его руки легли мне на бедра. Еще полминуты я смотрела на него, и сил к сопротивлению во мне просто не осталось. Он развернул меня в противоположную сторону. Целуя в шею, он подталкивал меня в сторону своей кровати. Я отпихнула носком туфли с дороги руку одного из убиенных вампиром, и, борясь с застежками плаща кошмара всех моих ночей, опустилась на его кровать.
— Он ввел ее во искушение, и ей нравилось это. — Звенел в голове голос матери. И пусть она сотню раз была права, пусть я легко стала продажной девкой сил зла, я уже ни о чем не жалела. Его поцелуи причиняли мне боль, лишали меня моей непорочности, потому что в сплетении наших языков, я чувствовала горький привкус ада во рту. Ваниль, зефир, сандал и тление… Ловким движением левой руки, он расстегнул лифчик, а я ногой обвила его за талию, пока его рука поглаживала мое бедро, постепенно лишая меня последнего оставшегося на мне белья. Я вытянулась в струну и открыла ему шею, поигрывая пальцами с пряжкой брюк, жадно влезая под ткань его исподнего, уже расстегнув рубашку и оставив дорожку из поцелуев на сильной и холодной груди. Он не спрашивал ни разрешения, ни приглашения. Из-под верхней губы его показались два острых клыка. Через мгновение они пронзили нежную кожу моего горла, отыскав яремную вену. Эйфория ударила в голову…
Он коснулся пальцами моей нижней губы. Он сочетал нежность и грубость так искусно, что у меня не осталось воли, не осталось меня ни в одном из смыслов. Вся обратившись в чувственное ощущение, я раздвинула ноги. Он вошел в меня, он пил мою кровь из каждой венки на теле: из рук, ног, живота, груди. Ферменты его слюны оказывали обезболивающее и заживляющее воздействие. Но шрамы оставались. После насильственных действий они не могли не остаться, но в тот миг мне не было до них никакого дела. Я стонала от боли, которую порождали вновь и вновь вспарываемые клыками вены, и похоти.
Он провел правой рукой, на которой красовался массивный перстень с изображением дракона, под ямочкой на шее, из которой струилась кровь; затем я почувствовала прикосновение к горлу ледяного языка, слизывающего кровь. — Шрамы останутся, как подарок, чтобы ты помнила обо мне…
— Владислав. — Прошептала я, запрокинув голову. — Ты — проклятие мое…
Он погрузил клыки в вену на запястьи. Тошнотворный кровавый привкус железа на языке и сандаловый запах его парфюма - все, что я могла сейчас ощущать. Омерзительно… Эйфория… Наши тела, словно клубок змей, свились в одно и двигались слаженно, в унисон. Живое к мертвому. Так начиналась любая вечность. Я вспомнила имена всех Богов, дойдя до пика. Сминая простыни в оргазмических конвульсиях, я рыдала и стонала его по имени. Я молила не отворачиваться. Все, что я хотела видеть в этот миг; все, чем жила сейчас, было его лицо…
Позже, отдохнув несколько мгновений, пока он еще держал меня в объятиях, в то время, как жар и нервный тремор покидали мое тело, сменяясь покоем и отдыхом после бесконечных мук, он уговорил меня снять распятия со стен и окон и выбросить их в открытые ставни. Сейчас я ради него сделала бы что угодно. Даже вошла бы в пещеру горного короля…
Я покинула место заключения моего кошмара, не оглядываясь, и успела сделать буквально пару шагов. Из дверей палаты шестьдесят пять показалось омерзительное существо змеиной породы. Все тело его было покрыто зеленой чешуей, а голову венчали отростки оранжевого цвета. Я оказалась зажата между стеной и трехметровой змеей, которая открыла свою пасть надо мной. Приготовившись к неминуемой смерти от чудовищной твари, в существование которой не поверила бы еще вчера, я зажмурилась в тот момент, когда дверь шестьдесят шестой палаты отворилась. Повеяло холодом. На пороге стоял граф Владислав Дракула. Не миф, не легенда. Реальность.
Он что-то произнес на латыни, и существо, склонив голову и издав пару трелей шипения, скрылось за дверью своего обиталища.
Кошмар каждого из моих снов улыбнулся и подмигнул мне. — Если захочешь, эта ночь станет одной из тысячи подобных. Возвращайся, Лора. Не имеет значения, сколько времени тебе понадобится, чтобы принять решение. И меня. Я буду ждать…
Пришла в себя я уже в душе номера гостиницы. Под струями воды я, наконец, рассмотрела, что он сотворил со мной. Кровоподтеки, синяки, рубцы в виде полумесяцев по всему телу.
— Господи, что я позволила с собой сотворить?..
Состояние эйфории покинуло. Боль вернулась во всей ее ужасающей и разрушающей ипостаси. Болел каждый участок тела, словно поры кожи искололи и заполонили ядом. Каждый нерв в моем теле сходил с ума от боли. Панический ужас и запах тления забили легкие. Тление исходило от меня, висело в воздухе. Кажется, я начинала разлагаться изнутри. Я села на край ванной, положила подбородок на согнутые колени и обвила их руками. Сил даже на то, чтобы расплакаться, уже, увы, не осталось.

@темы: Трансильвания: Воцарение Ночи 2016

12:46 

Глава 4 - Дом, милый дом

Ветром коснуться б румянца ланит, Уст целовать твоих пьяный фарфор, Море в груди моей буйной шумит, Волны уносят мой дух на Босфор.
ГЛАВА 4 - ДОМ, МИЛЫЙ ДОМ

Мир грез, жди меня, я в пути.

Меня разбудил приступ головной боли за несколько часов до будильника. Сев на кровати, сдавив руками затылок и поморщившись, я задумалась. Как я попала в гостиницу, если оставалась на ночное дежурство?..
Постепенно события вчерашней ночи начали всплывать одно за другим. Дерзкая вылазка на четвертый этаж назло Стэнфилду, обескровленные тела, он, ночь с ним…
— Дерьмо. — Я громко выругалась вслух.
Посреди ночи девица выбегает из психушки в крови, шрамах, с диким взглядом, в состоянии дурмана. Кто, черт возьми, взял на себя ответственность посадить такую в такси и довезти до гостиницы? С кем остаток ночи провели пациенты, если в больнице оставались только я и охранник — Мистер Коулман? Вашу ж Машу… Я дала обещание, что согласна на ответственную работу. На меня возложили надежды и чаяния. На меня оставили всю больницу. И что я сделала? Я подвела их всех. А что я сделала еще? Нечто гораздо более преступное, нежели взвалить ответственность за больных на плечи охранника. Я выпустила древнее зло, уничтожавшее людей. Пациентов этой больницы. Я сняла распятия — единственное, что сдерживало его силы, и выбросила в окно. Какой хаос должен был воцариться за ночь, если голодавший неизвестно сколько дней, месяцев, лет вампир обрел свободу? Да чтоб меня! Встав с кровати, я пару раз стукнулась лбом о стену. Вены горели. Зудело, чесалось и болело все тело. А в голове звучал его приторный хрипловатый и невыносимо сексуальный голос.
— Шрамы останутся, как подарок, чтобы ты помнила обо мне…
Нет мне прощения. Тьфу, Боже мой, о чем я вообще думаю?.. А я думала о нем. И не могла остановиться. События прошлой ночи так врезались в память, что их было не вычистить, не отскоблить даже с порошком. И, пожалуй, с порошком их оттирать было бы уместно. Ибо так грязно и омерзительно до сегодняшнего дня я себя еще никогда не чувствовала. Надо прополоскать рот, ибо целоваться с мертвецом — действие за гранью всех допустимых норм. А дать ему доступ к своему телу… Боже, как я могла так пасть… Я с горечью посмотрела на себя в зеркало.
— Поверь мне, солнышко, это еще не предел. Ты бы и ниже пала, предоставилась бы только возможность. — Прошептало с хрипотцой подсознание. И почему даже у моего подсознания его голос?
— А есть куда ниже? — Скептически и укоризненно спросила я у отражения.
Слава Богу, оно ничего не ответило. Да и что тут ответишь? Я нарушила обещание, данное мной заведующему, подвергла опасности жизни вверенных мне больных, оставила больницу в то время, когда требовалось мое присутствие. В своем лице я видела предательницу рода людского, потому что дала свободу демону, насытив своей плотью и кровью, которого, быть может, годами удерживали в заточении, чтобы спасти от него людей. Я клялась, что надежна… И я не лгала. Не в моем характере было поступать безответственно. Но все же я так поступила. Хоть и впервые. И ради чего? Ради простого секса? Да что со мной не так? ..
— Не простого, а феерического секса, радость моя. — Подсознание издевалось и подтрунивало надо мной голосом мрачного, мертвого садиста.
— Заткнись. — Процедила я сквозь стиснутые зубы.
Внутреннее 'я' снова визгливо сцепилось в диалоге с подсознанием.
— Меня зачаровали. Меня могли убить. У меня не было шансов сопротивляться. Как я еще могла поступить?
— А хотела ли сопротивляться? — Тихий, насмешливый голос в голове гаденько захихикал.
— Так. Заткнулись оба. — Скомандовала я вслух. — Кто бы там в голове ни болтал, нам всем нужно сейчас привести себя в порядок и идти с повинной к Алану Стэнфилду, молясь об увольнении без судебной за произошедшее ответственности.
За ночь рубцы и шрамы значительно побелели, что не могло не радовать, но, разумеется, испариться они не могли, а моя паранойя заставляла меня думать, что их видно даже через одежду. Мне казалось, что они горят огненным узором поверх моего демисезонного пальто, чтобы каждый прохожий мог увидеть и ткнуть в меня пальцем, чтобы показать всем, во что я превратилась и до чего докатилась. Чувствуя себя стесненно и пристыженно, я спрятала лицо в воротник…
Май подходил к концу, но трава еще была припорошена тонким слоем утреннего инея. Решив пройтись пешком, чтобы не привлекать внимания к моим мыслям посторонних, я, наконец, вспомнила, что ночью до гостиницы меня довез водитель такси, таинственным образом исчезнувший посреди шоссе в первый день, когда я вышла на работу; бормотавший об угрозе, нависшей надо мной и мистическим образом вернувший мне деньги. Вряд ли он был так прост, как казалось на первый взгляд. Возможно, он узнал меня. Но даже это не меняет того факта, что села я в такси с окровавленной шеей и лицом, в состоянии наркотической эйфории ПОСРЕДИ НОЧИ! Вряд ли обычный человек не озадачился бы до такой степени, чтобы хотя бы задать несколько вопросов. Но нет. Этот довез меня до круглых дверей гостиницы, молча. Кажется, весь мир был в курсе о существовании монстров и угрозе, от них исходившей. Кроме меня…
Двери больницы захлопнулись за моей спиной, я поздоровалась с Мистером Коулманом, который отчего-то пристально смотрел на меня, не отрываясь. Пытаясь укрыться от этого обличающего взгляда, я вжала голову в плечи. Забежав на минуту в ординаторскую и оставив там сумку и пальто на крючке, я вышла в холл второго этажа. Творилось нечто невероятное. Медперсонал стягивался в центр холла с каталками, накрытыми простынями. Все до одной были залиты кровью. Я насчитала в общей сумме десять каталок. Меня резко затошнило, и я прижала ладонь к лицу, с трудом сдерживая подступающие слезы. Мистер Уингфилд стал виной трагической оплошности. Он зашел, куда не следовало, и поплатился. Все, что творилось здесь и сейчас, было исключительно моей виной. И мне теперь с этим жить. Все равно, что я убила бы всех этих людей собственными руками. Капризная инфанта. Я захотела то, что мне не принадлежало, и ценой за это стали человеческие жизни. Все эти несчастные люди стали жертвами. Только вчера я обвиняла Стэнфилда в том, что он — чудовище. А на деле единственным чудовищем в этом помещении была я. Даже не Владислав.
Я дернулась и замерла. Впервые даже мысленно я назвала его по имени, избежав эпитетов 'кошмар', 'садист' и им подобных.
Но в этом была своя правда. Он был измучен жаждой. И насыщал свою утробу. В этой ситуации действовал принцип естественного отбора. Чудовище, которым стала я, было многим хуже. Я не выживала, не жаждала их крови. Я просто их убила, встав на сторону того, кого считала проклятием своей жизни. На этот раз я слишком далеко зашла. На этот раз у Бога не нашлось бы для меня прощения.
Заметив меня, неуверенно топчущуюся у дверей ординаторской, заведующий подошел ко мне вплотную и коротко бросил через плечо.
— Нам нужно поговорить. Прямо сейчас, в моем кабинете.
Я окинула его быстрым взглядом. Он был смертельно бледен, вены выступили у него на лбу, а тени залегли под глазами, отчего он стал выглядеть намного старше своего возраста. Не дойдя до кабинета, заведующий развернулся в мою сторону и снял очки. Отерев пот со лба, он начал свою речь.
— Следовало сразу ввести Вас в курс дела, Мисс Уилсон, но не предоставилось возможности, а сейчас мы в абсолютно бедственном положении, поэтому у меня не остается выбора. Мистер Коулман доложил нам, что поутру не обнаружил Вас на рабочем месте, и, поверьте мне, в иной ситуации взыскания с Вас не ограничились бы обычным штрафом, но сегодня я Вас прощаю. Сегодня мы нуждаемся в любой помощи от каждого из наших сотрудников. Какая бы глупость ни сподвигла Вас бежать отсюда, это моя вина в том, что я оставил больницу на новичка. Побегом Вы, возможно, спасли себе жизнь, и я не виню Вас в этом. Возможно, Вас напугали мои слова, но они были сказаны не просто так. Вчера я солгал по поводу смерти Мистера Уингфилда. И Вы мне не поверили. Я понял это по Вашим глазам. Вы слишком умны, Лора, чтобы даже человек со стажем мог Вас обмануть. Больного убил не несчастный случай. Психиатрическая больница штата Иллинойс №14 уже пятьдесят с лишним лет служит тюрьмой для самых опасных в мире преступников. — Стэнфилд понизил голос. — Страшнейших монстров и чудовищ из кошмаров, которыми люди любят пугать своих детей. Они реальны. Святой Орден из Рима охотится на них при помощи своих знаменитейших в мире охотников и доставляет сюда, а мы обеспечиваем их заключение. Охотники также приглядывают за их содержанием, за тем, чтобы они не выбрались отсюда. Но последние две недели они настолько загружены работой, что не могут быть с нами. Ни власти, ни пациенты не догадываются, кого в своих стенах скрывает больница. А если кто-нибудь из больных и узнает правду, мы — очень выгодное место для прикрытия подобной деятельности. Нашим пациентам все равно никто не поверит. Четвертый этаж содержит в своих палатах абсолютное зло. Каким бы монстром Вы меня не считали, Мисс Уилсон, я не экономлю бюджет больницы. В меню напротив палат четвертого этажа стояли прочерки, потому что четвертый этаж уже давно не больница, а тюрьма. Это рисковое предприятие, Мисс Уилсон. Держать монстров в непосредственной близости от людей, но, с другой стороны, где в нашем мире вообще возможно было бы держать в секрете подобное?.. А это важно, чтобы никто во внешнем мире не знал правды. Для их же безопасности. Старик Уингфилд по глупости своей поднялся на четвертый этаж. И поплатился за это своей жизнью. Но это было лишь начало череды бедствий. Похоже, что отведав его крови, самый могущественный и ужасающий зверь, которого мы держим здесь уже практически сорок лет, вырвался на свободу. Он уже совершал подобное дважды. Три года и почти что семнадцать лет назад. Он бежал, его гнали, но все-таки поймали и вернули сюда. А сейчас он слишком голоден и силен, он линчует всех, кто встает у него на пути. Будьте осторожны. Он выглядит, как мы. У него человеческая личина, но душа абсолютного зла. Он — Дьявол во плоти. И, если он освободится, и, как гласит пророчество монахов Святого Ордена, найдет свою погибшую несколько веков назад жену, реинкарнировавшую в нашем времени… Она — ключ к его воцарению. К воцарению Ночи над всем миром. С ее помощью он станет непобедим. Вместе они низвергнут всю сеть миров в прах. Да-да. Вы не ослышались. Наш мир — не единственный. Есть и другие… И все они будут порабощены властью тирана и ненасытного убийцы. Приспешники его ищут девушку по всему миру, ту, с которой он обвенчался еще в смертной жизни, чтобы привести к нему, уже около десяти лет. Он чувствует, что она вернулась. Вампирские пары создаются навечно. И он ни перед чем не остановится, чтобы найти и вернуть ее. Без нее он — ничто. Будет гоним и пойман всякий раз. Но она… Она все миры поставит на колени и заставит склонить головы перед ним… Он умеет заставить работать на него. Многие купились его человеческой внешностью и помогали ему, не подозревая, кто он на самом деле, многих он соблазнил обещаниями вечной жизни и богатства, но итог оказывался всегда один. Все, кто помогает ему, получают единственное вознаграждение. Смерть. Он манипулирует сознанием, совращая самых невинных. Теперь Вы все знаете. Поэтому…
Алан Стэнфилд не успел договорить. Его взгляд упал на рубцы в форме полумесяцев на моей открывшейся глазам шее и ключицах, потому что, выслушивая его рассказ, я разнервничалась и опустила руки вдоль тела, которые держала поднятыми к горлу, скрывая шрамы.
— Ты…
С обезумевшими глазами он отпрянул от меня в сторону, как от чудовища. Стиснув виски руками, заметавшись по коридору, он внезапно остановился и надрывно вскрикнул, взмахнув руками в отчаянии.
— Боже мой! Тебя! Чем он тебя смог подкупить, Лора?! Обещаниями вечной прекрасной жизни? Богатством? Любовью? Это ложь! Ложь и абсурд! Ему нужна только она. Ведьма Маргарита Ланшери, которую он ищет по всему миру. Любой девочке, которой он морочил голову, обещая золотые горы и вечную жизнь с вечной любовью, он уже перегрыз глотку, как только стала не нужна. Пока ты работаешь на него, ты и останешься жива. Ты ведь спала с ним?.. Так знай, что ты умрешь, если он не обратит тебя в вампира. Что ему абсолютно не нужно. Как думаешь, что с тобой станет после физического контакта с мертвецом? С ядом, который источает его мертвое тело, его мертвая плоть? Ты сгниешь. Ты уже начинаешь разлагаться, ему и убивать тебя не нужно. Маленькая глупая идиотка!
Он расхаживал по коридору взад-вперед, нервно сжав руки в кулаки, а я стояла, опустив голову, покраснев и чувствуя себя предательницей. Огромным усилием взяв себя в руки, заведующий выдохнул, успокоился и повернулся ко мне, стиснув в руках мои плечи.
— Ты будешь судиться со всей строгостью за совершенное преступление. Остаток твоей никчемной жизни, пока ты еще не сгнила, ты будешь жалеть, что родилась на свет. Я чувствовал, что не стоит брать тебя на работу. Я пригрел змею на груди, которая ужалила меня прямо в сердце. Которая угробила годы моего труда. Которая уничтожила моих пациентов. Тебе уже все равно, кому платить по счетам. Я окажу тебе услугу. Он убьет тебя коварнее и изощреннее. А я предоставлю медперсоналу принять решение, что с тобой сделать и какую выбрать для тебя казнь.
— А, быть может, он и не станет меня убивать? Быть может, я — не очередная жертва? — Сквозь зубы процедила я. — Как-то было бы неучтиво ждать свою девушку половину тысячелетия, чтобы потом за несколько дней убить ее, м?
Я холодно, с вызовом посмотрела ему в глаза. Стэнфилд побелел, и, схватив меня за руку, резко рванул рукав халата, обнажая мое плечо. На нем красовалась метка, которую я всю жизнь считала родимым пятном. Змея с короной на голове, своим телом обвивающая розу.
— Господи. — Стэнфилд отшатнулся. — Змей — это он. Библейский символ демона-искусителя. Роза символизирует женское начало. А корона на голове змея — его будущее воцарение над мирами. Когда он поймает ее и оплетет своими сетями, он получит царство. А он уже поймал и получил ее. Уже взял свое. Миры обречены… Подобная метка была только у нее, у Маргариты. Ей выжгли точно такое же клеймо, когда она была еще подростком, а обвинили в колдовстве и сожгли в тысяча четыреста шестьдесят втором году. Они оба погибли в тот год. Ты — это она. Значит, ты - та, за кого он жизнь отдаст. Ты — его шлюха.
Вокруг заведующего постепенно собирались медсестры…
— Взять ее! Не медлите! Убейте ее! До следующей реинкарнации могут пройти сотни лет. Наша святая миссия перед лицом Ватикана хотя бы отсрочить гибель миров.

***

Вверх по ступеням лестницы. Выше и выше. От выхода меня отделяла живая стена из сотрудников Психиатрической Больницы штата Иллинойс №14, поэтому единственным путем обрести спасение, было решение кинуться в омут. Медсестры во главе с сопровождающей Мистера Уингфилда и Аланом вооружились скальпелями и шприцами. Безумие отражалось в их глазах. Стремление уничтожить то, что им приказали уничтожить, любой ценой. Теперь внешне, кроме спец-одежды, ничто не отличало их от пациентов. Маниакальные взгляды; объект беззащитной жертвы, который они постепенно окружали в кольцо, преследуя и затравливая, как добычу. Это был бег на выживание. В холле четвертого этажа по дороге к заветной палате я каблуком раздавила мерзкую темноволосую и черноглазую куклу с глазами-пуговицами. Ни секунды на то, чтобы перевести дыхание. Три этажа вверх…
Я резко дернула ручку двери шестьдесят шестой палаты и ворвалась внутрь. Толпа сотрудников больницы — следом за мной. Я искренне надеялась, что они побоятся переступать порог, что движущая сила страха остановит их, но эта надежда была напрасной…
Безрассудство победило здравый смысл. Их было больше. Они были вооружены и в порыве преследования не испугались бы даже самого Дьявола.
Граф лениво возлежал на больничной койке, положив ногу на ногу и не дрогнул ни одним мускулом, когда безумная толпа со мной во главе ворвалась в его обиталище. Обернувшись и взглянув на нас, как на назойливых мух, он только безмятежно улыбнулся, обращаясь ко мне.
— Ах, эта Мисс Уилсон. Ни дня без неприятностей. Попала в затруднительное положение?
— Толпа со скальпелями, желающая твоей смерти, нынче называется затруднительным положением? По-моему, это катастрофа. — Сквозь зубы процедила я, не отворачиваясь и не сводя взгляда с толпы, застывшей в дверях и тяжело дышавшей, предвосхищая вкус крови врага. Отступать было некуда. Я находилась совсем рядом с его кроватью, уже спиной чувствуя дыхание вампира.
— Ты преувеличиваешь возможности этого дешевого балагана. Зрелищность — десять баллов, функциональность не тянет и на слабенькую троечку. — Слегка коснувшись моей спины ладонью, он встал рядом.
Стэнфилд вытащил из кармана серебряное распятие с рубином в центре. Надавив на камень пальцем и ухмыльнувшись, он позволил нам медленно наблюдать, как выезжает острое лезвие с одной из сторон креста. Владислав только усмехнулся, демонстрируя клыки.
— Доктор, доктор… Мальчик достает свои игрушки. Я должен быть шокирован или уже умирать от страха?
— Ты умрешь по-настоящему, когда это лезвие пронзит твое сердце. — Стэнфилд осклабился в презрительной усмешке. — А с твоей потаскушкой будет отдельный разговор. Эта гниющая тварь познает всю силу возвращающегося бумеранга ее предательства.
Граф сделал вдох, чтобы загасить ярость, которая тенью отразилась на его лице, когда Стэнфилд упомянул обо мне. Презрительная ухмылка все еще не сходила с его лица.
— А вот это ты зря.
В мгновение ока он оказался рядом со Стэнфилдом и уже занес руку с когтями для удара, когда вперед выбежала медсестра, следившая за стариком Уингфилдом, и закрыла заведующего собой. Одно, как казалось на первый взгляд, легкое прикосновение острых когтей к ее горлу хирургически ровно отсекло ей голову, которая покатилась по полу комнаты в угол. По толпе пронесся рокот и безумный вой. Я оторопело смотрела на фонтанирующее кровью из шеи, извивающееся в конвульсиях тело.
Обронив серебряное распятие с рубином, заведующий упал на колени к обездвиженной погибшей медсестре и взвыл нечеловеческим голосом. — Нэнси!.. Нэнси!..
— Все равно, что индейку распотрошить к Новому году. Ничего особенного. — Владислав улыбнулся, попробовав кровь обезглавленной на вкус, облизав окровавленные пальцы, и наклонился к Алану, схватив его за горло и подняв в воздух, как пушинку, над толпой. Медперсонал замер. Ни звука, ни движения. Все просто продолжали шокированно смотреть на обездвиженное мертвое тело.
— Чувствуешь приближающуюся смерть? Хотя, зачем я спрашиваю. Твой страх витает в воздухе, ничтожество. Я убью тебя с радостью.
Вампир оскалил зубы и приготовился вцепиться в глотку заведующего больницы. Силой заставив себя оторвать взгляд от мертвого тела медсестры, я кинулась к нему и схватила за руку, вскрикнув:
— Нет.
Граф с удивлением обернулся в мою сторону, не выпуская Стэнфилда. Когти на его руке погрузились в горло заведующего. Тот хрипел и пытался вырваться из последних сил. Струйки крови стекали с его шеи тонкими алыми полосками.
Владислав смотрел на меня вопросительно, с долей раздражения во взгляде и явно недоумевал, как я могу проявлять такое бесстрашие после только что имевшего место быть инцидента с медсестрой Нэнси.
— Пожалуйста, не убивай его. — Только и вымолвила я, отпуская холодную мертвую руку вампира и с долей затравленности во взгляде опуская глаза.
— Почему же я должен проявлять такую неслыханную милость? Он бы тебя не отпустил. Мне показалось, что ты пришла ко мне в поисках помощи, а не критиковать мои методы наказания тех, кто посмел даже подумать о том, чтобы поднять руку на мою законную жену.
— Пожалуйста. Если для тебя имеет хоть какое-то значение мое слово, отпусти его. Он просто защищает своих. Он верит, что хочет для них лучшего. К тому же, жизни больных в его руках. Он отвечает за эту больницу, и без него эти люди не справятся. Они все. И персонал, и пациенты.
— Они пришли жечь тебя, резать и убивать. А ты просишь для них милосердия. Милая, милая девочка, когда будем жить вместе, я научу тебя, как надо поступать с врагами. А пока… — Владислав вдохнул запах дрожавшего и обезумевшего от страха Алана Стэнфилда и откинул его прямо в находившуюся в состоянии шока и онемения толпу.
— Запомни, доктор. — Граф обратился к заведующему. — Ваше идиотское пророчество столь же лживо, сколь и монахи, что выдумали его. Ты остался жив только благодаря своей королеве. Не смотря на то, что пытался убить ее. Твоя королева милосердна, чего не скажешь обо мне, ведь я бы разделал тебя на куски без суда и сомнений, потому что ты и тебе подобные — лишь пища для меня. Поэтому помни об этом, просыпаясь каждое утро. Ты обязан ей жизнью. И передай своим дружкам-охотникам, когда они вернутся сюда. Не смейте больше меня преследовать. Теперь нас двое. Любые попытки бесполезны. Вместо того, чтобы вернуть меня в заключение, вы обречете свои головы украшать пики ворот моего замка.
Вампир обернулся ко мне. — Готова покинуть это злачное место и вернуться домой?
— Да. — Коротко ответила я.
— Тогда забирайся ко мне на спину. И держись крепче.
В столбе вихря человек, который только что стоял передо мной, исчез. Вместо него посреди комнаты оказался огромный черный нетопырь, пожалуй, в три моих роста. Два перепончатых крыла развернулись и накрыли собой все пространство палаты. В мускулистом теле чудовища перекатывались мышцы, а так называемое лицо летучей мыши с высоко поднятыми висками, вертикальными зрачками хищных пурпурных глаз и острыми, как лезвия зубами, воистину могло заставить остановиться даже самое бесстрашное сердце. Он мягко опустился на пол и ждал.
Персонал больницы отпрянул и перекрестился. Я колебалась. Теперь я видела чудовище в его истинном обличии. Так стоило ли доверять ему?
— Справедливости ради, надо заметить, что он только что спас тебе жизнь. — Укоризненно подметило подсознание.
— Да-да. — Вступило с ним в извечный спор внутреннее 'я'. — Спас от того, во что сам втянул. Разве можно доверять тому, кто только что отсек бедной женщине голову.
— Можно подумать, был шанс избежать этого. — Презрительно фыркнуло подсознание. — Пророчество все равно бы сбылось. Они должны были быть вместе. К тому же, боится ли теперь Лора Владислава, избавившись от панического ужаса не подпускать его, чтобы не обречь себя на вечные чувства, м? А женщина сама напросилась.
— Надоели оба. — Вмешалась я.
Я сделала шаг вперед и коснулась головы монстра ладонью. Он был ужасен, устрашал, но я больше не боялась. Страх исчез. На коленях я взобралась на спину монстра и крепко обвила его руками за шею, склонив свою голову к его.
— Я доверяю тебе. Я приняла решение и сделала выбор. В этом мире мне не осталось места. Забери меня в свой. — Прошептала я на ухо зверю. Нетопырь моментально взмыл в воздух, разбил своими огромными крыльями окно палаты и полетел навстречу голубому небу и облакам…
Солнце весело припекало; облака летели по голубому покрывалу, подобно взмыленным коням; на душе было как-то легко и безмятежно, если, конечно, не смотреть вниз и не думать о том, что я лечу по небу не на самолете, а на спине нетопыря-вампира, который является мифом тысячелетия — графом Владиславом Дракулой. Это заставляло задуматься в какой-то мере, но сейчас я не хотела думать. Меньше часа назад я избежала смерти от рук своих же коллег, я устала физически и морально. Отдавшись воле судьбы, я решила: будь что будет. Как принято говорить — двум смертям не бывать, одной не миновать. Пролетая над центральным парком, нетопырь начал снижаться. Утро еще было в самом разгаре, и никого не было видно на улицах, хотя, пройдет всего пара часов, и аллеи заполнят суровые, но нежные голоса матерей и веселые детские.
Опустившись рядом с раскидистым деревом, вампир спустил меня на землю на своем крыле и принял человеческое обличие.
— Солнце слишком активное. Поднимемся в воздух на закате, а пока отдохнем. Главное, оторвались от преследователей. — Владислав тяжело дышал, а кожа на его лице покрылась ожогами.
Я предпочла промолчать о том, что преследователи, наверняка, сейчас заняты более важным делом, чем преследовать нас — отстирыванием своих штанов, и легла на землю под раскидистые ветви дуба. Вампир мягко опустился рядом. Он не сводил с меня глаз. Глубоких, черных и печальных. Сейчас они не выглядели пугающе. Сейчас мне не казалось, что я смотрю в глаза самой Смерти.
Я улыбнулась. Солнце светило мне в глаза, поэтому я смотрела прищуренно. Одним глазом.
— Что?
— Ты тут. Просто в это трудно поверить. Ты бы поняла, если бы ждала кого-то больше пяти столетий. Может, я — зверь и чудовище, садист, каковым ты имеешь право меня считать, но сейчас у монстра болит где-то слева. Там, где половину тысячелетия уже ничего не бьется. Сегодня я чуть не потерял тебя, едва получив. Снова. Не знаю, был ли я готов. И привыкну ли когда-нибудь к тому, что Судьба всегда тебя забирает. Потому что чудовища не заслуживают свое 'долго и счастливо'. — Он нежно убрал прядь волос с моей щеки. От прикосновения холодных пальцев меня пробрал озноб. Взгляд глаза в глаза длился всего несколько мгновений, потом он отвернулся.
— Сегодня ты отпустил заведующего, когда я попросила. Быть может, ты и не такое чудовище, каковым себя считаешь? — Я коснулась ладонью его щеки, и он едва заметно дрогнул, прикрыв глаза.
— Быть может, ты просто сильно на меня влияешь, и я не могу сопротивляться тебе, Рита.
Затем он снова посмотрел на меня, и какая-то уязвленная нежность, которая на это короткое мгновение проскользнула в его глазах, исчезла, сменившись привычным отсутствующим, пустым и холодным взглядом. — Ты сегодня пережила глубокий стресс. Постарайся поспать. Путь предстоит долгий.
Я опустила голову ему на грудь. Дали о себе знать усталость, напряжение и страх подступающей смерти. Сон постепенно смежил мне веки, сделав их тяжелыми, почти что каменными, и я отключилась…
Архипелаг звезд рассыпался по вечернему небу, которое постепенно из темно-синего перекрашивалось в черный. Казалось, можно было подать рукой, чтобы сорвать любую звезду с эбенового покрывала. Я задумчиво смотрела на звезды, и сердце мое замирало от тоски. Тоски одиночества… Покидая мир людей, свой мир, я внезапно осознала, что в нем не осталось ни одного человека, которому я была бы нужна. Разве что, кроме отца. Тяготило мое сердце еще и понимание того, что больше я никогда не вернусь домой. И, хоть по дому я и не скучала, все равно отпускать свое прошлое во имя неясного неизведанного будущего не так-то и просто…
Неторопливо, сонно и лениво дорога подошла к концу, когда в небе загорелась первая утренняя звезда, и показались высокие и мрачные шпили темного средневекового замка. Мой 'экипаж' начал постепенно снижаться на поляну на территории замка, миновав по воздуху высокие черные железные ворота с пиками.
— Прибыли. — В смятении обреченно прошептало мое внутреннее 'я'.

***

Пролетая над облаками и шпилями величественного и средневекового замка, я и представить себе не могла, что если посмотреть снизу, островерхие края башен, на самом деле, уходят так высоко в небо, что теряются в утренних тучах, скрывающих солнечный свет. Я взирала на построение с тревогой и благоговением. Замок был столь величественным и, одновременно, наполненным поражающего тишиной безмолвия, что захватывало дух, и от трепета мурашки ползли по коже. Я положила руку на плечо своего спасителя и разрушителя, он же в ответ крепко сжал мои пальцы ладонью.
На поляне, возле стен завораживающего, магического, древнего сооружения находились лишь мы двое. Я посмотрела на себя, и, к своему удивлению, обнаружила, что на мне не оказалось белого, рабочего халата Психиатрической Больницы штата Иллинойс №14. Не обнаружилось также шрамов и рубцов. Моя кожа напоминала хрупкий и нежный, бледный фарфор, не побитый, не искалеченный насильственными действиями человека, который сейчас держал меня за руку.
Вместо халата на мне оказалось голубое шелковое платье с корсетом, плотно облегающим бедра. Подол струился шелками, ниспадая до земли. На ногах моих обнаружились светло-голубые туфельки на маленьком каблуке с блестками.
— Но как? — Я обернулась к сопровождающему меня графу-вампиру, изумленно взглянув на него.
— Ничего удивительного, Лора. Ты была самой могущественной ведьмой нашего мира. Природа чувствует твое возвращение. Твоя земля признает тебя и выражает свое почтение таким образом. Излечивая раны, удивляя нарядами…
Модель платья оставляла плечи открытыми, но я не ощущала холода. По коже блуждал теплый летний ветерок. Я чувствовала себя так умиротворенно и спокойно, как никогда ранее. Мои длинные волосы, завитые в тугие локоны, были забраны в высокую прическу, и, спадая на спину, так искрились в лучах несколько секунд назад пробившегося сквозь тучи солнца, что слепили глаза. Золотые серьги с темно-синими сапфирами и перстень с лазуритом на среднем пальце правой руки удачно дополнили картину наряда. Но больше всего здесь удивляли даже не чудеса преображения, а ощущение того, что в этом мире возможно все.
— Добро пожаловать домой. Половину тысячелетия спустя мы, наконец, дома. Вместе… Ради этого стоило продать душу и обречь себя на превращение в чудовище.
Владислав нежно посмотрел на меня. А в глазах его блестели искорки смеха. Он говорил о превращении в монстра, шутя. Он знал, что все, кто здесь находится, прекрасно знали, что его устраивает жизнь проклятого существа. Более того, он гордится тем, кто он есть. Глядя на него сейчас: на обезоруживающую улыбку на тонких и бледных губах; на пряди волос, спадающие на невыносимо прекрасное лицо; на искру жизни и улыбки в глазах, трудно было вообразить, что он — вампир, существо, внушающее и изводящее ночными кошмарами, пьющее кровь и, время от времени, обращающееся в нетопыря. Он был идеален до безбожности, но идеален порочно. Каждый взгляд в его сторону заставлял пробуждаться зверя во мне самой. Голодного, ненасытного, жаждущего… С той же страстью, что он желал крови и ужаса в глазах жертвы, я желала его. Он так легко читал мои мысли, что я отвернулась, чтобы он не заподозрил, о чем я думаю. Порочно и неправильно. Но я не хотела, чтобы человек, которого я вижу всего лишь второй раз, догадывался, что стал моей Вселенной…
Окна замка выходили на поляну, о которой я уже упоминала. За нашими же спинами расположился огромный, по своим масштабам, черный, и, достаточно, неприветливый лес. На самой его опушке обосновалась крошечная каменная пещерка. За грядой деревьев, не внушающих особого доверия, тянулся в обе стороны от самой высокой своей точки гребень Карпатских гор, уходивший пиками высоко вверх. Взошедшее солнце ложилось на него своими утренними лучами, заставляя искриться и блестеть радугой самоцветов. Я восхищенно вздохнула и замерла.
Насколько хватало обзора, по другую сторону замка не оказалось ничего выдающегося: старая полуразрушенная мельница, пятнадцатого века постройки, небольшая деревушка из покосившихся старых и ветхих домов…
Трансильвания — райский и запретный уголок Румынии, куда еще не проникла цивилизация и ее модерн. Здесь казалось более реальным встретить на тропинке вдоль леса проезжающую мимо карету, запряженную шестеркой лошадей. С другой стороны, то, что было обыденным для меня, здесь бы не вписалось в пейзаж. Представить автомобиль, бесшумно скользящий между вековых сосен, казалось абсурдом.
Едва достигнув дверей, я удостоилась чести наблюдать, как они сами собой растворяются, словно приглашая войти.
Все еще не отпуская моей руки, Владислав посмотрел на меня.
— Больше не будет ни страдания, ни боли. Только счастье. Здесь ты не будешь странной, никем не понятой чудачкой. Ты станешь королевой. И своего народа, и моей. Ты готова к этому? Теперь все изменится. Кончился век гонения и презрений. Любой, кто посмеет теперь сказать хоть одно нелицеприятное слово в твой адрес… Сама решишь, как его уничтожить. Больше никто и никогда здесь, в этом мире, пока я — король, не заставит тебя страдать, я обещаю.
— Я совсем не готовилась к пафосным речам, поэтому, давайте просто зайдем, Ваше Величество. — Я рассмеялась сквозь слезы, и одной рукой придерживая подол платья, другой крепко сжимая руку темного рыцаря моей жизни, переступила порог королевского замка.
Внешне замок производил неприветливое и даже угнетающее впечатление, но внутреннее его убранство поразило своей роскошью. Порядка сорока этажей. Винтовая лестница с перилами, украшенными каменными цветами, по которой было возможно подняться и осмотреть весь замок тем, кто не владел огромными и сильными крыльями. Двери, инкрустированные золотом, серебром и другими драгоценными камнями, отворялись наружу, таким же образом, как и входная, открывая взору великолепные и большие кровати под багровым балдахином, горящие золотом и серебром прикроватные столики, трюмо.
Постепенно поднимаясь по лестнице, мы, наконец, достигли шестнадцатого этажа. Миновав ряд черных дубовых дверей, мы подошли к единственной и самой большой, вырезанной из красного дерева. Граф слегка коснулся ее, и она отворилась…
Внутри оказался пожилой мужчина, лет пятидесяти-шестидесяти на вид. Он вытирал пыль с прикроватного стеклянного столика. Помимо этого, в комнате оказалось трюмо с раздвижными зеркалами, зеркало в позолоченной раме от пола до потолка на противоположной от окна стене, внушительных размеров кровать на золотых ножках, спинка которой была украшена, как и лестница, каменными розами. Вдобавок к этому убранство комнаты завершало бархатное алое покрывало на кровати.
Услышав звук открываемой двери, пожилой мужчина обернулся. На его лице отобразились одновременно изумление и страх, смешанные с безумным поклонением, едва он увидел своего повелителя.
— Ваше Величество! — Седовласый дворецкий рухнул ниц под ноги графа. — Не могу поверить! Вы вернулись! Но… Как это возможно?
— Встаньте с колен, Роберт. — Мягко и властно произнес Владислав. — И принесите завтрак для юной леди. С дороги она очень проголодалась, вдобавок к этому, она не ела уже два дня.
Я почувствовала себя неловко, ведь дома я привыкла обслуживать себя сама, и, бросив робкий взгляд на Роберта, произнесла.
— О, право, прошу Вас не беспокоиться. Я совсем не голодна.
— Я все же настаиваю на том, чтобы Вы позавтракали, Миледи. — Требовательно произнес граф, прищуренно исподлобья глядя на меня. — От того, насколько Вы будете сыты, зависит то, насколько буду сыт я, поэтому я, пожалуй, вынужден принудить Вас к здоровому питанию.
Роберт поклонился, и, вжав голову в плечи, вышел из комнаты. Краска моментально ударила мне в лицо. Определенно, у короля этого мира не было совести. Ни на грамм. Он при своем же дворецком объявил, что намерен мной питаться. И не в качестве шутки, а совершенно серьезно. Вряд ли в замке были люди кроме меня. Вряд ли он желал выходить на охоту в первый же день возвращения домой… Я не понимала, как в нем уживалась эта двойственность. Одновременно он питал ко мне некие нежные чувства. Он с трепетом, хоть и едва заметным, брал меня за руку, касался моего лица, почти любовно убирая волосы, гладил тыльной стороной ладони мою щеку. Но и тот, кто насылал на меня кошмары каждую ночь, он, эта его темная сторона никуда не делась. Этот Владислав был готов на все, чтобы иметь возможность брать меня и мою кровь, когда ему захочется. Оставлять шрамы и улыбаться мне в глаза, вскрывая мои вены. Он получал все, что желал. И это была непреложная истина. Потому что ступившие за грань вампиризма уже с трудом ощущают и понимают, что такое душа, которая скорее, присуща смертным, нежели бессмертным, потому что сама суть души в ее смертности. Для тех же, кто живет вечно, она — бесполезный и слишком тяжелый груз. Подав голос, граф вывел меня из раздумий.
— Это моя комната. — Тихо произнес он, опустившись на кровать и коснувшись ладонью алого бархатного покрывала. Он видел, что я слежу за движением его руки, и поэтому сдавил ткань так, что я едва не задохнулась. Будто это было мое горло. Усмехнувшись, он продолжил. — Теперь она принадлежит и тебе.
Я не уловила, сказал он это о комнате или же о кровати, глядя на которую, я внезапно почувствовала невыносимую усталость. Она невероятно манила своей мягкой пуховой лебяжьей периной прилечь и уснуть. Гробовым сном.
— Если честно, я ожидала, увидеть гробы вместо кровати. — Вжав голову в плечи, тихо и неуверенно произнесла я.
— Гробы… — Владислав снова усмехнулся. — Мой гроб в подвале замка. Там я проводил сотни дней в одиночестве, пока спал один. Кровать здесь, как исключение, для тебя. Но если ты не страдаешь клаустрофобией и не против присоединиться ко мне в подвале, я могу и тебя в гроб засунуть. Ты же знаешь, милая. Чувствуешь, что твой страх, который сейчас сдавливает тебе виски, потому что ты боишься смерти, твои муки забавляют меня и делают сильнее. Я — хищник. Каким бы мягким я, порой, ни казался, ты прекрасно понимаешь, что меня не изменить и не исцелить. Человеческие эмоции насыщают меня почти так же, как и кровь. А твои эмоции… — Он крепко сжал пальцами мой подбородок. — Это пик райского наслаждения. Чувствовать твою любовь, наивность, неиспорченность… Это храм для зверя.
Он склонил голову к моей шее, пока я судорожно пыталась заставить себя унять дрожь в руках, но в это мгновение раздался стук в дверь. Резким движением граф усадил меня к себе на колени прямо на глазах дворецкого. Тот опустил взгляд в пол, а поднос с завтраком на стол. Нежнейшее белое мясо куропатки, приправленное тмином, аккуратные ломтики отварного картофеля с добавлением мускатного ореха, форель, и на десерт — чашка горячего латте и шоколадный мусс. Я скупо улыбнулась, насколько хватало смелости, учитывая свое положение. Меня стесняло, что я оказалась на коленях у мужчины, наличие прислуги, а также то, что мне подают завтрак.
На лбу у Роберта выступила испарина. Он затравленно косился в сторону графа, он боялся.
Чашка с латте предательски соскользнула с подноса практически у самого стола, и, упав ему под ноги, пролилась на персидский ковер.
— Боже мой, Роберт, Вы не обожглись? — Я вырвалась из крепкого обхвата рук вампира и, подбежав к дворецкому, наклонилась, чтобы поднять чашку. Моментально вскочив с кровати и оказавшись рядом со мной, граф резко дернул меня за руку, заставив распрямиться, и закатил глаза.
— Что ты делаешь, Лора? Никакой демократии. Никакого якшания с прислугой. Над преображением в королеву, видимо, придется еще работать и работать. В этом перерождении тебе черствости характера не досталось. Значит, придется ломать эту мягкость, как шею кукле.
Он определенно знал все мои мысли. Сравнение с кукольной шеей пришло мне в голову еще в больнице, когда впервые увидела его. На редкость, неприятным обстоятельством стала его постоянная прописка в моей голове.
Я выдернула руку из захвата вампира и холодно посмотрела на него. — Он просто человек. Любой совершает ошибки. Мир не из идеальных людей состоит.
Опасный огонь сверкнул в глазах Владислава наряду с внезапной вспышкой ярости, которую вызвала моя непокорность. Вдох-выдох. Он взял зверя в себе под контроль и улыбнулся.
— Это точно ты, Рита. Этот непокорный характер и острый язык заставили меня влюбиться без памяти в пятнадцатом веке.
И уже, когда дворецкий покинул комнату, он добавил. — Но сейчас не пятнадцатый век. Тот влюбленный мальчик умер, чтобы смог родиться я. Запомни, не стоит провоцировать меня и перечить мне при прислуге. Понимаешь?
Он сгреб меня в охапку, сжав мою талию в своих руках. — Понимаешь, птичка?
— Мне извиниться? — Я наивно посмотрела ему в глаза и как бы невзначай коснулась рукой своей шеи и открытых, незащищенных плеч. — А, может, я уже прощена, Ваше Величество?
— Принимаю извинение от твоих вен и артерий. — Улыбнулся он.
— Они подумают над этим. — Я закусила губу, склонив голову набок и коснувшись пряжки ремня с эмблемой Ордена Дракона. Расстегивая ремень, я улыбнулась в ответ, глядя ему в глаза. — Думаешь, у меня слишком мягкий характер? Я умею и жестко играть.
— Твой завтрак остывает. — Граф изогнул бровь и вопросительно посмотрел на меня.
— Меня изводит голод другой природы. Поэтому, мне плевать.
Мгновение он смотрел мне в глаза, затем просто отшвырнул меня на кровать, осторожно опустившись сверху и зажав мое лицо в ладонях. — Наедине, можешь вести себя, как хочешь, ведьма. Любой каприз…

***

Последнюю неделю моего человеческого существования мы очень редко выходили из спальни. Голод, страшный нечеловеческий голод по единению душ и тел швырял нас в объятия друг друга. Сбросив маски своих человеческих лиц и отдавшись инстинктам животных внутри себя, мы готовы были разорвать друг друга. Уничтожение, поглощение и похоть. В каком направлении скрылась та непорочная половина моей души, о которой он так часто любил говорить, я не имела представления…
Тридцать первого мая две тысячи четвертого года граф сделал мне предложение. Он не вставал на одно колено, не давал клятв, а просто произнес, глядя мне в глаза.
— Лора Уилсон. Окажешь мне честь стать моей женой?
Я коснулась его лица, и, прижавшись своим лбом к его, закрыв глаза, прошептала. — К чему эти вопросы. Ты и без них знаешь, что я твоя. С первого взгляда, с первой встречи я проклята тобой. Я не могу без тебя. Больше не смогу. Я стану твоей женой, только пообещай мне, что это навечно. Пообещай, что никуда не денешься, не исчезнешь, не пропадешь, не бросишь. Я боялась влюбляться в тебя, но ты настоял и не оставил мне выбора. Теперь, не смей исчезать. Если тебя не станет, я просто сойду с ума.
— Я никуда от тебя не денусь. — Он коснулся моей щеки. — Ты зря боишься меня потерять. С сегодняшнего дня и до скончания веков. Мы будем жить вечно.
— Я согласна…
Золотое кольцо с бриллиантом в десять карат стало продолжением моей руки. Спиной ощущая шелковые простыни, я сгорала дотла от жадных поцелуев, обжигающих адским пламенем мою шею и плечи.
— Обещаю. Навечно. — Произнес он. Острые клыки, едва коснувшись кожи, вонзились в яремную вену. Сделав пару глотков, граф отстранился и посмотрел на меня. Взгляд длился всего несколько мгновений. Затем грубым и отточенно быстрым движением рук вампир сломал мне шею…

@темы: Трансильвания: Воцарение Ночи 2016

12:48 

Глава 5 - Пробуждение от человечности

Ветром коснуться б румянца ланит, Уст целовать твоих пьяный фарфор, Море в груди моей буйной шумит, Волны уносят мой дух на Босфор.
II. БЫТЬ ВАМПИРОМ

ГЛАВА 5 — ПРОБУЖДЕНИЕ ОТ ЧЕЛОВЕЧНОСТИ

И не знала ее жажда крови границ. Желание убивать стало вторым дыханием. Чистая сердцем при жизни, в смерти она обратилась к тьме.

Я горела…
Постаравшись пересечь закипающий океан огня внутри и снаружи, вынырнуть в прохладную атмосферу и пошевелить хотя бы пальцем, я обнаружила, что ничего из этого у меня не выходит, и, издав крик не то боли, не то отчаяния, замерла, окончив тщетные попытки. Я не смогла даже открыть глаза. Веки будто стали каменными и невыносимо тяжелыми. Обоняние включилось раньше всех остальных органов чувств. И не просто включилось. Оно будто запустилось в работу на двести процентов. Я вдохнула, превозмогая боль от жара и электрического тока, пронзавшего все мое тело. В воздухе повис запах чего-то неземного. В этом запахе переплелись земля и небо, огонь и ветер, голод и насыщение. Этот волшебный запах увлекал за собой мое сознание, и я уже почти приготовилась следовать за ним, но, не без труда, одернула себя и снова втянула воздух в легкие. В комнате летали и кружились и другие запахи: сандал, запах древесной коры, лаванда, едва ощутимый запах разложения. Здесь безумно вальсировали и трепещали также запахи и совсем иной природы: сероватый запах страха, заряженный ярко-оранжевым выбросом адреналина, запах страсти, алыми огоньками отплясывающий чечетку на поверхности сознания, темно-багровый и вязкий, тягучий, словно сорная топь, запах вожделения и обсидианово-черный без единого вкрапления другого цвета запах смерти. Смерть. Да, это определенно смерть. Она была здесь повсюду. Ползала по полу, как змея, взбиралась на стены, как вор, кружилась под потолком, как привидение. В этой комнате кто-то умер. И судя по запаху, не меньше, чем полчаса назад. Кто? Запах почившего был слишком знаком. Будто я ощущала его возле себя всю свою жизнь. Я… Это был мой запах. Я умерла…
Как распрямившаяся струна, которую долго и безуспешно гнули в противоположную сторону, я сорвалась с кровати, и тут же ударилась спиной о стену. Огромным усилием воли я разжала каменные веки и взглянула на мир, тут же пожалев об этом скоропалительном решении. Видеть таким зрением было абсолютно невозможно. Маленькие желтые огоньки свечей плясали и вздымались вверх, как демоны на раскаленных углях. Полумрак казался живым. В нем что-то постоянно передвигалось и вибрировало.
Краем глаза я увидела зеркало на стене. Резкий рывок, и вот я уже стою перед ним и не вижу себя в отражении. Зеркало отражало лишь окно, выходившее на зеленую поляну и хребет Карпатских гор, покрытый искрившимся на солнце ослепительным белым снегом. Где же я?.. Зеркальная гладь не казалась ровной. Она состояла из частиц, крошек стекла, заполнивших всю поверхность зеркала, которая ежесекундно подергивалась и рябила.
Я отпрянула, сделав шаг назад. Вместо того, чтобы оказаться у края кровати, я почувствовала, как вжимаюсь спиной в оконную раму и стекло, которые оказались, на удивление, очень теплыми.
— Что со мной?.. — Тихо произнесла я. Пришлось зажать уши руками. Мой собственный голос раздавался внутри моей головы. Он сводил с ума сверхчувствительный слух. А, быть может, это был вовсе и не мой голос. В нем исчезли все привычные нотки, тембр, который вкладывала в него жизнь все мои шестнадцать лет. Этот голос напоминал трескающийся морозный лед.
— Процесс обращения в вампира всегда мучителен. А учитывая то, какой ты была в жизни человеческой, учитывая, что вся твоя жизнь была агонией, скажу лишь, что в смерти, посмертии и бессмертии будет еще труднее. Агония станет адской мукой. Придется терпеть, свыкаться и учиться жить заново. Все, что было в человеческой жизни, больше не понадобится…
Его голос… Теперь он звучал еще прекраснее, и как я раньше могла этого не замечать?.. Легкая хрипотца мелодичного баритона серебристого оттенка, в котором звучала гробовая жадная вечность, переполненная мягкими оттенками любви, вязким влечением, смертельной глубиной.
Внезапно я почувствовала навязчивый зуд в деснах. Что-то было не так с моими зубами. Клыки заострялись, удлинялись, становились тонкими и острыми, как иглы. Болезненные ощущения в верхней и нижней челюсти продолжили мою агонию. Я упала на пол. Позвоночник выгнулся, а затем проделал то же самое, только в обратную сторону. Я слышала хруст ломаемых костей и хрящей. Дышать не осталось сил. Я взвыла. Что-то не так было и с моими руками. Бледная алебастровая кожа бугрилась и деформировалась, становилась молочно-белой и перепончатой. Ногти неестественно вытягивались, превращаясь в когти. Некая сила вывернула руки к спине, из лопаток которой внезапно прорезалось два огромных крыла, как у летучей мыши. В безумии я взвилась под потолок. Что-то со звоном рухнуло на пол. Бриллиантовая люстра. Это меня не остановило. Бешено взмахивая крыльями, я пыталась скинуть с себя эту личину вместе с ее крыльями, вырваться из собственной чудовищной шкуры. Какая-то тень мелькнула рядом, и резкий удар в позвоночник уронил меня на кровать. Черная тень сжала в когтистых лапах мои крылья с такой силой, что я взвыла от боли. Его обжигающий голос довлел надо мной. Он раздавался в моей голове.
— Нет уж, милая. Так дело не пойдет. Эта люстра пришла ко мне прямиком из восемнадцатого века. Плохая девочка. Нельзя бить дорогие вещи. Контролируй себя. Контролируй свои эмоции, и тогда, и только тогда ты сумеешь взять власть и над своим обращением. Дыши глубже. Ты можешь это контролировать. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох.
Вес его тела был невыносим. Мне казалось, что он раздробит все кости в моем теле. Огромный нетопырь и не планировал отпускать мои крылья из своего звериного захвата. Это причиняло невообразимую боль. Усилием воли я заставила себя сделать длинный вдох и короткий выдох и сконцентрироваться.
— Я могу это контролировать. Я могу это контролировать… — Шептало внутреннее 'я', внушая телу подчиниться. Крылья сложились, уменьшились и исчезли в спине. Когти укорачивались с каждой секундой. Вдох-выдох. — Я могу это контролировать.
Бестия-летучая мышь снова приобрела человеческое обличие. Насколько я вообще теперь имела право называться человеком. Скорее даже не обличие, а форму. Теперь у меня было две формы: человеческая и звериная. Я лежала на животе, обнаженная и дрожавшая, запустив бледные и бескровные руки в волосы, влажные от холодного пота, бисеринками осыпавшего все мое тело. Спиной же я все еще ощущала силу адской твари весом в несколько тонн, вжимавшей меня в кровать. Лапы с когтями коснулись моей шеи и щеки.
— Наконец-то наши с тобой силы равны, и мне не придется быть осторожным, постоянно пребывать в человеческом обличии и бояться не рассчитать силы и прикончить тебя в каждом соитии. — Тихо рассмеялся он.
— Быстро отпусти меня!
Каким-то чудом мне удалось повернуться на спину. Чудовище было рядом. Оно дышало мне в лицо зловонным дыханием Смерти. Острые уши, огромные челюсти и зубы-иглы в зверином оскале, багровая радужка глаз вокруг вертикальных зрачков. Он был омерзителен. Наверняка, я сама выглядела не лучше в звериной фазе.
— Или что?
— Владислав, я не шучу.
— Используй свои новообретенные силы. Вырывайся. — Его голос все еще звучал в сознании, а лапы с когтями вжали мои обнаженные плечи в постель из шелка.
— Вот так значит.
Я резко рванулась. Я металась по кровати, как Дьявол в тисках, но высвободиться не удавалось. Чудовище было сильнее. Я тяжело дышала, отирая пот со лба.
— Конечно, в звериной форме ты будешь сильнее. У меня-то хрупкое человеческое тело. — Злобно прошипела я, извиваясь и выкручиваясь.
— Да как угодно. — Внезапно раздался его голос. Впервые он говорил вслух. Нетопырь уменьшался в размерах, превращаясь в мужчину. — Не имеет значения, в какой ты форме: человека или зверя. Твоя сила внутри тебя. И пусть твое тело сейчас и человеческое, но, отнюдь, не хрупкое.
Я замерла. Впервые я увидела его лицо своим новым зрением. Теперь оно казалось еще прекраснее и более исполненным дьявольщины. Черные глаза пронзительно смотрели на меня в обрамлении темных прядей волос, спадающих на лицо. По бледной и сильной обнаженной груди катились капельки пота. Эта неземная красота завораживала и манила. Что-то обожгло меня изнутри, но я не позволила этому разрастись. Теперь, когда человеческими руками он вжимал мои плечи в кровать, я просто нанесла удар когтями в сгиб локтя, которого он явно не ожидал, затем резкий удар в плечо и, опрокинув его на кровать, села сверху, повторив его жест и вдавив его плечи в кровать руками. Оскалившись, я склонила голову к его шее, желая вонзиться в артерию и пить без остановки.
— Один-один, Ваше Величество. Быть может, резерв сил одинаковый, что в звериной, что в человеческой форме, но элемент неожиданности, признайте, важнее.
Из моего горла вырвалось утробное рычание, злобная усмешка заиграла на губах, а алчные клыки оказались в паре сантиметров от его лица, на котором тьма и свет играли полутенями. Я чувствовала его запах. Теперь иначе, чем человеческим обонянием. Запахи зефира и ванили, смешивающиеся с запахом тления сейчас слились в один: запах Смерти и полутысячелетнего разложения, которые едва-едва перебивал запах его парфюма с сандалом.
— Держи себя под контролем. Все твои чувства сейчас обострены. — Долю секунды он внимательно смотрел мне в глаза, а едва только время для меня остановилось, пока я смотрела на его губы, граф снова обманным маневром оказался сверху, вжимая меня в кровать.
— Да. Пожалуй, ты прав. Но мне это чертовски нравится. Я голодна, Владислав.
Он наклонился ко мне, и я полуоткрыла холодные губы…
Мои клыки слегка покусывали его язык, ощущая во рту вкус слияния солнца и луны — вампирской крови, которая, впрочем, не удовлетворяла мой голод. Хотелось чего-нибудь более теплого. Я льнула к его телу своим, ставшим идеальным. Маленьким и естественным для человека недостаткам фигуры пришел конец. Теперь я была статуэткой из мрамора. Холодной, мертвой и идеальной. В свете луны фарфор кожи — хрупкой, но твердой, светился серебром. Каждый свой вожделенный взгляд граф уже не мог прятать маской холодного и мертвого равнодушия.
— Ну что же. По крайней мере, мы теперь одинаковой температуры, и мне не придется больше мерзнуть и покрываться инеем. — Я сжала его руку в своей. Теперь она казалась мне теплой. По сравнению с холодом и пустотой внутри, сменившими жар. В пылу, жару и агонии после смерти тела и возвращении в сознание умирала моя человеческая душа. И теперь, когда ее не стало, я, наконец, обрела покой.
Это было странно. Тело все еще горело, подчиняясь власти каждого прикосновения графа, но внутри, в области сердца, застыла ледяная глыба, не омываемая кровью. Сердце Лоры Уилсон остановилось здесь, в этой кровати, около двух часов назад. Здесь же умерла и ее бессмертная, данная лишь смертной оболочке душа, чтобы могла возродиться я. Лора Дракула. Как птица феникс из пепла. Мертвый, холодный и бездушный вампир с сердцем, которое не бьется. Новую себя мне еще только предстояло узнать, но не было смысла торопиться, когда вечность впереди.
Смутные человеческие воспоминания о времени, проведенном с ним, канули в Лету, теперь они казались недостаточно яркими. Обостренное зрение наблюдало, как от пальцев Владислава исходили ультрафиолетовые лучи тока, которые в ту же секунду впитывала моя кожа. Кожа, которая, на удивление, быстро регенерировала. Моя обретенная способность заживлять раны дала новое поле деятельности для его извращенного сознания. Каждый день он придумывал новый способ причинить мне боль. Его когти двигались по животу вниз, оставляя длинные полосы крови и шрамы. Для меня иной любви, с отсутствием боли, просто не существовало. Любовь должна быть остра. Ведь она — страсть, она — боль, она — вожделение и смерть. Любовь — теневая сторона души. Она позволяет любому пороку стать дозволенным. Потому что она — движущая сила всех планет. Жизни и смерти.
Острые когти резко вошли в плоть. По моим ногам сочилась кровь, я задыхалась, но не чувствовала боли. Лишь неистовство. Я пила его практически черную мертвую кровь, вонзив клыки в шею, поглощая вампирскую энергию, запечатанную на долгие пять столетий, касаясь грудью его груди. Оказавшись сверху, он развел мои ноги и резко рванул меня за бедра к себе. Пластичность нового тела удивляла меня саму. Холодными стопами я касалась его спины, чувствовала позвоночник. Я могла переломать несколько костей за один раз легким движением ноги. Прикусывая до крови кожу его живота, груди, плеч, я снова добралась до заветных губ. Бедра соприкоснулись, и я ощутила его в себе. Резкими движениями он вгрызался своей плотью в мою, но грубость больше не доставляла мне боли, а лишь заводила. Крылья сами по себе вырвались из спины, и я накрыла ими, как одеялом, бледное тело мертвого любовника. Чем быстрее и резче становился темп содроганий наших тел, тем глубже я вонзалась в его спину когтями, уже чувствуя позвоночник наощупь. Его черные крылья коснулись моей спины, обнимая и переплетаясь с моими белоснежными в тот миг, когда я почувствовала оргазмическую волну обрушившуюся на меня с высоты.
Я откинула голову назад, пока граф сжимал мои руки в своих. Это было ни с чем не сравнимо. Все человеческие ощущения никак не могли передать того, что происходило со мной сейчас. Если бы я была матерью и имела веру, как она, я назвала бы это религией, воссоединением с Богом. Что-то внутри меня сломалось несколько раз, позвоночник выгнулся, мышцы внизу живота сладостно сжались и разжались несколько раз, а затем огонь ударил пламенным взрывом по каждому нерву. Я лежала, судорожно глотая ртом воздух и дрожа всем телом, все еще изгибаясь и хрипя, а по моим глазам стекали слезы. Благоговения и радости. Все, что с ним связано, было болезненно и алчуще.
Я коснулась лица единственного мужчины своей жизни ладонью, а затем его лба своим. Раньше я чувствовала некую связь с ним. После обращения я почувствовала иное, более глубокое. Он дал мне новую жизнь, теперь он был моим отцом и ментором. Хозяином и Богом. Переступая порог замка, я мысленно назвала его своей Вселенной. Для нового определения моей к нему привязанности составители словарей и другие лингвисты еще не изобрели слова.
— Любовь моя. — Я тяжело дышала, касаясь его лица ладонями, целуя в висок и щеку. Обнявшись крыльями, мы крепко прижались друг к другу. — Я всю жизнь тебя ждала.
Он убрал темную прядь волос с моего лица и, нежно поцеловав, прошептал на ухо. — Я знаю. Я тоже ждал…
Ощущение соприкосновения наших крыльев было, как сорвавшийся из ниоткуда пик нежности и блаженства… Все равно что чувствовать друг друга обнаженными плечами.
Я коснулась рукой его крыла, оно было жестким, состоявшим из костной и хрящевой ткани. Удивительно, но каким уязвимым…
Я все еще не избавилась от ощущения, что теперь обоняние видит, осязание слышит, слух осязает, а зрение вбирает в себя все органы чувств.
— Теперь твоя душа принадлежит мне. — Его рука легла мне на грудь. — Больше ты никогда не услышишь биение своего сердца. И даже стук пульса. Возможно, ты скажешь, что-то, что сейчас было — лучшее из того, что тебе пришлось пережить, но когда ты узнаешь все о новой себе, поймешь, какие горизонты теперь перед тобой открываются, научишься управлять своей новой сущностью, нам удастся пережить такие минуты, по сравнению с которыми сегодняшняя эйфория — бледное отражение. И в нашем распоряжении теперь целая вечность. К слову, об отражениях. Идем. Я покажу тебе кое-что. Покажу, кем ты стала.
Он накинул на себя плащ, обернул меня в шелковую кофейного цвета простыню и взял за руку.
Мы взошли по винтовой лестнице, перила которой были украшены каменными розами, на тридцать пятый этаж, в огромный зал, где мебель была накрыта белыми покрывалами, а в центре стояло еще одно зеркало в позолоченной раме только больше по размеру, нежели то, что висело в нашей комнате.
— Это зеркало единственное, способное отражать нас. — Прошептал Владислав, резким движением срывая с меня простыню и откидывая ее на пол. Я даже не почувствовала себя стесненно или пристыженно. Еще один плюс превращения в вампира. Избавление от комплексов.
— Нагота с эпохи Ренессанса считается наивысшей степенью красоты и эстетичности. Чего стесняться? Кого? Мы с тобой единое целое.
— Опять читаешь мои мысли. — Я улыбнулась, стоя к нему спиной.
— Само собой выходит. Слишком уж твое сознание открыто для меня. Всегда было. Например: ты обнаженная, я и зеркало. В первый раз. В день твоего выпускного. Помнишь?
— Я опять переживаю дежавю. Такое невозможно забыть. После этого я и приняла окончательное решение покинуть дом. Весь день меня терзали смутные сомнения о том, правильно это или нет, но когда я увидела тебя, все будто встало на свои места. Я почувствовала, что это правильно. В смысле, строить свое будущее вдали от дома. И я не жалею. Это решение привело меня к тебе.
Я посмотрела в зеркало. В этом я не увидела стеклянной крошки; его гладь была ровной и гладкой, как безбрежный океан, в котором напрочь отсутствовала шероховатость. В этой глади я увидела новую себя.
Длинные, цвета воронова крыла, волосы локонами ниспадали до бедер, кожа блестела серебром в свете луны, высокая грудь, плавный изгиб бедер, идеально ровные длинные ноги… Розоватый человеческий оттенок кожи, усеянный белыми точками, навек утерял свой человеческий цвет. Теперь моя кожа была бледной, жемчужной и тонкой, не скрывавшей сеть полых голубых вен. Отнюдь не идеальное лицо теперь обрело четкие, правильные и немного резкие черты… Единственной данью памяти человеческой девушке по имени Лора Уилсон остались глаза, как и до смерти пронзительно-изумрудные, светившиеся во тьме. Да и сама тьма светилась, как живая. Мои тонкие белые руки обвили шею любовника.
— Это не я. Такого не может быть.
— Это ты. Столько лет спустя ты, наконец, вернулась.
Он коснулся моего лица, пристально глядя на меня, словно запечатлевая каждую черту. — Ты такая красивая, что я схожу с ума. Ты, как рай, который мне вернули после кромешного ада, в котором я горю уже половину тысячелетия. Ради тебя, только ради тебя стоило жить, умереть и продать душу.
— Пророчество — ложь. Такая любовь хоть и могла бы уничтожить мир, но она созидающая, я уверена. Я выведу тебя из тьмы к свету. Помогу вспомнить все, что забыл; все, от чего отказался, считая себя проклятым. Чувства, нежность, забота, любовь. Я верну все это в наш дом. И пусть дорога и будет мучительной, но я пройду по ножам, чтобы вернуть тебе душу. Обещаю… — Я коснулась его руки своей, и мы на время замерли в глубоком молчании…

***

День был слишком удушливым, и, едва я добралась до кровати, я тут же отключилась. Первым знанием о новой себе стало то, что вампиры, оказывается, спят. Вероятнее, даже вторым. Насчет обостренных эмоций меня ввели в курс дела немногим ранее. Сколько я спала? Я не могла сказать, наверняка. Голос из темноты принял решение оповестить меня об этом буквально через пару секунд с момента, как я задумалась.
— Прошло около четырех часов. До рассвета около двух еще есть в запасе. И есть время начать обучение.
Он обнимал меня за плечи, и каждая вена в моем голодном теле ощущала его присутствие. Весь мой организм кричал о желании стать еще ближе. В кромешной темноте, обернувшись в его сторону, я видела каждую черту его лица, как днем, но во мраке его внешность была еще таинственнее, еще притягательнее, чем обычно. Я снова потянулась к нему, но почувствовала руки, крепко сжавшие мои запястья и воздвигнувшие барьер.
— Это иной голод. — Тихо произнес он. — Это не то, чего ты хочешь. Я и сам не против провести эту вечность в постели, но тебе надо питаться, иначе ты умрешь.
— Все, чего я хочу, это быть с тобой.
Он поднялся и рывком поставил меня на ноги. Получилось у него это не без труда. Сила моего сопротивления теперь значительно выросла.
— Ты же не хочешь быть со мной в качестве изголодавшейся и иссушенной мумии? Я вот, например, не хочу спать с трупом невесты. Приятнее быть живым мертвецом. Одевайся.
Его голос звучал повелительно и властно. Электрический ток пробегал по моей коже от звука каждого его слова. Я не посмела ослушаться, поэтому встала с кровати и подошла к зеркалу, возле которого, на вешалке, висело платье, напоминавшее паутинку: тонкое, белое, полупрозрачное, с длинными гипюровыми рукавами. Ткань собиралась на груди, образуя трехслойный лиф, а к подолу расходилась в разные стороны. Я восхищенно вздохнула.
Платье село по фигуре, будто его шили специально на меня под заказ. Его ткань облегала каждый миллиметр тела, становясь второй кожей.
Владислав взял меня под руку, и мы вышли на лестницу. Пока же мы спускались, я заметила то, что не замечала, поднимаясь сюда впервые, будучи еще человеком. С каждого пролета на нас печально и молчаливо смотрели статуи прекрасных, светлых, мраморных ангелов с застывшей маской страдания на лице. Их душили и терзали рогатые, волосатые и козлоногие черти, чьи кровожадные глаза горели алым огнем. Я отвела взгляд. Это выглядело довольно дико и устрашающе.
Поток холодного ночного и свежего воздуха ударил мне в лицо, едва я оказалась на первом этаже у выхода на улицу. Двери сами собой распахнулись, приглашая выйти в ночь. И сколько запахов притаилось в этой внезапной ночной свежести! .. Я босиком выбежала на зеленую, залитую сумраком ночи поляну и втянула воздух в легкие. Если бы мое сердце все еще умело биться, в такой момент оно, определенно, стучало бы сильнее, чем обычно.
Воздух источал ароматы разных трав, деревьев (на удивление, даже они обладают своим неповторимым запахом), прозрачного и морозного снега, устлавшего высоты Карпатских гор. Я заправила непослушный локон за ухо и закрыла глаза, чтобы сосредоточиться…
И я услышала, как копошились в траве муравьи, как протяжно ухали совы в казавшемся черным посреди ночи лесу, как мягко с вершин к подножью самой высокой горы скатывались и обрушивались комья снега, повисая на ветках деревьев и кустарников.
Я открыла глаза. Темный неприветливый лес уже не казался таковым. Он был освещен мириадом свечей. Это были светлячки. Сотни светлячков, трепещущих своими крылышками, разливая свет и у крон самых высоких деревьев, и внизу, в траве. Картина была настолько прекрасной, что я не смогла сдержать улыбку. Подпрыгнув на ножке, я приложила руки к щекам и рассмеялась. Прекрасная ночь манила оторваться от порога и кинуться в самую чащу леса на вампирской скорости, кружиться и ловить светлячков. Шелковая прядь моих волос цвета воронова крыла снова мягко опустилась мне на щеку. Я чувствовала себя выше, сильнее, быстрее, непобедимее. И я хотела бежать. Ноги тянули меня сорваться с места и не останавливаться. Я обернулась, вопросительно глядя на Владислава.
— Ни в чем себе не отказывай. Ты теперь владеешь такой скоростью, что можешь бежать и в этот момент оставаться невидимой человеческому зрению. — Граф улыбнулся. Резкий, серебристый и прекрасный баритон звучал в моей голове. — Сегодня ты будешь жертвой, а я — хищником. Беги так, будто спасаешь свою жизнь. Попадешься, считай, ты — покойница, принцесса.
— А если не попадусь, я выиграла. И потребую все, что захочу. Попробуйте, Ваше Величество, посоревноваться с новообращенной. Я читала литературу о вампирах. И знаю, что новички сильнее старых вампиров.
С диким и безудержным смехом я сорвалась с места. Скорость сводила с ума, голые ступни ног не успевали касаться травы. Ветер свистел в ушах, трещал словно раскатами грома в майскую грозу, грохотал, ревел… Он безжалостно бил меня в лицо, шею, плечи, руки, грудь, живот, ноги с такой скоростью, что, казалось, еще немного и от столкновения рассыплется на осколки.
Я сбавила темп только тогда, когда оказалась в лесу. Еще не осознавая, каким смертоносным существом я стала, я по привычке вжала голову в плечи, озираясь вокруг, и втянула воздух. Только лес, только горы. Ни единой души.
Голос графа нарушил молчание ночи. Он снова звучал у меня в голове.
— Я уже близко, принцесса. Спасай свою жизнь.
Я снова сорвалась с места и припустила вперед. Несколько миль без остановки вглубь, в чащу, пока холодный ночной воздух не донес кое-что иное, помимо природных ароматов. Я почувствовала смесь нескольких запахов в одном: отчаяние, сломленность, подавленность, горе, тоска, страх. Было и еще кое-что. Медленный, тихий, но равномерный стук. Биение человеческого сердца.
— Помогите! — Из глубины леса донесся голос, наполненный до краев абсолютным горем, несущий запах вязкого кислотно-зеленого схождения с ума.
Сорвавшись с места, я стрелой полетела по направлению к звуку. Длинные гипюровые рукава и подол белого платья цеплялись за крючковатые, напоминавшие пальцы мертвеца, сучья, пока я неспешно скользила по плотно утрамбованной почве. Не прошло и двадцати секунд, как я увидела ее.
Этой крестьянке, сидевшей под старым и полусгнившим дубом, в рваном, зиявшем дырами платье, не было и тридцати пяти, хоть она и выглядела старше своих лет. Обхватив руками колени и заливаясь горючими слезами, поминутно сопровождаемыми всхлипами, она обреченно качала головой, даже не глядя в мою сторону.
Только когда я подошла к ней совсем близко, она соизволила заметить меня и отшатнуться, преисполненная ужасом. Вжавшись спиной в массивный ствол, она неистово осеняла себя крестным знамением. Не то, чтобы мне стало от этого плохо, как пишут в книгах, но раздражало это невыносимо. Насчет религии в моей семье был особый пунктик и связанное с Богом омрачало мое сознание не как вампира, а как уставшего от одержимости религией человека. Когда я по ее губам поняла, что она читает 'Отче Наш', ярость и вовсе хлынула неудержимым потоком по венам. Владислав говорил об обостренных эмоциях, возможно, это и контролируется.
— Отче наш, сущий на небесах! Да святится имя Твое; да приидет Царствие Твое; да будет воля Твоя и на земле, как на небе; хлеб наш насущный дай нам на сей день; и прости нам долги наши, как и мы прощаем должникам нашим; и не введи нас в искушение, но избавь нас от лукавого. Ибо Твое есть Царство и сила и слава во веки. Аминь.
Читая молитву по кругу, каждый раз девушка останавливалась на фразе 'избавь нас от лукавого', чтобы выставить в мою сторону крест со своей груди. Я сделала несколько глубоких вдохов, и, подавив ярость, колыхавшуюся внутри и летевшую по венам огнем, наклонилась к крестьянке спросить, не нужна ли ей помощь, и могу ли я ей как-то помочь, но она не дала мне шанса совершить благородный поступок. Слепо взмахивая руками вокруг себя в воздухе, она пыталась нарисовать барьер, способный ее защитить от исчадия ада.
Она оказалась очень теплой, почти горячей. Крестьянка источала запах живой, ослепительно белой, человеческой энергии, которую я хотела поглотить, вытянуть до капли.
— Что у нас тут? Еда сама ползет в руки желающего перекусить? — Раздался голос за моей спиной.
Я боролась из последних сил с жаждой. И лес, и сама крестьянка внезапно стали багровыми. Видимо, глаза мои налились кровью.
— Уведи меня отсюда. Я не хочу ей навредить. — Я обернулась в сторону Владислава. Он стоял, скрестив руки на груди и глядя на меня в упор.
— Да брось. Кто будет скучать по религиозной фанатичке? Сделай ей одолжение. Убей ее, чтобы не доставала окружающих. Если бы тебе не нужна была пища, я бы уже сам свернул ей шею. — Он схватил меня за руки и резко развернул в сторону крестьянки. — Ты слишком держишься за свою правильную человеческую сторону, но ты умерла. Ты больше не человек. Теперь ты — вампир. И у тебя есть потребности. Посмотри, как бьется пульс на ее шее. Войди в ее разум. Внуши ей бояться и трепетать. Ничего слаще крови с привкусом ужаса нет на Земле.
Я закрыла глаза и мысленно потянулась в сторону девушки. Нащупав краешек ее сознания и зацепившись за него, как за островок в океане, я показала ей шаг за шагом, как склоняюсь к ней, пью ее кровь и отрываю ей голову. Она неистово вскрикнула, слепо озираясь вокруг.
— Что? Что вы со мной делаете? Господи, помоги мне. Защити от всего, что приходит в ночи, умоляю. Спаси меня от этих адских тварей.
— Надеюсь, Иисус позволит мне один глоточек. Могу даже еще раз встать на колени и попросить прощения за негодное поведение. — Резким движением правой руки схватив ее за горло и подняв вверх, я оскалила клыки. — Прости, милая, не в тебе дело. Просто я чертовски голодна. И меня бесит религиозный настрой.
Осев на землю и притянув жертву к себе, слегка коснувшись языком ее шеи, я быстро впилась клыками в сонную артерию девушки. Живая, чистая, белоснежная человеческая энергия толчками хлынула в мое иссохшее и измученное жаждой горло. Крики боли несчастной жертвы разорвали ночную тишину. Я рвала ее кожу на лоскутки, вгрызаясь все глубже, пытаясь высосать всю эту прекрасную, животворящую амброзию до последней капли. Белый шифон и гипюр платья насквозь пропитались кровью. Я отпрянула, шумно вдыхая воздух, сомкнув челюсти со скрежетом.
В голове шумом раскатывалось насыщение. Оно разлилось по всему телу и будто даже согрело мои мертвые конечности. Вены перестали ныть и болеть. Я поднялась на ноги. Платье было безнадежно испачкано багровыми пятнами, с рук стекала густая теплая масса. Мгновенная эйфория сменилась тревогой, паникой и безотчетным ужасом. Я задыхалась, а за моей спиной кто-то стоял. Холодный, мертвый и чужой. Чудовище, насылавшее на меня кошмары, забравшее мою душу, сделавшее меня абсолютным злом, внушившее убить ни в чем не повинную девушку. Я отпрянула от него, как от чумы.
— Что я с ней сделала? Что ты заставил меня сделать с этой несчастной женщиной? — В моем голосе звучали панические истерические нотки.
— То, что и должна была сделать. Ты ее убила. Ты — вампир, и это теперь твоя суть. Сделай глубокий вдох, а затем — выдох. Прими себя и получай удовольствие. — Холодный, грубый, беспринципный голос…
— Моя мать была права. Ты — действительно, исчадие ада и сын Дьявола. Неужели ты не чувствуешь раскаяния за то, что творишь? Как можно убивать с холодным взглядом? Как можно получать от этого удовольствие? Это ужасно. Все, что я сейчас чувствую, это раскаяние, боль и вину. Я убила ее. — Я отвернулась от него и сдавила руками виски, упав на землю, разразившись рыданиями. — В кого ты меня превратил.
Владислав грубо схватил меня за руку и поставил на ноги, обернув к себе. Взгляд его метал молнии. В нем не осталось ничего от человека. Холод, ярость и наплевательство к чужим судьбам. Дикое и озлобленное животное во плоти.
— Я не чувствую раскаяния. Я не позволяю чувствам владеть собой. Я не потакаю своим слабостям. Я беру, что хочу, во что бы то ни стало. Так я выживал половину тысячелетия. И если ты — не дура и не хочешь выглядеть жалкой и ущербной, поступай также. Отпусти свою человечность. Ее сердце еще бьется. Прикончи эту идиотку. Или я прикончу тебя, раздавив, как бабочку на стекле.
Он отшвырнул меня в сторону.
— Отпускай. Убивай. — Рявкнул он так, что по каждому сантиметру моего тела пробежала дрожь.
Я обернулась к девушке, лежавшей под дубом. Закрыла глаза и мысленно отпустила боль, которая сдавила мне голову и каждый нерв в теле. Когда я их открыла, по всему телу разлилась тьма пустоты, заполонила каждый участок внутри меня. Я чувствовала запах практически обескровленной девушки. Никаких сомнений. Только голод владел мной. И владел безраздельно. Я кинулась на нее и снова вцепилась зубами ей в шею. Я пила до тех пор, пока ее голова не отделилась от тела и не покатилась в высокие кусты орешника.
— Как-то глупо вышло. Она, как бумажная была. — Я тихонько расхохоталась, развернувшись в сторону Владислава.
— Говорил же, проще простого. — Усмехнулся он, обхватив меня за талию грубой холодной рукой, сдавившей подгрудные ребра. — Я был уверен, что ты справишься.
Его богомерзкие алчные поцелуи… Вокруг же лишь кровь. Я лежала на земле, а мое белое платье стало пурпурным и багровым от запекшейся крови. Кровь была повсюду. Висела в воздухе, рождая безумное желание во мне, она была на мне, внутри меня. Все пороки моей души, все демоны вырвались на свободу. Его поцелуи горели на коже, проводя внутри меня линии огня от нерва к нерву, от вены к вене. Руки Владислава в крови жертвы, которую мы безжалостно прикончили, оставляли кровавые полосы на моих щеках от каждого прикосновения. Это было невозможно уже даже назвать любовью. Неистовство и безумие двух кровожадных монстров возле трупа обескровленной женщины. Но я нашла это приятным. Отключиться. Ничего не чувствовать. Ни угрызений совести, ни стыда, ни желания поступать правильно, ни гуманности, ни сочувствия, ни сострадания. Ни-че-го. В мозгу билась лишь одна мысль раненой птицей. Граф — моя болезнь, моя инфекция и лихорадка. И ради всего святого и несвятого… Я не хочу ни лечиться, ни выздоравливать, как бы глубоко на дно он меня ни затащил, какими бы моральными принципами мне бы ни пришлось поступиться, на какое бы преступление он бы меня ни толкнул, не хочу.
В его глазах отражались сотни моих демонов, адских и уродливых. И я в них отражалась тоже. Пурпурные глаза, которые превращали для меня ночь из черной в огненно-алую; губы, щеки, подбородок, шея и платье в крови. Душа в агонии. Тело и нервы в огне.
И я дала волю своей аморальности прямо возле трупа собственной жертвы. Два часа ночи до рассвета — время вожделения и пламени. И пусть весь мир меня проклянет с сегодняшнего дня, и не будет мне прощения больше никогда, но я желала утонуть в любви, совершив убийство. Его черные глаза невыносимо влекли, так, что я дрожала, замирая, словно муха, попавшаяся в липкие сети паутины. Я умирала и возрождалась вновь и вновь в его руках. И это был переломный момент. Только теперь я поняла и дала себе отчет в том, что Лора Уилсон, выпускница Института Кулинарии, добрая, отзывчивая, хотя и немного скрытная девушка-отличница, окончательно мертва. Я стала кем-то другим. Я стала чем-то другим…

***

По моей просьбе наш дворецкий согласился перенести зеркало, способное отражать вампиров, в нашу с без тридцати минут мужем комнату. Я стояла в свадебном платье посреди спальни, закусив губу и придирчиво изучая свое отражение. Оставалось лишь полчаса до того мной долгожданного момента, как меня и Владислава соединят узами вечного и нерушимого брака. Я волновалась. На свадьбе должны были присутствовать многие старейшины древних вампирских кланов. Не каждый день приходится выступать перед огромной аудиторией. Что уж говорить о зрителях такого рода… Помилуйте, меня трясло и лихорадило даже, когда я защищала диплом. А люди все-таки не такая опасная и неукротимая публика, как вампиры, которым несколько тысяч лет. Я снова внезапно почувствовала себя студенткой, да и в голове, как нарочно, проснулось внутреннее 'я', которое сегодня решило побеседовать со мной голосом матери.
— Неужели ты не замечаешь, как далеко зашла? Остановись, Лора, Бога ради, неужели ты не видишь, что превращаешься в чудовище рядом с ним? Он тянет тебя за собой на дно. Не позволяй ему. Скажи 'нет'. Не выходи за него. Сохрани те остатки души, что он еще не уничтожил своим дурным влиянием, потому что, уверяю тебя, труп одной бедной крестьянки — это только начало. Когда он с тобой закончит, ты станешь своим худшим ночным кошмаром. Прежде, чем ты сможешь хоть немного его изменить, он пропустит тебя через ад и мясорубку…
Я бросила злобный взгляд на свое отражение и произнесла уже вслух.
— О, не тебе меня учить, мама. Я слушала ровно до того момента, как были произнесены слова 'Бога ради'. Я ненавижу веру, я ненавижу эту веру в тебе, и хоть ты — всего лишь голос в моей голове, я бы хотела, чтобы ты видела каждую жертву, каждую кровь на моих руках, и знала, что именно твои нездоровые увлечения сделали нас с тобой чужими. Ты выбрала церковь вместо родной дочери. Твой выбор превратил меня в чудовище. Теперь я хочу, чтобы ты видела каждый шаг этого чудовища, захлебывалась кровью моих жертв и прятала глаза, глядя, как я буду погружать мир во мрак в руках сына Сатаны, от которого пыталась меня спасти. Хочу, чтобы ты видела все, что я позволяю ему с собой делать. И чтобы познала ту же боль, которую чувствовала я. Когда ты отрицала меня, не понимала, отказывала в объятиях с детства и как смотрела на меня, узнав о видениях, которые меня изводили. Ты смотрела на меня, как на тварь, не заслуживающую права жить. И теперь я буду это право отнимать у тебе подобных — хороших и верующих людей. И мне больше не нужны твои объятия. Теперь меня обнимает чудовище вместо матери. И вот ведь в чем печальная ирония. Чудовище способно дать больше любви, чем родная мать. Поэтому всеми силами ада заклинаю тебя замолчать и выйти вон из моей головы. — Последнюю фразу я выдохнула с шипением. Голос матери, действительно, смолк после моей речи, обращенной к своему отражению.
Мы были предопределены друг другу еще до моего рождения. Конечно, я не считала, что у меня совсем не было выбора. Я предпочитала думать, что приняла решение любить этого мужчину по собственной воле. Логика, возможно, и была обманной. С одной стороны, я знала, что принуждать любить его, если бы я не захотела, он бы не стал. Но, с другой стороны, он — человек (безумная игра слов, знаю), привыкший получать все, что захочет. Так что, возможно, хоть я и сделала выбор по своей воле, но он эту волю организовал, отсек остальные возможные альтернативные версии моей жизни…
Так или иначе, уже слишком поздно что-либо менять. Все случилось так, как должно было случиться. Или как случилось. Быть может, эта любовь и внушенная, навязанная и спланированная хитроумным пауком, ловко расставившим сети, чтобы поймать глупую и неосторожную, юную и не познавшую жизни муху, но душой я уже мертва. Я не могу чувствовать ничего иное ни к кому иному. Сначала не могла. А теперь и не хочу.
Белое платье сияло в лучах полуденного солнца, излучая золотое и серебряное свечение каждой нитью. Тесный белый лиф был украшен бриллиантами, тугой корсет с шелковыми лентами демонстрировал идеальную тонкую талию и высокую грудь, тесно облегал бедра, спускаясь в пол каскадом с вплетением в белый изумительный тонкий шелк серебряных и золотых нитей, создающих эффект ослепительного сияния платья на свету, не важно, солнца или свечей. Белые лакированные туфли не отличались узорами, но имели устойчивый и высокий каблук. И особого упоминания заслуживала фата, которая оказалась настолько тонкой и прозрачной, что напоминала паутинку, грозившую разойтись на тонкие ниточки под угрозой даже легкого прикосновения. Облачение завершали тонкие белые перчатки до локтей, также украшенные бриллиантами.
За три с половиной часа до свадьбы в замок по моему приглашению нагрянул симпатичный стилист и парикмахер по имени Кейли Джефферсон, около двух часов занимавшаяся моим макияжем и укладывавшая мои длинные волосы в высокую прическу, на которую было израсходовано большое количество шпилек и лака для волос… Черные изящные брови, благодаря макияжу, превратились в тонкие изогнутые дуги, тушь подчеркнула выразительность зеленых глаз, а розовый блеск придал губам некоторое подобие живых, скрыв их мертвенную бледность.
В дверь трижды осторожно постучали. Это оказался дворецкий Роберт.
— Моей госпоже еще что-нибудь необходимо?
И хоть он и не был ни в чем виноват, я почувствовала сильное раздражение из-за вторжения в мое пространство. Перед свадьбой. С пятисотлетним вампиром. Черт…
— Нет. Сделайте одолжение, Роберт. Закройте дверь с другой стороны и оставьте меня наедине с собой.
Клыки непроизвольно заострились и удлинились. Я нервничала и еле держала себя в руках. Надеюсь, жениху не придется ловить меня на вампирской скорости посреди зала. Интересно. Чисто теоретически. Возможно ли упасть в обморок будучи бессмертным кровожадным существом? Потому что, ей-богу, у меня кружилась голова, и подкашивались ноги от недостатка воздуха в легких, и даже дышать сейчас было больно.
Послушно поклонившись и вжав голову в плечи, Роберт удалился, тихо прикрыв дверь с другой стороны, как я и просила. Владислав был прав. Якшаться со слугами нельзя, иначе они начинают попирать твое личное пространство. Откуда мне тогда было об этом знать? Его опыт правления исчислялся веками, а я прибыла в мир, где правит абсолютная монархия впервые… Скрыв лицо вуалью фаты, я покинула свою комнату.
Тронный зал, в котором нам с графом предстояло стать мужем и женой, был великолепен. Ослепительно белые стены полукруглого помещения, на которых были закреплены железные подсвечники с горящими в них белыми свечами, уходили высоко в потолок, наверняка, граничивший с облаками. Пол был устлан лепестками белых лилий. Лилась приятная тихая музыка, тихо словами напевавшая что-то о том, что Боги всем нам помогут. Все гости уже были в сборе, и их количество впечатляло. Мороз пробежал по коже. Я понимала, что среди приглашенных не было ни единого человека. Мой чувствительный слух не разобрал ни биения сердца, ни ритма пульса. И хоть я сама стала вампиром, я еще не отвыкла от человеческой жизни. И понимать, что нахожусь в зале, заполненным прекрасными дамами и их кавалерами, у которых уже несколько столетий не бьется сердце, было все равно необычайно и дико. Они выглядели важными, серьезными, может, даже чересчур напыщенными, а я шла между рядами гостей, вжав голову в плечи. Одна приятная пара — девушка-блондинка в облегающем гипюровом синем платье и темнокожий парень в черном фраке с белой рубашкой под ним, помахали мне рукой и улыбнулись, и тут же в голове я услышала приятный женский голос.
— Счастливой свадьбы, Лора. Я — Каролина, а моего парня зовут Морган.
Я улыбнулась девушке украдкой и мысленно ответила. — Спасибо за пожелание. Мне очень приятно.
Ну что же. Каролина и Морган не выглядели так устрашающе, как остальные. Может, и не все вампиры такие ужасные, какими они мне виделись. Я облегченно выдохнула.
Все присутствующие не-мертвые со своих мест безмолвно взирали на меня. Мужчины — с нескрываемым восхищением, женщины — с долей зависти, и все вместе, пытаясь по взгляду решить, достойна ли я их господина, заслуживаю ли я быть их королевой. Были даже взгляды, исполненные глубочайшего презрения. Чувствуя себя неуютно, я готова была сжаться в комок, когда услышала в голове еще один голос. Стальной, уверенный и громкий, звучавший, как раскат грома посреди ясного неба.
— Не сутулься, девочка. И не позволяй им видеть свой испуг и тревогу. Ты — их королева, потому что сам король тебя выбрал в жены. Какое тебе дело до того, что о тебе подумает стая невоспитанных вампиров?
Я обернулась, пытаясь найти глазами в толпе владельца голоса, когда седовласый, но статный старец лет восьмидесяти на вид с серого цвета стальными глазами, в которых читалась мудрость, как минимум, восьми столетий, а не десятков лет, взял меня под руку.
— Майкл. Я — Ваш посаженный отец. Пройдемте к Вашему трону. Сразу после брачной клятвы состоится присяга королю и коронация. — Произнес он вслух, а затем телепатически добавил. — Выше голову, ровнее плечи. Покажи им всем, кто здесь королева.
— Вы ведь тоже вампир? — Мысленно спросила я.
— Тысяча сто первый год как. — Улыбнулся Майкл, и мы двинулись вперед к уже ожидавшему нас возле двух высоких золотых, обитых алым бархатом стульев, на спинке каждого из которых черными нитями было вышито изображение летучей мыши, королю. Я подняла голову, распрямила плечи и, улыбнувшись старцу, сделала непроницаемо холодный, типичный для моего будущего мужа взгляд. Ведь и правда, какое дело кошке до того, что о ней пищат мыши? Майкл был прав. За исключением жениха, тысячелетний вампир стал третьим на церемонии бракосочетания не только не вызвавшим отвращения, но тем, к кому я прониклась симпатией и уважением. Первыми двумя были Каролина и Морган.
Старец бережно сжал мою руку, по локоть затянутую в белую перчатку, своей, подбадривая.
Глубоко в остановившемся еще вчера сердце я почувствовала ноющую боль, едва взглянув на жениха. Он был прекрасен в своем черном костюме, черной рубашке, с алой розой, выглядывавшей из кармана пиджака. Падший ангел, которому запретили вернуться в рай. Едва взглянув, я уже не могла отвести от него взгляд. Стянутые в тугой конский хвост черные волосы, золотая серьга, острый нос, тонкие губы с такой искренней улыбкой, черные, как ночь, глаза, маленький шрам над губой, изящная шея, сильная грудь и плечи, любимые руки. Черный цвет будто бы всегда был его родным и подходил ему идеально. В подернувшемся алым мире перед глазами снова и снова представало видение, в котором эти сильные плечи опускаются на меня. Желание и любовь разрывали меня на части перед вампирской публикой. Этому не было конца. Обострившиеся эмоции доводили до грани и разрушали меня…
Майкл отпустил мою руку и вернулся на свое место в зале. Каблук моей белой свадебной туфли уверенно ступил на ступеньку подъема к тронным креслам. Граф аккуратно взял меня за руку и двумя пальцами провел по ладони к запястью. Даже через перчатку я почувствовала электрический ток, пробежавший по руке, и воздуха в легких не осталось. Владислав лишь улыбнулся и через долю секунды послышался его голос в голове.
— Я знаю, что тебе не терпится сорвать с меня одежду, но позволь хотя бы мужем твоим стать, приличия ради.
— Лицемер. — Телепатически ответила я, покачав головой и закатив глаза. — В твоем словаре нет слова 'приличие'. Вымерший пятьсот лет назад архаизм. Надеюсь, хотя бы в человеческой жизни у тебя совесть была.
— Ты готова к этой вечности?
— Пожалуй, процентов на девяносто восемь. — Я усмехнулась с самым озорным выражением лица.
— А что с двумя процентами стало?
— Ушли поспать, чтобы мой будущий муж не зазнавался…
Он только усмехнулся и покачал головой. Как из ниоткуда перед нами возник мужчина лет пятидесяти пяти в черном, встал между нами и начал свою речь.
— Любовь — это чувство, которое живет вечно. Даже когда смерть забирает все, любовь дает жизнь. Заставляет сражаться, жертвовать и побеждать. Только любовь может сподвигнуть людей жить вечно, чтобы дождаться ее. Той самой. Единственной. Которая воспламеняет сердца, которая толкает людей на поступки, а поэтов — на стихи. И даже после смерти только любовь позволяет оставаться живым в памяти навечно. Все мы собрались здесь сегодня, под сводами этого замка, чтобы соединить вечными и нерушимыми узами брака два сердца, которые пронесли любовь друг к другу через половину тысячелетия, перерождения и реинкарнации. Согласна ли ты, Лора Уилсон, создание мира земного, дщерь Томаса Роберта Уилсона, взять Его Величество, короля мира нашего Владислава Дракулу Первого, сына Валерия-завоевателя в мужья, разделить с ним вечность, быть ему поддержкой и опорой, быть с ним рядом в горе и в радости, до той поры, пока Вечность не решит иначе?
— Навсегда и дольше. — Слезы стекали, размывая тушь, но мне было все равно. Я уже не могла сдерживать эмоции. Невеста всегда плачет на свадьбе. Вполне себе человеческий закон.
— Согласны ли Вы, Ваше Величество, король мира нашего, сын Валерия-завоевателя Владислав Дракула Первый взять Лору Уилсон, создание мира земного, дщерь Томаса Роберта Уилсона в жены, разделить с ней вечность, быть ей поддержкой и опорой, быть с ней рядом в горе и в радости, до той поры, пока Вечность не решит иначе?
— Навсегда и дольше. Зря что ли я потратил столько времени на ее поиски. — Граф улыбнулся.
— Если кто-то имеет возражения по поводу этого союза, пусть…
Владислав слегка коснулся плеча оратора, связывавшего нас узами брака.
— Эта строчка здесь ни к чему, падре. — Затем обернулся к залу и продолжил реплику вышеупомянутого. — Пусть молчат или познают гнев мой на своей шкуре.
По залу прокатился возмущенный рокот. Никто не ожидал такого поворота событий и невозможности высказаться. Я с благодарностью посмотрела на мужа. Половина зала была готова проголосовать против меня. Уверена, им было, что сказать.
Каролина и Морган принесли нам золотые обручальные кольца в бархатных алых коробочках. Это были особые кольца, с маленькими переплетенными крыльями летучих мышей. Так вампиры символизируют вечность. Когда мы ими обменялись, падре, наконец, разрешил жениху поцеловать невесту. Поцелуй был горячим и обжигающим, он украл у меня возможность дышать и связно мыслить. С трудом оторвавшись от его губ, я затуманенным взглядом посмотрела ему в глаза.
— Муж… — Мысленно прошептала я.
— Жена. — Также телепатически ответил он.
Когда церемония бракосочетания подошла к концу, со своих мест поднялось четверо вампиров в длинных черных мантиях. Они окружили нас с мужем, который мысленно подал мне сигнал опуститься на колени и склонить голову.
Падре, тем временем, продолжил. — Дщерь Томаса Роберта Уилсона, ты встаешь на колени в последний раз в своей жизни. Отныне все остальные будут стоять на коленях пред тобой или познают гнев твой во всем его могуществе. Принимаешь ли ты власть супруга своего, короля мира нашего Владислава Дракулы Первого, сына Валерия-завоевателя, признаешь ли ты его королем своим, единственным истинным правителем мира нашего и всея Трансильвании, чтобы стать королевой его вовеки веков?
— Я принимаю его власть, как власть единственного истинного короля вовеки веков, чтобы стать его королевой.
— Целуй его перстень. — Тихо обратился ко мне один из старейшин. Тот, у которого были длинные волосы.
Я аккуратно и нежно взяла правую руку мужа в свою. Безумно красивые тонкие пальцы. Его руки были такими изящными, словно произведение искусства. На мгновение коснувшись губами безымянного пальца, я прильнула к перстню с изображением дракона, а затем прикоснулась к нему лбом.
Старейшина с длинными волосами вытащил из-под мантии изогнутый золотой кинжал и сделал тонкий надрез на своей ладони.
— Кровь Елизара даст Вам Мудрость. Да здравствует Ее Величество, мудрая королева Лора Дракула Первая, дщерь мира нашего. — Окровавленной рукой он коснулся моего лба.
Вперед вышел второй старейшина, проделав то же самое со своей рукой. — Кровь Аластара подарит Справедливость. Да здравствует Ее Величество, справедливая королева Лора Дракула Первая. — Своей окровавленной дланью он коснулся моей левой руки, оставив след из крови на моем запястьи.
— Кровь Велиара дарует Щедрость. Да здравствует Ее Величество, щедрая королева Лора Дракула Первая. — Кровь третьего старейшины оставила след на моем белоснежном платье в области груди и сердца.
— Кровь Виктора одарит Вас Беспощадностью. Да здравствует Ее Величество, беспощадная королева Лора Дракула Первая. — Четвертый след из крови остался на моем правом запястьи.
— Поднимитесь, Ваше Величество. — Произнес падре, и граф поставил меня на ноги. Каролина и Морган принесли маленькую бриллиантовую диадему, которую старейшины возложили мне на голову, сорвав фату.
— Его и Ее Величество могут быть свободны и приступать к своим обязательствам в качестве супругов. — Громко огласил оратор. Вопросительно взглянув на Владислава, я получила мысленный положительный ответ, и, в мгновение ока трансформировавшись перед публикой, огромный черный нетопырь и белоснежная бестия взвились к потолку и сделав умопомрачительный круг над головами присутствующих, вылетели в широко распахнутые окна.
Жена своего мужа, королева мира, в который недавно прибыла, я, наконец-то, чувствовала себя дома. Наконец-то, ощутила, что предназначение распорядилось правильно. Еще не зная, что ожидает меня дальше, пока я не желала думать ни о чем. Впереди меня ожидал медовый месяц по-вампирски и никакой ответственности. Никаких забот. И самое главное, что безмерно радовало меня, это отсутствие раздражающего назойливого голоска моего внутреннего 'я', всегда диктующего поступать правильно. А именно — человечности.

@темы: Трансильвания: Воцарение Ночи 2016

12:49 

Глава 6 - Подчинение голода и контроль

Ветром коснуться б румянца ланит, Уст целовать твоих пьяный фарфор, Море в груди моей буйной шумит, Волны уносят мой дух на Босфор.
ГЛАВА 6 — ПОДЧИНЕНИЕ ГОЛОДА И КОНТРОЛЬ

И стоило ль на свете этом появляться?..
О, если б знать заранее, что дальше ждет.

День выдался пасмурным и туманным. Проснувшись после неистовой, срывающей все покровы с души, огненной и наполненной эйфорией первой брачной ночи, лежа на груди мужа, я решила еще на часок притвориться, что сплю.
— Я слышу твое дыхание. Можешь не притворяться, тебе меня не обмануть. Вставай и надень что-нибудь особое. У меня для тебя есть свадебный подарок, который я хочу тебе торжественно вручить. Слуги несколько дней занимались твоим гардеробом, снимая мерки со свадебного платья, так что, думаю, есть, что выбрать. — Произнес мой неумолимый муж, принуждая меня подняться.
— Я уже говорила, что ты — бездушное зло? — Тяжело вздохнула я, отворачиваясь от него и укрываясь с головой одеялом.
— Ты мне это каждый день говоришь. — Граф безжалостно сорвал с меня мой барьер, отгораживавший меня от внешнего мира, и легонько подтолкнул к краю кровати.
— Вот сейчас очень чутко было.
— Авантюризма в этом перерождении не хватило? Я уже понял, что мечта всей твоей жизни — проспать ее от начала до конца. Учитывая, что она теперь бессмертная, интересно даже, через сколько тысяч лет тебе надоест?.. Поднимайся. Подарок вечно не станет ждать. Мы опаздываем.
Я тяжело вздохнула, вставая с кровати в полусонном состоянии. Спорить с тираном бесполезно.
Выбрав зеленое платье из парчи и уложив волосы, я позволила вывести себя из замка.
— Куда мы направляемся я хотя бы могу узнать? — Спросила я, касаясь лба ладонью и из последних сил пытаясь сбросить с себя остатки сна.
— В маленькой церквушке в соседней деревне сейчас утренняя служба. Сколько прекрасных живых артерий в одном месте. А самое главное — в каком месте! Тебя заставляли преклонить колени перед ликом божьим. Я знаю, что ты бы хотела заставить прихожан склонить колени перед тобой. Назваться их богиней. Перед тем, как выпьешь их досуха.
— А знаешь. Не напрасно ты вырвал меня из объятий сна. Прямо даже настроение поднимается. — Я прибавила шаг, и вскоре мы достигли безымянной деревушки, располагавшейся за тыльной стороной территории замка.
Население вымерло на время утренней службы. Мы проходили мимо опустевших и покосившихся от времени домов, тем временем я неторопливо разглядывала местную архитектуру, пока не показались купола с распятьями. Двери такой же ветхой, как и деревенские домики, церквушки оказались приоткрыты. Из-под них лилось мягкое золоченое свечение, и слышалось песнопение церковного хора.
Я вошла первой, мой супруг следом. Опустив руку в купель со святой водой и осенив себя крестным знамением, я улыбнулась. Зуд и кровавая сыпь на коже, с шипением разъедавшая плоть, стоили произведенного эффекта, когда выстроившиеся в ряды прихожане обернулись в нашу сторону. Уже собравшись рассыпаться по углам церкви, испугавшиеся до чертиков люди стронулись со своих мест, когда на вампирской скорости я достигла алтаря и мягко положила руку на плечо священнослужителя. Обведя взглядом всех присутствующих, я улыбнулась и мысленно протянув нити к сознанию каждого из присутствующих, коротко и отрывисто приказала.
— А теперь все заткнулись и замерли.
— Знаешь, почему я больше люблю людей нашего мира, чем того, откуда я тебя выдернул? — Послышался голос моего мужа из-за спин замерших и застывших, как изваяния, прихожан.
— И? — Я изогнула бровь дугой, глядя в его сторону.
— В них есть вера. А в ком она есть, есть и страх, и уважение. Люди же твоего мира потеряли веру и забыли, кого нужно бояться. Ты — яркий представитель своей части человечества без веры. После обращения ты стала совершенно чокнутой. Поэтому с тобой и весело.
— Чтобы не обижаться, сочту это за комплимент. — Я натянуто улыбнулась и уселась на алтарь, положив ногу на ногу, обводя взором обездвиженных присутствующих.
— Что вы творите в обители Божьей? — Тихо произнес священнослужитель, заставив меня вспомнить о его присутствии.
— Ах да, святой отец. Вы еще тут. — Я схватила его за рясу и перекинула через алтарь к своим ногам. — Видите ли, со вчерашнего дня я стала Вашей королевой. И хочу, чтобы этот храм был моим, а не вашего Бога. Молитесь своей королеве, святой отец. Сейчас не Бог решает жить Вам или умирать.
Я поставила ногу на плечо священнослужителя и слегка надавила каблуком. Он поморщился от боли. Я улыбнулась.
— Воздавайте мне почести, святой отец, пока я беседую с остальными присутствующими.
Обведя взглядом парализованных моим внушением людей еще раз, я медленно развела ноги, приподняв подол платья, так, чтобы стала видна полоска черного кружевного белья. Прихожане не могли ни пошевелиться, ни издать ни звука, но стыд, агрессия, шок, а у некоторых мужчин и плохо скрываемое вожделение застыло на их обездвиженных лицах эмоциональными гримасами.
— И куда делась та невинная и добрая девочка, которая умоляла меня пощадить заведующего больницы? Кошмарные видения довели ее до приема препаратов. Если бы она знала, что станет такой, она бы засунула голову в петлю и сломала себе шею. — Владислав покачал головой, но на губах его блуждала улыбка. Его обращенная дочь начинала соответствовать представлениям об истинном вампире своего ментора. Ни совести, ни жалости, ни сострадания. Взгляд же его, как и у остальных прихожан, был прикован к моим широко расставленным ногам на тончайших, высоких шпильках зеленых босоножек, шелковыми лентами перетягивающих лодыжки и икры. И к черному кружеву белья между ними.
— Вы сломали ей шею на своем ложе тридцать первого мая, Ваше Величество. И Вы были правы, ибо она была слаба и никчемна. Я — лучшее, что могло с ней случиться за всю ее скучную человеческую жизнь. — Я обвела взглядом прихожан и громко оповестила. — Можете говорить. Все, что хотите. Сдвинетесь с места — разорву горло.
— Бог тебя покарает, нехристь. — Тихо произнесла пожилая женщина в серой мешковатой одежде и перекрестилась.
— А мне кажется, что ты сдохнешь здесь сегодня. Проверим, что произойдет сначала. — Я отпихнула каблуком тело истошно молившегося святого отца из-под ноги и легко спрыгнула вниз. Ударив кулаком по камню алтаря, а затем еще несколько раз, я превратила его в горстку пыли. Затем, обратившись в бестию, я взмыла под потолок, разбивая и круша иконы, и все, что попадалось под руку. Вдоволь насладившись разрушением, я, наконец, успокоилась и опустилась вниз, принимая человеческую форму. — Как видите, я все еще здесь, цела и невредима. Быть может, Бог и не против моего присутствия в своей обители? Попирая веру, я подтверждаю существование Всевышнего, а не отрицаю, как атеисты. Жаль, что в нашем мире нет современной техники, и я не могу передать послание моей любимой мамочке. Я бы с удовольствием записала на камеру для этой дочери божьей все, что здесь творится с моей подачи.
Владислав медленно подошел ко мне и встал за моей спиной.
— Посмотри-ка, вон тот похож на Дэвида Теннанта. — Усмехнулась я, указав пальцем на юного бледного рыжеволосого юношу, смотревшего в пол. — Знаешь…
На вампирской скорости подскочив к упомянутому юноше и поставив его на колени, я сжала в руке его подбородок. — Ты мне не нравишься. Ты умрешь особой смертью от рук моего мужа.
— Вообще-то ты принесла мне присягу. Это предполагает, что я указываю, что делать. — Послышался ухмыляющийся (я это ощущала спиной) голос моего супруга.
— А после этого меня объявили королевой. А женщине-монарху нужно идти на уступки. — Я криво улыбнулась через плечо и снова обернулась к практически обмершему от страха юноше. — Ты знаешь, что мои родители хотели, чтобы я вышла замуж за такого, как ты? Никчемного, человеческого, не наделенного мозгами юнца. Я должна была бы всю жизнь готовить, стирать и ухаживать за мальчиком, подобным тебе. При всем том, что меня раздражают молодые бестолковые мальчики, и я предпочитаю мужчин постарше. Но нет. Мои родители считали такого, как ты, апогеем моей жизни, всем, чего я могла достичь. Знаешь, как это напрягает? При всем том, что любила я его. — Я кивнула головой в сторону Владислава. — Но кто бы стал меня слушать? Его считали средоточием зла. А знаешь почему? Мои родители страшными сказками пресытились. И религия разъела им мозг. Они всегда хотели быть правильными и поступать правильно. Потому что это правильно выбрать такого, как ты, завести детей, состариться и умереть. А быть с ним, убивать, чтобы питаться, повергать мир в хаос и террор — это неправильно. Против Бога. А я свергну любого Бога с пьедестала, который запретит мне любить. Потому что я неправильная. Потому что я не могу отменить то, что я чувствую. А то, что я чувствую. — Я рассмеялась дико и страшно, стирая набежавшую слезу со щеки. — Мой психоаналитик назвал бы созависимостью. Да, я — ужасный человек. У меня психологические проблемы. Я стала наркоманкой, и если бы моей дурью была бы настоящая дурь, это было бы еще полбеды, а мой наркотик — чувства к этому мужчине, которые толкают меня сначала поговорить с тобой, а потом разорвать тебе глотку, потому что ты — уродливое напоминание о том, кем я должна была стать, а он так влияет на меня, что я бегу от жизни смертных, потому что хочу большего. Обещание вечной любви всех ее ожидающих с ума сводит. Когда ты чувствуешь, что это то самое, пусть и трижды для всех неправильное. Знаешь, что ради него и во имя его ты убила бы сотню предложенных тебе в мужья мальчиков. Я ничего не могу сделать с этими чувствами. Они въелись в меня и грызут где-то на уровне сердца. И все меня ненавидят за это. Даже собственная мать, спланировавшая мою жизнь до последнего ее вздоха. Тогда мне ничего не остается, кроме как подтвердить ее слова о том, что я — чудовище. Я — чудовище. И я бы все отдала, чтобы никогда больше не быть человеком.
Оскалив клыки, я вонзилась ими в шею юноши. Кровь брызнула на образа, взиравшие на всех присутствующих с печальной кротостью.
— Заканчивай с ним. — С презрением глядя на юношу, обратилась я к Владиславу, отвернувшись. По звуку покатившегося по полу предмета я поняла, что мальчик был обезглавлен.
— Вот и хорошо. — Улыбнулась я прихожанам. — На одного меньше. Когда я закончу здесь, я раскрашу все стены алой палитрой. Подойдите, Ваше Величество.
Владислав подошел и вложил свою окровавленную руку в мою, улыбнувшись людям беспечной улыбкой.
— Как думаешь… — Придвигаясь все ближе к груди супруга, я замерла в нескольких миллиметрах от его губ. — Местные занимаются любовью только в темноте и под одеялом?
— Полагаю, что да.
— Как насчет того, чтобы преподать им мастер-класс о том, как нужно заниматься этим правильно? — Я хищно смотрела ему в глаза, касаясь пальцами его окровавленных губ. — Боже, какой ты красивый. У меня ноги подкашиваются, и голова, как в тумане.
— Хочешь сделать это в обители Божьей? — Он усмехнулся, не сводя с меня пристального взгляда. — Этому даже я тебя не учил. Как ты только смеешь все еще именовать меня силой зла? Ты же сама — конченная психопатка без крыши.
— Ни чувств, ни сожаления, ни совести, ни человечности. Этому ты учил. Я лишь внесла приятные дополнения в правила. Усовершенствовала их, так скажем. Так рождались демоны во многих фильмах ужасов. Антихристы, которые потом уничтожали мир. Это наш с тобой маленький бесплатный медовый апокалипсис.
Запустив руку в его волосы, я коснулась его губ своими…
Мы творили беспредел и разврат на святой земле, а образа взирали и взирали на нас своими печальными взглядами… Когда оргазмическая волна оставила нас обоих в покое, одернув платье, я тихо произнесла. — Пора кончать с ними. Веселье закончилось.
Мы пили кровь прихожан и рвали их тела на куски. Мы утоляли жажду, как дикие животные, голодавшие месяцами. Мы залили всю церковь кровью своих жертв. И я не могу сказать, что это вызвало ужас хотя бы в одном из нас. Мы чувствовали, что поступаем правильно. Ведь мы находились на самой верхушке пищевой цепи, и нам не было дела до человеческих чувств или жизней. Кровь насыщала нас и фонтанировала потоками из разорванных тел. Мы были самыми жестокими художниками своего времени, ведь, чтобы смешать палитру для своего творчества, мы покончили с жизнью двадцати шести жителей безымянной деревни… Позже, когда мы прилегли в поле на закате, смыв с себя кровь жертв в близлежавшем озере, я взяла в руки ромашку.
— Зачем гадать, когда и без ромашки знаешь ответ? Любит. — Улыбнулся Владислав, касаясь моего лица теплыми пальцами.
— Такой самоуверенный. — Я рассмеялась и покачала головой. — Как знать, быть может, объект моих гаданий какой-нибудь известный высокий голубоглазый красавец блондин?
— Ты разбила мне сердце, моя королева. — Улыбнулся он в ответ, сосредоточенно глядя на меня. — Это правда? Неужели чувства ко мне так влияют на тебя? Я знаю, что ничего не чувствую, просто не могу. У меня же нет души. Но все же мне больно знать, что мое влияние так болезненно и разрушительно для тебя.
— Все в порядке. Я в порядке. В смысле, нет. Не совсем. Ты в моей голове проводишь больше времени, чем дома. Ты все знаешь. Пока ты здесь, все будет хорошо. Я буду в порядке. Сейчас я выпустила пар. Я сдерживала эмоции все мои семнадцать лет, и эта массовая резня… Она была необходима. Я чувствую, что установив свои правила, становлюсь менее зависимой от чужого мнения. Сейчас я морально очищена и свободна. И даже сыта. Но ты знаешь, в какой день я рассыплюсь на осколки, любовь моя. Если ты оставишь меня… Или если… — Я с трудом выдавила из себя следующее слово. — Погибнешь… Если с тобой что-то случится… Я держусь в жизни этой лишь за тебя. Если в моей жизни по какой-либо причине тебя не станет… Я уничтожу всех, до кого смогу добраться, уничтожу этот мир. А когда он будет гореть, и уже ничего больше не останется живого: ни растения, ни последнего бьющегося сердца, я убью себя. — В глазах моих стояли слезы. — Не бросай меня. Теперь я не смогу продолжать одна. Я — ничто без тебя.
Я обвила руками его шею, прижавшись к нему всем телом, как ребенок льнет к матери. Сильные руки крепко сжали мое тело в объятьях. — Не отпущу, родная. Ничего не бойся. Я с тобой навсегда. Я удержу тебя над пропастью.
— Это же притворство. — Мой голос звучал глухо и тихо. — Насчет отсутствия души, человечности и чувств. Ты переживаешь из-за меня. Я плачу сейчас. Мы — не бездушные твари. Мы чувствуем. Просто иначе. Острее. В нас нет лицемерия, как в людях. В силу того, что они смертны и всего боятся, боятся мстить, потому что им мешает закон, боятся говорить правду друг другу, потому что зависимы от мнения окружающих о себе, они и распыляются. Сегодня лицемерная улыбка соседу. Завтра — врагу. С близкими же, как кошка с собакой. А в нас нет страха. Главные чувства в нашей жизни для нас все. И мы направляем все свои чувства на того, кого любим, не растрачивая их на посторонних. Потому что нам не надо лицемерить. Потому что мы можем ненавидеть религию и уничтожить церковь, не боясь попасть в тюрьму. Нас может раздражать сосед, и мы можем внушить ему ударить себя ножом, не боясь того, что с утра придется интересоваться о его здоровьи, до которого нам нет никакого дела. Зато, если касается дело нас двоих, мы уничтожим миры, чтобы сохранить друг друга. Честность и любовь к единственному близкому человеку. Вот как мы стали чудовищами.
— Пожалуй, ты права. — Муж нежно поцеловал меня в щеку и, сорвав ромашку, вплел ее в локон у меня за ухом. — Ужасно так говорить, но когда ты плачешь, ты становишься красивой и невинной, как наивное дитя.
— Перестань. — Я попыталась спрятать лицо у него под рукой, тихо смеясь. — Невинное дитя только что прикончило двадцать шесть человек, расписало церковь кровью и занималось сексом с тобой на глазах испуганных прихожан. Не льсти мне и не скрывай правды. Я ужасна в момент психологического кризиса. Когда я — человек, я пью психотропные и сбегаю из дома, когда вампир, устраиваю массовую резню прихожан с уничтожением храма Божьего. Я — провал года. Худший человек и худший вампир.
— Да ты права. Ты ужасна. — С совершенно серьезным выражением на лице произнес Владислав. — Ты больше пролила крови, чем выпила и половину присутствующих даже убить не смогла. Мне пришлось. Ты — однозначно худший вампир тысячелетия.
— Твоя чуткость меня поражает второй раз за сегодняшний день. — С деланной серьезностью произнесла я, и мы расхохотались вдвоем одновременно.
— Зато в других талантах тебе не откажешь. Ты красива и потрясно целуешься. — Слегка коснувшись моих губ, он отстранился и посмотрел мне в глаза. — Пойдем домой. Любая массовая резня требует продолжительного отдыха… Даже если этот свадебный подарок и был просто психологически необходим.
Две фигуры, обнявшись, медленно удалялись по пшеничному полю прямиком в закат.

***

Неделя после массовой резни в церкви прошла, как в тумане. Болела голова, тело пребывало в безразличном к миру оцепенении, а рассудок и сердце находились в состоянии смятения. До дел государственной важности муж меня еще не допускал, поэтому, когда сам он исчезал, я бродила по замку, слоняясь по коридорам, а когда и пересекая их на вампирской скорости, в надежде отыскать что-нибудь, чего до сих пор еще не видела. Мой дом, моя крепость стал и местом моего заключения, как и вся моя прежняя человеческая жизнь. Время останавливалось и замирало, когда Владислав не мог находиться рядом, и я опять начинала чувствовать себя чужой, будто ничего и не менялось. Будто и здесь мне не было места, как и во внешнем мире. Но когда появлялся он, все менялось. Мы ходили на прогулки, разговаривали о жизни, о поэзии, о музыке, могли часами лежать на природе, отключившись от реальности, и понимать друг друга с полумолчания. Нам не нужны были слова. О чувствах друг друга мы знали и без них.
А через неделю он предложил мне познакомиться кое с кем. Приближался вечер. Солнце уже пересекло линию горизонта, и, когда мы вышли на улицу, мы попали в предсумрачный мрак. В потемках обычный человек с трудом смог бы разглядеть даже смутные очертания леса, но мои глаза видели все: каждый листик на дереве, каждую травинку, каждую частицу воздуха в обществе других, ей подобных частиц. Они располагались слишком плотно по отношению к друг другу, чем и создавали для человеческого глаза ложное ощущение целостности.
Через пару минут я поняла, почему Владислав так сосредоточенно всматривается куда-то в глубину темного и мрачного леса. Из-за деревьев показалась стройная и изящная фигура женщины, затянутая в латексный черный костюм. Не смотря на то, что она находилась в километрах от нас (лес создавал ложное ощущение близости к замку), даже на таком немалом расстоянии я смогла разглядеть ее. Она была определенно выше меня, около ста семидесяти-ста семидесяти двух, ее короткие черные волосы, в беспорядке прилипшие к лицу, были мокрыми, благодаря утреннему дождю. В синих глазах, сиявших ледяным зимним огнем, казалось, застыла зиявшая черным пустота. Они делали черты ее красивого лица жесткими и безупречными. Девушка была не в меру худа, следующей стадией подобной худобы называют анорексию. Она даже нарушала все мыслимые и немыслимые законы гравитации, ибо ее черные сапоги на высоких каблуках не увязали в почве. Она передвигалась быстрым, уверенным шагом, словно паря в нескольких миллиметрах от земли. Вампирша была красива, но красота эта была холодной и отчужденной. Не прошло и сорока секунд, как она уже стояла перед нами.
— Владислав… — Она чуть склонила голову, приветствуя моего мужа. Девушка оказалась первой, не преклонившей колени, не испытывавшей страха, не трепетавшей перед королем Трансильвании и всего этого мира. Она вела себя так, будто была с ним на равных. Он тоже вел себя иначе. Смотрел на нее каким-то туманным взглядом, при этом в глазах его вспыхнула и тут же погасла неуловимая искра. То же самое произошло и с мимолетной улыбкой на его губах, появившейся и застывшей, едва он поглядел на нее. Я поочередно смотрела на них обоих. Они напоминали мне друг друга, как две половины одного целого. Властный взгляд, презрение к миру живых в глазах, ледяная красота и черный цвет одежд. Когда они смотрели друг на друга, словно планеты становились в ряд, потому что это было правильно. Я отвернулась, делая вид, что любуюсь пейзажем и замком в вечерних сумерках, потому что не могла смотреть на них вместе. Тяжело ощущать себя третьей лишней, а я именно ей сейчас и была, в кругу любовников, которых, наверняка, развело пророчество. Я. Потому что страсти здесь точно не остыли и не утихли. Девушка смотрела на меня несколько холодно и с долей плохо скрываемого презрения. Неизвестно, сколько сотен лет они были вместе. Пока не появилась я.
— Прекрати. — Раздался голос в моей голове, и муж крепко сжал мою руку в своей. — Как можно быть настолько неуверенной в себе? В конечном итоге я выбрал тебя. Не ее. Она знала, на что шла. Знала, что добровольно соглашается на отношения без будущего, лишь на время, пока я жду тебя. А если она вообразила, что ты никогда не переродишься, не вернешься домой, и корона, и трон, и статус моей жены достанутся ей, это лишь ее вина и ничья больше.
— Так значит, она должна была стать королевой. Сколько бы ты еще ждал меня, прежде чем надоело настолько, чтобы жениться на другой? — Я направила мысленный поток речи отточенно резко и быстро в сознание супруга. Кажется, удалось спровоцировать небольшую мигрень. Вот и славно.
— Малютка качает права. Не ревнуй. Я бы никогда не сделал ее королевой. Я и начал с ней встречаться только потому что внешне она — точная копия девушки, потомка с моего семейного древа, которую я близко знал в тысяча восемьсот восемьдесят восьмом году. Та девушка хоть и была охотницей, но восхищала меня своей красотой, характером и силой воли. Она была отчаянно храброй и безумно сильной. В ней был огонь, который я разглядел и в ее вампирском двойнике. На этом все. Тебе достаточно знать это? — Он коснулся виска, улыбаясь.
— Вполне. — Я, наконец, улыбнулась в ответ, хоть и вышло довольно скупо. Мешало статическое электричество, повисшее в воздухе между парой вампиров.
— Лора, это Селена. — Наконец, произнес он вслух, не потрудившись представить меня ей. — Она станет твоим учителем и научит тебя охотиться и выживать в мире людей и охотников на вампиров.
— Ты… Ты не поступишь так со мной. — Вспышка ярости отразилась на лице вампирши, и она кинула уничтожающий, испепеляющий дотла взгляд в мою сторону. — Сначала ты привез ее сюда, и будто этого было недостаточно, теперь ты еще хочешь, чтобы я обучала ее? Если она — твоя судьба, так, может, сам и займешься ее воспитанием? Слухи идут. В церкви на окраине деревни у вас неплохо получилось, может, и дальше справитесь сами? Если за время пребывания в тюрьме другого измерения ты и забыл, то я могу напомнить, что ты можешь подчинить и заставить работать на себя кого угодно. Но со мной у тебя не выйдет провернуть то же самое. Я — не твоя рабыня.
— Пожалуй ты права, моя дорогая. Я могу подчинить и заставить работать на себя кого угодно. — Владислав помедлил, а потом быстрым движением схватил девушку за горло и сдавил так, что она начала судорожно задыхаться. — Тех же, кто смеет проявить храбрость и отказаться играть по моим правилам, я убиваю. Ну так что, радость моя? Проявишь хотя бы толику уважения к своей королеве или хочешь, чтобы твое вековое существование оборвалось завтра на рассвете, на казни? Незаменимых не бывает, я могу найти для жены и другого, более сговорчивого наставника.
Как бы мне ни хотелось сбросить все его прошлое вместе с бывшими женщинами в яму, облить бензином и бросить зажженную спичку, однако, я понимала, что начинать строить отношения с насилия — не лучший способ подружиться с бешеной бывшей моего мужа. Если же он счел, что именно она должна стать моим наставником, значит, мы с ней должны дойти до фазы какого-то согласия и научиться терпеть друг друга. Поэтому я положила руку на плечо Владислава и тихо прошептала.
— Пожалуйста, отпусти ее. Ей нужно время, чтобы принять подобное. Это непривычно. Шокирует. Даже меня.
— Новая порция демократии от Лоры Уилсон-Дракула. — Он улыбнулся уголками рта, и, отпустив девушку, с удовлетворением проследил, как она падает на землю плашмя.
Поднявшись, она одарила его взглядом, который дал понять, что упала она сама, а не ее достоинство. Молча взяв меня за руку и больше не произнося ни слова, она развернулась в сторону леса и зашагала в быстром темпе. Когда мы с ней оказались на опушке, она повернулась в мою сторону и раздраженно, с плохо скрываемой яростью в голосе произнесла.
— Слушать внимательно все, что я буду говорить. Не перебивать. Не вставлять свои реплики. Не ныть и не жаловаться. Сосредоточить все внимание. Все поняла? Я знаю, что пигалицам из миров без магии, весьма трудно выполнять эти указания, потому что мозги ваши заточены только под компьютерные игры и безделье, но уж будь добра, постарайся. И, Бога ради, не лезь на колья грудью, иначе этот ублюдок душу из меня вытрясет.
— Селена, я не враг тебе. И если Владислав так настроен, то я не…
— Еще одно. Не произносить имени этого сукиного сына вслух. Насчет остального, разберемся. Прибавь шаг, иначе мы до рассвета не доберемся. — Произнесла она, увлекая меня за собой в чащу леса.
Прикосновение к девушке прокатилось по мне волной озноба, когда она первый раз взяла меня за руку. Учитывая, что сама я была не наделенным теплом мертвым вампиром, она, на удивление, оказалась еще холоднее меня.
— Мы идем в деревню, да? — Нарушив неловкое, воцарившееся на долгое время молчание, спросила я, когда мы уже углубились в лес.
— Тебя когда-нибудь постигало глубокое разочарование? — Молвила Селена, не оборачиваясь ко мне, но шагая со мной бок о бок. — Когда все, чего ты ждала, рушится и идет прахом из-за обычной человеческой девчонки? Что в тебе такого, чего ему не хватало во мне?
Вампирша обернулась ко мне и посмотрела на меня с горечью. В глазах у нее стояли слезы.
— Это к твоей фразе о том, что ты мне не враг. Да, возможно, ты и права. Но ты всю мою жизнь под откос пустила. Как мне смотреть на тебя? Я верила ему. Он обещал жениться на мне. Я любила его без памяти, беззаветно… Тебе ли не знать, какое влияние он и его внешность могут оказать на женщину. Он влюбил в себя даже меня. Мне сто двадцать один год. Я прожила целое столетие и думала, что уже никто не сможет разбить мне сердце. Что я уже не маленькая девочка и не позволю этому случиться. Но все-таки это случилось, и хоть я и знаю, что ты не виновата в том, какого мужчину выбрала, согласись, что тебе самой неприятно, когда прошлое мужа всплывает и так внезапно. Но все же ты вступилась за меня. Спасибо… Наверное. Мне бы не хватило великодушия поступить, как ты. Быть может, в твоем мире без магии и не все одинаковые и примитивные создания…
— Пожалуйста. Нам, девочкам, надо держаться вместе. — Я улыбнулась ей, заметив и ее неловкую ответную улыбку, которую она, как ни старалась, так и не сумела скрыть.
— Просто хочу предупредить, потому что ты на стерву не похожа. Твой супруг не такой мягкий и сердечный, каким пытается казаться. Может, пока у вашего брака и нежная стадия развития, но, поверь мне, ты его знаешь не так, как я. Со мной он даже не пытался казаться джентльменом, как с тобой. Я знаю его семьдесят три года, и все эти годы я любила его, а он пытался внести как можно больше разочарования в мою жизнь. Но каждый раз, как я говорила 'хватит', что не намерена продолжать порочный круг этих отношений, он возвращал меня обратно. А я возвращалась, потому что хотела любить его. Потому что когда его любишь, он становится центром твоего мироздания, и ты хочешь возвращаться, сколько бы боли ни испытала, спасать его от врагов в надежде, в робкой надежде на то, что он полюбит тебя хотя бы немного больше, чем себя самого. Я была на твоем месте еще до твоего рождения. Но с сегодняшнего дня я больше не хочу бороться за эти отношения. Семьдесят три года — слишком долгий срок. В обмен на присягу, преданность, верность и любовь я получила только боль и разочарование. Теперь это твой крест, Лора Уилсон. И тебе его нести вечно. Возможно, мы и подружимся.
Последние слова Селена произнесла, когда мы уже входили в ничем не отличавшуюся от той, что мы с Владиславом уже посетили в поисках пищи и развлечений, деревню.
Мое закрытое сине-черное бархатное платье волочилось по грязной и мокрой от утреннего дождя земле. Оно было каким-то особенным, поэтому я и выбрала именно его. Благодаря нашему дворецкому Роберту и еще нескольким слугам мой гардероб был полностью обновлен всевозможными платьями, туфлями, корсетами, кружевным нижним бельем, однако же в нем не оказалось ничего практичного. В скором времени я планировала исправить это упущение и добавить в свой шкаф брюки и какие-нибудь соответствующие стилю эпохи и места сапоги. Платья во время охоты значительно стесняли движения. Помимо этого еще раз наступив каблуком на злосчастный подол, я едва удержалась от искушения оторвать его.
Старые, покосившиеся от времени дома с крышами, зиявшими на просвет… На улице деревни не оказалось ни единого крестьянина. Тишину можно было бы даже назвать мертвой, если бы не пение птиц, доносившееся из леса, оставшегося у нас за спиной. В самом центре деревни, дома которой располагались полукругом, располагался темный и глубокий колодец.
Селена толкнула дверь одного из домов, обладателя самой ветхой крыши во всей деревне, которая, на удивление, оказалась не заперта и незамедлительно, с протяжным скрипом отворилась внутрь. В этом мире жизнь застыла в эпохе начала девятнадцатого века, поэтому не стоило рассчитывать обнаружить здесь электричество. Во всей близлежавшей местности свет искусственной природы был проведен только в королевском замке. Темноту полузаснувшего дома разряжал только тусклый свет свечи на столе, которая, едва стоило нам пустить поток свежего воздуха в дом через открытую дверь, обратилась в огарок, тонкой полоской испустивший в воздух вьющийся серый дымок.
На низенькой кровати, прикрывшись пыльным мешком, в котором женщина, наверняка, хранила всю зиму овощи, лежала мать со своим младенцем.
— Вот тебе урок номер один. — Раздался голос Селены в моем подсознании. — Если укушенный умрет с ядом вампира в крови, но его тело будет обескровлено не полностью, он воскреснет для бессмертного существования в качестве не-мертвого. Как ты сама понимаешь, обращать кого попало нам запрещают старейшины кланов, которые хранят баланс и следят за соблюдением кодекса правил вампирского мира. Ты с ними, наверняка, познакомилась на коронации. Их четверо — Елизар, Аластар, Велиар и Виктор. Последний, к слову сказать, обратил меня. Виктор видел во мне потенциал. — Селена помолчала несколько секунд, затем продолжила. — Ты должна чувствовать, осушила ли человека полностью, потому что после укуса возможность превращения жертвы в живого мертвеца, очень велика. Не имеет значения, сломаешь ли ты шею жертве, обескровленной частично, или позволишь умереть от потери крови, если на момент смерти в ней останется хоть капля человеческой крови, она обратится. Пока за тобой наблюдал Владислав, он следил, чтобы ты по глупости не создала новичка. Теперь ответственность за возможные ошибки лежит на тебе. Пока я рядом и наблюдаю, можешь начинать охоту. Затем я проверю, как ты усвоила урок.
На вампирской скорости она подскочила к грубо сколоченной лежанке, на которой спали мирным сном крестьянка со своим маленьким сыном.
— Приступай. — Селена провела ногтем указательного пальца, заострившимся до состояния когтя, по шее женщины. Тонкая струйка крови стекла по горлу уже пробуждавшейся крестьянки к ее груди. Старый дом, женщина с ребенком и Селена внезапно стали кроваво-алыми, а картинка перед глазами — четкой, даже резкой и ярче всего в ней выделялись капли крови. Если бы я сейчас могла посмотреть на себя со стороны, я бы увидела, что глазное яблоко и радужка моих глаз стали багрово-красными, а круглый зрачок вытянулся, став вертикальным. Клыки заострились и вытянулись. Я наклонилась к полусонной и слизнула кровь с ее горла. В этот момент крестьянка проснулась.
Всего несколько секунд ей хватило, чтобы начать понимать, что происходит. Она с ужасом смотрела на нас с Селеной, прижимая к груди младенца, пока, наконец, вероятно, не смирилась со своей участью. Тогда она тихо прошептала, закрыв глаза и опустив голову.
— Убейте меня. Возьмите мою жизнь, только не трогайте ребенка. Отпустите моего малыша. — Слезы безвольно стекали по ее щекам.
— Прости, мамаша. — Селена сдавила шею женщины в руке, наклоняя ее в мою сторону. От звука ее голоса проснулся младенец и громко, надрывисто заплакал. — Мужика я здесь не вижу, а мы с Ее Величеством не похожи на воспитательниц или сиделок. Приюта для сирот мы тоже пока не организовывали. Так что, не обессудь. И ничего личного. Просто сегодня твоя очередь.
Я приложила палец к губам крестьянки и мысленно попросила ее не дергаться. Погрузив клыки в вену, я почувствовала, как белая человеческая жизненная энергия вливается в мое тело, согревая его, и бежит по пищеводу в желудок. Женщина только тихо всхлипывала, чувствуя, что обречена, и назойливо громко кричал и плакал ее ребенок. Это невыносимо раздражало. Через пару минут крестьянка лишилась сознания из-за потери крови. Вдоволь насытившись ею, я откинула от себя бессознательное тело на лежанку, вытерла тыльной стороной ладони кровь с губ и вопросительно поглядела на Селену.
— А вот тебе и первая ошибка в первом же домашнем задании. — Сейчас нам не было необходимости разговаривать мысленно, поэтому Селена говорила вслух. — Думаешь, что осушила ее досуха?
— Пульс замедлен. Сердце почти остановилось. Да. Она осушена. — Я прислушалась к импульсам умирающего тела и утвердительно кивнула головой.
— Похоже, что ты прогуливала уроки биологии и анатомии. Когда человек умирает от потери крови, это не значит, что в нем не остается ни капли, это значит, что он потерял большую ее часть. Данный человеческий индивид осушен на три четверти. И в данный момент ее тело проходит через трансформацию, потому что сердце готово остановиться. Тогда процесс будет уже необратим, и потребуется осиновый кол. Выпей ее до конца, пока сердце еще бьется. Как я уже упоминала, не каждый заслуживает вечную жизнь.
Пожав плечами, я снова прильнула к ране на горле женщины. Через несколько секунд я почувствовала предсмертную конвульсию, в которой несколько раз неестественно дернулось и изогнулось тело крестьянки, а потом поток ее жизненной энергии внезапно прекратился, словно перекрыли кран. Судорога продолжалась по инерции еще секунд сорок, затем тело жертвы обмякло.
— Есть разница? — Селена удовлетворительно посмотрела на меня, и я улыбнулась ей.
— Я и не думала, что быть вампиром, значит, нести такую ответственность. В организме человека, в среднем, четыре-пять литров крови. Как мы умудряемся столько питаться и оставаться в форме?
— Мы — самые быстрые существа во всех мирах. И обмен веществ в нашем организме работает на большой скорости. — Ответила Селена, кивнув головой в сторону кричащего младенца. — Проблема в том, что скорость эта гипертрофированно большая. Поэтому мы голодны всегда, сколько бы жертв ни осушили. Теперь — ребенок. Попытка номер два.
Младенец кричал. Мой сверхчувствительный слух был раздражен, а барабанные перепонки разрывались. В голове и глазах лопались сосуды. Мигрень начинала накрывать меня своей черной отвратительной волной боли.
— Когда же ты успокоишься и заткнешься.
Я с раздражением взяла маленькое тельце, завернутое в грубую холщину. На долю секунды внутри меня всколыхнулось самой мне неведомое чувство. Но я была вампиром без человечности. Мне была неведома мораль, и я не собиралась соблюдать ее рамки, поэтому я задвинула это ноющее чувство жалости куда подальше. Я была голодна, а ребенок был моей пищей. Моим шведским столом. С повышенным остервенением от раздражения я вонзила клыки в тощую крохотную шейку.
Крик стал невыносим. Эта ультразвуковая волна безжалостно проходилась по моей голове и каждому нерву. И хоть это издевательство над сверхчувствительным вампирским слухом длилось всего пару мгновений, мне это время показалось вечностью, пока я не почувствала короткую, но сильную телесную конвульсию, и не услышала звук долгожданной, возвращавшейся в окружающее меня пространство тишины. Тонкие струйки голубоватой непорочной детской энергии иссякли, и, опустив младенца на грудь мертвой матери, я посмотрела на Селену вопросительным взглядом.
— Думаю, первый урок ты усвоила. А сейчас мы отправляемся на второй. Некоторых селян не устраивает наличие вампиров в нашем мире, и они пытаются бунтовать. В этой деревне живет семейство местных охотников. Они не высококвалифицированные, как те, что заточили Владислава в твоем мире, поэтому он оставил их в живых шутки ради. Разумеется, доля риска есть. Но ты никогда не научишься обороняться от охотников, если не встретишься с ними лицом к лицу. Главное, ничего не бойся. Я с тобой, и прослежу за тем, чтобы ты не налетела на кол. Иначе обычной казнью я не отделаюсь. Его Величество мысленно мне сказал, что если с его бабочкой что-нибудь случится, он почтет за удовольствие взять нож и собственноручно срезать с меня кожу до последнего лоскута. Он любит тебя, Лора. Как меня бы никогда не стал.
На лице Селены отразилась плохо скрываемая горечь, но она тут же взяла себя в руки. Закрыв за собой дверь, мы вышли из дома и побрели по тропинке к хижине на самой окраине деревни.
— А сейчас самое главное, когда идешь в дом к охотникам. Не крадись, не прячься. Используй элемент неожиданности. — Селена с первого удара ноги вышибла дверь, даже не потрудившись остаться незамеченной.
На столе горели свечи. Вокруг него собрались трое. Мужчина преклонных лет, рыжеволосая девушка (вероятно, его дочь) и юноша. Они склонились над разложенными распятиями, серебряными и осиновыми кольями, бутылями со святой водой.
Каждый импульс моего вампирского тела внушал мне бежать отсюда прочь, но Селена подтолкнула меня войти, не оставив мне выбора. Как удобно для нее. Если она подставит меня и уйдет отсюда, со временем, которого им обоим отписано безмерно, когда Владислав сможет ее простить за осиновый кол в моей груди, она снова станет главной претенденткой на трон. В воздухе повисла фиолетовым облаком опасность, и я развернулась к двери, чтобы убраться отсюда подальше. Холодная рука Селены сжала мое плечо в смертоносные тиски.
— Нет пути назад, Лора. Вечно убегать и отступать ты не сможешь. Я не собираюсь подставлять тебя, что бы ты обо мне ни думала. Мы с ним — дело давно минувших дней. Нападай и помни, что сражаешься за выживание, а не пропитание, поэтому убивай.
Оценив противников за долю секунды и выбрав самого потенциально опасного, я молниеносно атаковала юношу. Нанеся два тяжелых удара ему в грудь и обойдя его, я сдавила рукой его плечо так, что послышался хруст ломаемой ключицы.
— Что это было, милый охотник? Кажется, ключица? — Я улыбнулась, ожидая, что перелом удержит юношу от ответных действий. Но вопреки этому он оказался резистентным к боли. Когда смыслом твоей жизни становится убийство бессмертных кровожадных тварей ночи, видимо, порог боли становится выше, а тренировки позволяют развить скорость до молниеносности.
— Защищайся! Кол! Осторожно! — Вскрикнула Селена, опоздав с возгласом. Брызги святой воды попали мне в глаза, ослепив, и тут же я почувствовала кол, нацеленный мне прямо в сердце.
Ослепнув и истошно визжа от попадания святой воды на поверхность глазных яблок, я пыталась увернуться от кола вслепую, когда услышала вскрик и, несколько секунд спустя, звук дробления костей. Когда зрение постепенно вернулось ко мне, я увидела труп юноши на полу со сломанной шеей. Селена уже занималась девушкой, которая сжимала в руке распятие с рубином и острым лезвием, точь-в-точь, как оружие Алана Стэнфилда, которым он безуспешно пытался убить моего мужа.
Когда девушка попробовала вонзить распятие в сердце вампирши, Селена блокировала ее удар, рукой прикрывая сердце. Кол проткнул запястье моей наставницы, не причинив ей вреда. Селена молниеносно вытащила деревяшку и отбросила кол в угол, вцепившись клыками в шею девушки до предсмертной судороги.
Когда мы обернулись в поисках старика, мы обнаружили, что он исчез. Дверь открылась и захлопнулась за нашими спинами, и резвый дед исчез в сгустившихся сумерках.
— Пожалуй, на сегодня хватит. — Сделав глубокий вдох и выдох следом за ним, Селена стерла кровь с губ и обернулась ко мне. — Ты заставила меня понервничать. Еще бы немного, и бежать было бы уже бесполезно. Владислав нашел бы меня даже на краю мира. Даже на краю любого из сети миров. Видела, как я защищалась? Возьми на вооружение. И не отвлекайся на минутный триумф. Промедление часто стоит жизни новичкам.
Тяжело дыша, я стерла морозный пот со лба и заправила пару выбившихся из прически локонов за уши. Платье было безнадежно порвано на груди, в зоне декольте. Моя грудь медленно и тяжело вздымалась и опускалась от каждого хриплого вдоха и выдоха. Идеально ровная прическа превратилась в хаос. Ссадины и царапины на лице и шее, не успевшие регенерировать, говорили о том, что борьба была недолгой, но яростной. Глаза все еще горели, будто после воздействия перцового баллончика.
— Идем. — Селена протянула мне руку. — Доставлю тебя супругу. Надеюсь, что хотя бы пару уроков о том, как защищаться и правильно питаться, из нашего сегодняшнего променада ты извлекла.
Молча, без возражений, я вышла за вампиршей из дома охотников, и мы направились в сторону замка.

***

Около двух месяцев Селена учила меня защищаться от охотников на вампиров и борьбе. Когда миновало это время, я отдала ей должное, признав, что если бы не ее так называемые уроки, мне, как новообращенной, было бы практически невозможно выживать в этом удивительном, но опасном мире.
Через несколько дней после моей просьбы Роберт доставил прямо в мою спальню мой заказ для охоты: черные вельветовые брюки, черные ботфорты из замши со шнуровкой, размером до колена, белую блузу с длинными рукавами, с принтом из маленьких красных цветов, черный тугой корсет, идеально подчеркивавший талию и грудь, и фиолетовый плащ с капюшоном.
В тот день, когда Селена сочла меня готовой жить и выживать в этом мире без ее помощи, я сидела абсолютно без сил на кровати в своей комнате, вернувшись из деревни, после сражения одновременно с тремя охотниками, когда прямо посреди дня зашел Владислав.
— Уже освободился от государственных дел? — Я улыбнулась, глядя на него.
— Я решил сегодня оставить все дела на своих заместителей и показать тебе кое-что.
Я только тяжело вздохнула. Всю ночь я сражалась с опытными охотниками и была выжатой и уставшей, но так как спорить с ним абсолютно бесполезно, я просто накинула фиолетовый плащ на плечи, и, взяв мужа за руку, вышла на лестницу. Последнее время из-за тренировок и вылазок в деревню, а также из-за его королевских обязанностей мы очень мало времени проводили вместе, что меня очень сильно расстраивало, поэтому, хоть я и валилась с ног, я была рада возможности куда-то выбраться с ним вместе…
Миновав округ деревни, из которой недавно вернулась, который я называла дистриктом на англоязычный манер, и поле, мы оказались перед крепкой высокой деревянной постройкой.
И сколько доносилось из-за двери запахов! Свежескошенная трава, сено, молоко, лошадиный запах и даже запах человека.
— Королевская конюшня. — Владислав сосредоточил взгляд на двери, и она тихо и осторожно отворилась. Я изумленно приоткрыла рот. Столько времени спустя я все еще не перестала удивляться, сколько возможностей открыто перед тобой, если ты — вампир. А уж особенно если ты — древний вампир, как мой муж…
Мы вошли. В ноздри ударил резкий лошадиный запах и красноватый запах раздражения животного. Крайнее стойло в правом углу было открыто. Внутри находилась молодая девушка с русыми волосами, собранными на затылке, в грубой серой робе, гребнем расчесывая волнистую золотистую гриву пегой лошади.
Увидев нас, работница конюшни вздрогнула. Склонив голову под выразительным взглядом графа в качестве приветствия монархических особ, она поспешно покинула конюшню, выйдя наружу из противоположных ворот.
Каблуки моих сапог уверенно ступали по деревянным доскам и мягкому сену.
— Выбирай себе любую лошадь. Мы отправляемся в горы. — Произнес мой муж, мягко улыбнувшись. — Я видел, с какой грустью ты смотришь на них и решил, что ты не будешь против прогулки в горах.
Его улыбка сокрушала мое сердце, которое расцветало, словно посреди весны. Я отвела взгляд, пряча глаза и краснея. Я все еще смущалась, не в силах привыкнуть к тому, что я с ним, что судьба свела меня с прекрасным, как сама ночь, падшим ангелом.
Мы подошли к стойлу, за заграждением которого послушно стоял черный и прекрасный, сильный конь. Шелковая шерстка животного лоснилась и блестела в лучах восходящего солнца.
Владислав остановился рядом с ним и посмотрел на лошадь чуть ли не с любовью. Граф положил руку животному на переносицу, поглаживая шелковистую шерстку. Конь в ответ лишь фыркнул и нетерпеливо ударил копытом, предвосхищая долгий и быстрый, как ветер, бег.
— Познакомься с Велесом. Мой конь. — Произнес Владислав, с восхищением и любовью продолжая поглаживать коня.
— Велес? Как Бог Плодородия? — Я удивленно изогнула правую бровь.
— Да. Он был назван в честь Божества, потому что он, действительно, божественный, но и быстрый, и сильный, как черт. Лошади его породы необычайно миролюбивы, но одновременно с этим, своенравны, и не выносят неволи. Они свободны, как ветер в поле. Лошадь пойдет за тобой куда угодно, если ты дашь ей понять, что она — твой партнер и верный товарищ. Но только смей пытаться доказать ей, что ты — ее хозяин, смело жди, что вышибет из седла. Именно лошадь тебя ведет. В вашем тандеме она главная.
— Никогда не могла даже подумать, что у человека власти, который держит в подчинении весь мир и пытается контролировать даже близких людей, может быть такое, на удивление, миролюбивое увлечение.
— Ну какое-то увлечение даже у таких тиранов, как я, должно же быть. Я — вампир, но не бессердечная тварь. — Улыбнулся Владислав, продолжив разговор о лошадях. — Велес является прямым потомком Крога. С ним мы вместе прошли не одну войну, выиграли не одно сражение в пятнадцатом веке. И Велес, и Крог — лошади фризской породы, которая была выведена в Нидерландах. И, к слову сказать, ты была знакома с Крогом непонаслышке в твоей прошлой жизни, Рита…
Каждый раз, когда он глубоко задумывался о прошлом, словно отсылаясь мысленно к тому времени, он всегда называл меня Ритой, а не Лорой. Я же лишь молчала, не зная, что сказать. Я не чувствовала себя ею, я ничего не помнила из прошлой жизни. Что если я — не Маргарита Ланшери? Вдруг он ошибается? И что будет со мной, если он поймет, что не я — любовь всей его жизни? Где я окажусь тогда? Я, которая дышит лишь им. Я, которая была не в силах мыслить о чем-либо, о ком-либо, кроме него. Я, в эпицентре жизни которой был лишь он. Вокруг него вращалась вся моя Вселенная… Если он меня прогонит… Я решила не продолжать мысль и не думать об этом. Если я начинала, мне становилось по-настоящему страшно. За три месяца мы ни дня не провели в разлуке, и я всем организмом чувствовала, что если такой день настанет, мое сердце разорвется от тоски, и я умру. Даже в моменты, когда Селена занималась моим обучением, я чувствовала себя оторванной от части себя и неполноценной вдали от него.
Владислав открыл стойло и вывел коня. Я же прошла чуть дальше и увидела чудесную жемчужного цвета тонконогую лошадь с необычайно длинной, заплетенной в косы белоснежной гривой.
— Эту кобылицу зовут Лира. Я догадывался, что она тебе понравится.
Мой муж снова улыбнулся одной из тех редких улыбок, за которую и жизнь отдать ничего не стоит.
Я наклонилась головой к шее кобылицы. Та меня совсем не боялась. Потуже затянув волосы в узел на затылке, выведя лошадь из стойла, с помощью Владислава я уверенно влезла к ней на спину. Я не находилась в седле с детства, но навык не утеряла. Сжав поводья в руках, я почувствовала, что готова. Переглянувшись с мужем, я натянула их, а Владислав пришпорил Велеса. Вслед за мужем я выскочила из конюшни на прекрасной белоснежной Лире…
Воздух становился все более чистым и свежим, чем ближе мы подъезжали к подножию Карпатских гор. Велес резко остановился, почувствовав, как его всадник натянул поводья, будто ждал этого каждую минуту бега. Послушная моей команде, Лира послушно встала рядом с черным жеребцом графа.
— Если ты живешь в Трансильвании, у тебя нет никакого права отказаться от уникальной возможности увидеть Карпаты вблизи. — Произнес мой супруг, устремляя взгляд вверх. Я последовала его примеру.
Снег горел. Он переливался на вершине яркими самоцветами. Там, где не ступала еще нога человеческая, снежный покров отличался чистотой, белизной, нетронутостью. Высота самой высокой точки поражала. Вправо и влево хребет гор тянулся нескончаемой полосой чередующихся с огромными верхушками, устремленными в небо, небольших холмиков с редкой, но яркой и зеленой порослью.
Мы с мужем находились настолько рядом, что я ощущала плечом его плечо. Меня возводила до божественного одухотворения дивная и невыносимая красота Карпатских гор.
— Даже не знаю, что и сказать. Владислав, это прекрасно. — Маленькая слезинка скатилась с моей щеки, застывая на ней маленькой капелькой льда.

***

Несколько дней спустя мы посетили еще одну деревню. Граф называл ее Васерией. В длинном белом кружевном платье под свадебным белым зонтом, прячущим меня от солнца, я шла вдоль деревни, держа мужа в идеальном черном под руку. Мы были, как черное и белое, как ночь и день, как вечные жених и невеста.
— В этой деревне живет женщина, которая является моим прямым потомком. Моим и Риты. — Тихо сказал он. — Мы никогда не охотимся здесь. Это непреложный закон.
Мы шли, осыпая улицу золотыми монетами, и жители выглядывали из окон, приветственно нам кивая и улыбаясь. Они не боялись вампиров. Похоже они знали и чувствовали, что находятся под защитой короля.
Худая юная девушка выбежала на улицу и, поймав свою горсть золотых монет из нашей казны, закружилась в воздухе, вскрикнув. — Да здравствует король Владислав! Да здравствует королева Лора!
— Как тебя зовут? — Я улыбнулась милой крестьянке с озорными конопушками на лице.
— Арина! Ваше Величество, меня зовут Арина! — Весело ответила мне девушка, вальсируя босыми ступнями по грязи и смеясь от всей души…
А золотые монеты все летели и летели, кружась в воздухе и осыпаясь на землю богатым и ярким летним ливнем…

@темы: Трансильвания: Воцарение Ночи 2016

12:51 

Глава 7 - Черное рождество и посвящение в королевы

Ветром коснуться б румянца ланит, Уст целовать твоих пьяный фарфор, Море в груди моей буйной шумит, Волны уносят мой дух на Босфор.
ГЛАВА 7 — ЧЕРНОЕ РОЖДЕСТВО И ПОСВЯЩЕНИЕ В КОРОЛЕВЫ

Все имеет свой черед. Особенно плохое. Оно выжидает удобный момент, чтобы ударить внезапно.

День бежал за другим, словно вереницей, оставляя позади часы, сутки и месяцы моего вампирского существования. Миновало и мое семнадцатилетие, и это был первый год, на который я не стала старше.
— Джингл-беллс, джингл-беллс, джингл…
Бренча в коридоре подарками и другой рождественско-новогодней чепухой, я переступила порог своей комнаты и обмерла. Ель, высотой до потолка, была с макушки до подставки украшена елочными игрушками, гирляндами, серебристым дождиком, конфетами, мандаринами и мишурой. Я открыла рот от возмущения, когда голос моего мужа решил опередить бранную тираду.
— Красиво, не правда ли? Роберт и слуги старались два с половиной часа, пока ты грабила магазины в пригороде.
— Владислав, это красиво, но является катастрофой, чумой и несколькими сотнями казней египетских, хотя я знаю, что их было меньше. — Я поставила сумки на пол и присела на персидский ковер.
— Но почему? — Граф пожал плечами, удивленно глядя на меня.
— Какой смысл в елке, когда не можешь нарядить ее? — Я сдвинула брови, делая вид, что смертельно обижена, и отвернулась от Его Всезнающего Величества.
— На это у нас в замке и содержится целый штат прислуги, чтобы мы могли не заморачиваться и посвящать себя чему-нибудь более полезному. И прогрессивному. — Он наклонился ко мне, целуя меня в ухо, и я глубоко обиженно выдохнула.
— Ты все испортил.
— Почему для тебя так важно Рождество и Новый год? В смысле… Ты — безжалостный бесчеловечный вампир. Ты убила двадцать шесть человек в церкви, вымазав иконы их кровью. Так почему ты хочешь отмечать праздник божий? Ты же давно не во Христе. — Он склонил голову набок и, прищурившись, внимательно вглядывался в мое лицо. Мне стало даже немного неловко.
— Дело не в религии. Милый… Просто. Это самый семейный праздник. В смысле… Ты, я, елка и новогодняя магия. Индейка на столе и подарки… Свет лампочек в комнате без света… — Поднявшись с пола, я нащупала выключатель на стене и мягко опустила вниз. На долю секунды мир погрузился в абсолютный мрак и тут же окрасился алыми, зелеными, синими всполохами огней. — Видишь… Я хочу сделать это ради тебя. Я хочу, чтобы все было по-настоящему. Ты…
Я выдохнула последнее слово ему в шею, присев к нему на колени и склонившись к губам, которые магнетически и гипнотически притягивали меня, обезоруживая. — Ты — моя Вселенная, мой отец и наставник, ты — моя Вечность, моя религия. Так трудно поверить, что я хочу, чтобы ты был счастлив? Я хочу праздники… Для тебя и для нас. Ты не видел добра последние пятьсот лет. Охотники, гонения, тюрьмы, предательства и ненадежные люди рядом. Немного магии этого вечера не помешает… Потому что когда ты исчезаешь, мир для меня рушится. Я не чувствую себя собой, не чувствую себя вообще кем-либо. Я хочу радовать моего короля, дарить ему подарки, быть им любимой. И хочу глупый Новый год и глупое Рождество… Чтобы быть к нему ближе. К моему единственному… — Я коснулась его губ, и слезы сами собой потекли по щекам. Я сама не понимала, почему испытываю боль, находясь рядом с ним. Рядом, а как в разлуке. Но ближе быть невозможно, так почему что-то в сердце сжалось, тянет и мешает?.. Мешает жить, наслаждаясь счастьем? Будто это все сон, а когда я проснусь, окажется, что ничего не было. И не будет. И Томас Уилсон ведет меня к алтарю. А там… Дэвид Теннант.
— Не плачь, Лора. Лорели, перестань. — Он мягко отер слезы с моих щек, вновь поцеловав, запустив руку в мои волосы и гладя теплыми пальцами по голове.
— Это правда или я сплю? — Голос звучал хрипло, не подчиняясь моей воле.
— Пойдем и распакуем подарки. Тогда ты поймешь, наконец, что я не собираюсь никуда исчезать.
Он мягко подтолкнул меня к ели, и я доползла на коленках до красной коробочки, перевязанной розовой лентой. Внутри оказались золотые серьги с изумрудами в тон моих глаз, такое же кольцо и кулон в форме летучей мыши. Бронза потемнела от времени, но от этого украшение не перестало выглядеть искусно выполненным.
— Этот кулон был на мне, когда я умер. И после перерождения остался. Заключивший со мной сделку сказал, что он в какой-то мере часть меня и может меня контролировать. Если будет совсем одиноко… — Владислав аккуратно застегнул цепочку, касаясь будто бы ненароком пальцами моей шеи. Я закрыла глаза, судорожно вдохнув. Боль и ломка возбуждения прошли по телу снизу вверх и вернулись в ноги. — У тебя навсегда останется часть меня. И ты почувствуешь, что я в порядке. И что вернусь к тебе.
Я обернулась, поглядев на него грустными, заволоченными пеленой слез глазами. — Весь этот разговор… Я не глупая. Ты прощаешься. И как долго… — Голос сорвался, не дав окончить фразу.
— Две недели, не больше.
— Две недели… — Я с шумом выдохнула, подавляя волну приступа накатывающей истерики. Но она догнала, сжав меня пополам. В солнечном сплетении стало душно и больно. Я глотала ртом воздух, не в силах дышать. — Я умру…
— Девочка моя, ты драматизируешь. Ты жила до меня и даже, когда я пришел, бежала, ставила баррикады, пытаясь видеть только худшее во мне, чтобы не влюбляться. Ты сильнее, чем ты думаешь. — Взяв мои тонкие руки в свои, он касался их губами. Каждого пальца…
— Я знала. Я просто чувствовала, что если впущу тебя в свое сердце и жизнь, мне конец. Здесь больше подходит другое слово, с ним рифмующееся, матерное, потому что у меня нет обычных земных слов, чтобы описать разрушение, к которому ты ведешь меня каждым своим отсутствием. Тебя не было, и я могла. Жить, дышать, вставать с кровати, учиться, думать о будущем. Но ты пришел и все перевернул. К чертям собачьим, понимаешь? Я просила тебя еще в больнице дать мне шанс уйти, убежать от безумия. Но ты не позволил. Тебе обязательно нужно было раздеть меня и затащить на свое ложе грязи и порока… И теперь я не могу. Я как под тремя метрами слоя льда пытаюсь дышать, а нечем… Тебе никогда не понять моей боли. Никому не понять. Я, наверное, единственный экземпляр, после обращения у которого душа осталась жить в теле. Уходи… Уходи к Дьяволу и всем его слугам. И побыстрее. — Мои руки выгнулись в противоположную сторону, послышался хруст. Меня выламывало страшно и дико, и в той черной и душной волне, накрывшей меня с головы до ног, не было ни луча, ни шанса на просвет…
— Я люблю тебя, мой хрупкий мотылек. — Он поцеловал меня в макушку, встав с пола и взяв в руки коробочку с моим подарком. Я отреставрировала у мастера его кольцо с символом Ордена Дракона, но думала вручить при более радостных обстоятельствах. А сейчас и Рождество, и Новый год окрасились в изысканный черный. Ломко и грубо. — Картрайт, один из моих заместителей, покажет тебе бумаги на днях. Через три дня нанесут визит в наш замок французский барон и восточная принцесса. Оба они хотят получить Соверен, замок и его территорию, хозяин которых недавно отошел в мир иной, в пяти километрах отсюда к западу. Кто заплатит больше, тому и… Не слишком хитрый закон торговли, но тебе придется это сделать, птичка. Ради меня. Меня ждут дела на границе. Готовится мятеж, и генерал армии вампиров пограничия вызывает меня срочно. Займись делом, Лора. В делах любая боль имеет свойство рассасываться.
— Уходи. — Рявкнула я и не узнала свой голос. Холодный, стальной и чуждый, он трещал, свистел и противно дрожал в воздухе.
— Хотел бы я, чтобы стало легче, но не могу. Так всегда было. Из жизни в жизнь ты страдаешь из-за моих поступков. Прости, Лора…
Он вышел. Спиной я чувствовала его отсутствие. Что ж, пусть катится клубочком. С глаз долой, из сердца вон.
Первым вырвался горловой крик, потом — рычание, потом, без сил опустившись на пол, пришли слезы. Тело не слушалось, извиваясь и заставляя меня саму ненавидеть себя за то, что он — моя доза, которой не хватает сейчас.
А губы тихо шептали и напевали добрую рождественскую песенку, что часто пела мне мама, еще с колыбели.
— Сегодня с нами Рождество, и мир наш ожидает тайны, затихнув в инее хрустальном, мне он подарит волшебство… Я ожидаю в час чудесный, чтоб устремиться взглядом ввысь, ответа на мольбы над бездной, вернись ко мне, прошу… Вернись…
Через пять часов беспрерывных рыданий я заснула беспробудным сном… Перед сном еще раз напомнив себе, за что возненавидела религию. Может быть, падшие существа вроде меня и не заслуживают счастья, и антигероям не положен счастливый конец, но это Черное Рождество стало еще одним поводом напомнить себе, что вера — шлак. В тот день, когда тебе положено чудо, у тебя забирают твое единственное счастье. И не остается ничего. Больше ничего…

***

Несколько дней пустоты и тишины, лишь мерное тиканье настенных часов, оповещавших о том, что если я их еще слышу, я жива… Близился полдень. Именно сегодня мне предстояло встретиться с двумя людьми, двумя важными по статусу людьми, а у не-мертвой болела голова, сердце и весь организм.
Часто утоление жажды помогает поднять настроение. В робкой надежде на это, я встала с постели, надела свои пушистые зеленые тапочки и, потуже стянув болотного цвета халат пеньюара поясом, прошествовала в небольшую кухонку на шестнадцатом этаже. Открыв холодильник, я вытащила пакет донорской крови, которых здесь, к слову, хранилось невероятное количество, и, вспоров его когтем, налила фужер до краев. У меня не было ни сил, ни желания охотиться. Да и с течением времени начинаешь довольствоваться малым. Кровь из холодильника вместо теплой артерии, наличие кулона вместо мужа… Дикое желание рвать людей в клочья и несдержанность в поглощении крови новичка постепенно утихли через два месяца, научилась я сносно переваривать кровь из пакетов — через три, азарт и желание травить жертву уходили прямо сейчас. Оживший труп на ножках уже ничего не интересует. Даже собственная жизнь. Посмотрев на дно фужера, я улыбнулась. Когда-то я убила двадцать шесть человек в церкви. Полгода назад. Сейчас бы у меня не хватило на это ни куража, ни подавно — желания… Приняв очередную дозу кровавой Мэри (хотя, как знать, может, это был Джон?), я почувствовала себя немного лучше, но пульсация и ноющая боль из груди не исчезли. Мое сердце уже достаточно давно перестало биться, но все еще, увы, не забыло, как болеть и страдать. Никому не нужный, никчемный орган. Я покачала головой.
Картрайт зашел за мной в половине второго. Он что-то нудно и долго рассказывал, разостлав передо мной кипу бумаг. Это было так интересно, что увольте меня кто-нибудь из королев… Я кивала головой, делая вид, что слушаю, но апатия побрала меня ко всем чертям. Кроме как спать и спать, и спать, и спать до тех пор, пока все снова станет хорошо, я ничего не хотела. Вернувшись в спальню после трех часов беседы, я открыла шкаф и выбрала неброское закрытое сиреневое платье без рукавов длиной до колена и серебристые туфельки на маленьком каблуке. Волосы я забрала в высокий хвост и водрузила на голову бриллиантовую диадему. Так посоветовал Картрайт, сказав, что королева должна носить отличительный знак…
Поспешно влетев ко мне в комнату и извинившись за то, что не постучал, Роберт воскликнул.
— Ваше Величество, мсье де Обер прибыл. Он ожидает Вас в комнате приема на четырнадцатом этаже.
— Хорошо, Роберт. Доложи ему, что Ее Величество уже спускается.
Дворецкий поклонился и выбежал из комнаты, в очередной раз заставив меня подивиться его скорости и услужливости.
Последний раз окинув свое отражение в зеркале грустным взглядом, я встала с кровати и вышла в коридор. Спускаясь по лестнице, я каждое мгновение напоминала себе держать голову высоко поднятой, а спину ровной, как острие меча…
Барон де Обер оказался стареющим и седеющим типичным аристократом в черном фраке. Его внешность оказалась нисколько не примечательна: сильно выдающиеся скулы, пустые, почти бесцветные, будто бы рыбьи глаза, широкий нос с горбинкой и усы. Телосложением французский барон обладал худощавым, но его фигуру заметно портил выдающихся размеров живот. Плечи низко опущены, взгляд, устремленный в пол и лицо, выеденное оспинами. Видимо, пока еще был человеком, он переболел этой страшной болезнью, оставившей свое уродливое клеймо на и без того не слишком отличавшемся красотой лице…
Барон приподнялся с места, завидев меня, поклонился и с пылом поцеловал мою руку.
— Мадам Дракула, это честь для меня. Примите мое искреннее почтение и уважение.
Я слегка склонила голову в ответ на его пламенную тираду и села за письменный стол напротив де Обера.
За течением разговора я обратила внимание на бумаги и папки, в определенном порядке, аккуратно до уровня педантичности разложенные на столе. На корешке папок каллиграфическим почерком была выведена цифра две тысячи четыре. Комнату-кабинет приема от двери до окна вдоль стены занимали стеллажи с архивами. От нижней до верхней полки на них ютились архивные папки, датированные с тысяча шестьсот сорок пятого по две тысячи третий год. Древние, ветхие и выцветшие, подписанные углем от семнадцатого и восемнадцатого века. У тех, что выглядели новее, относившихся к девятнадцатому и началу двадцатого века, дата была проставлена пером с чернилами. Папки последних лет с не успевшим истрепаться и пожелтеть белоснежным корешком были подписаны гелевыми ручками. Уголь, чернила и гелевые ручки черного цвета… За последние годы и века несколько раз сменились орудия для письма, но что осталось неизменным — почерк, который датировал папки. Изящный, витиеватый, в меру ровные буквы с легким наклоном. Почерк человека, привыкшего контролировать все в своей жизни, даже себя. И всех. Правда, иногда буквы соскальзывали со строки и прорывали бумагу. И это тоже было о нем. Когда он выходил из-под контроля и выпускал из себя зверя в окружавший его мир, рвалась не только бумага, а гибло все вокруг. Мой ласковый маньячный зверь. Психически неустойчивый, но в спокойное время такой любящий и прекрасный. А прекрасный всегда. Даже в приступе гнева. Я поймала себя на мысли, что уже несколько минут мой взгляд контролируют цифры на корешках папок, и я не слушаю барона де Обера. Я смотрела на аккуратно выведенные символы на бумаге, и как это удивительно и одновременно ненормально, даже они причиняли мне боль и мешали дышать. Четыре века он записывал все, каждую деталь, каждую сделку и отчеты о продаже. Вот уж воистину титанический труд. Так он контролировал зверя в себе, уходя с головой в работу? Или же ему нравилось держать под контролем процесс государственных дел? Может, это вообще было хобби? Что ж… Не имея возможности спросить, вряд ли найдешь ответ на вопрос…
Силой заставив себя оторваться от цифр, заволокших туманом мое сознание, я кинула взгляд на барона де Обера.
— Я собираюсь купить замок и поместье Соверен, Мадам Дракула. — Слегка сухо, с нотками требовательности и желанием заставить меня играть по его правилам, произнес мужчина.
Я развязала ленты папки, датированной августом две тысячи четвертого года, уютно примостившейся на краю стола и вытащила бумаги, относившиеся к Соверену: так называемая купчая, краткая сводка достоинств и недостатков поместья, а также территориальных размеров поместья и замка, и окинула быстрым взглядом сведения.
— Мсье де Обер. — Я медленно подняла на него глаза, отрываясь от бумаг и, прищуренно глядя ему в лоб, намеренно заговорила с ним на французском. — Исходя из статистических данных, представленных в бумагах, можно сделать вывод о том, что в поместье 'Соверен' благодатная для посевов почва, которая, по итогам годовых подсчетов, дает урожай, равный тройному объему, производимого здесь, в округе Васерии и некоторых других безымянных деревень Трансильвании. Валовый доход за год в Соверене, практически в единственном поместье на наших территориях, а, возможно, и на территориях всего нашего мира, превышает расходы и затраты на посевные, крупный рогатый скот и уход за ними. Превышали, пока предыдущий владелец трагически не погиб. Такая земля, вне всякого сомнения, пользуется большим спросом, и почему Вы решили, что именно Вы достойны владеть ею? Я смотрю на Вас и вижу, без обид, аристократа с идеальными белыми, не познавшими за всю жизнь работы руками, поэтому не вижу перспективы, в которой Вы трудитесь на благо поместья. А даже если бы я и захотела его продать, Вы должны себе отдавать отчет в том, что если достойного претендента не найдется, я буду продавать поместье по принципу аукциона. Кто больше даст, тот и получит свой желанный приз. — Я с улыбкой бесстрашно посмотрела в глаза вампира. Не прошло и получаса в его обществе, а он, по необъяснимой причине, начал меня невыносимо раздражать, и единственное, чему бы я могла обрадоваться сейчас, так это возможности избавить себя от его присутствия. Однако, мне нравилось играть в правительницу, оперировать терминами, и я забавлялась, глядя на его погоню за наживой. Такое шоу, вне всякого сомнения, стоило того, чтобы досмотреть его до конца.
Не выдержав напора взгляда моих изумрудных глаз, он отвернулся и с раздражением произнес. — Ваше Величество, хочу донести до Вашего сведения то, что и без того прекрасно знает Ваш супруг. О том, что я в состоянии заплатить любую сумму, за деньгами вопрос не постоит. И если бы он здесь был, мы бы уже заключили сделку. Возмутительно уже то, что я вынужден обсуждать вопросы государственной важности с капризной девочкой, только недавно добравшейся до трона. Так просто, чтобы Вы знали, я — самый уважаемый и богатый человек Лиона. И я дам больше самой красной цены стоимости поместья в два раза. Двести тысяч золотых монет по валюте нашего мира. Поверьте, у меня есть кого подрядить на работу. Когда карман полон, нет необходимости пачкать руки самому. Мне нужна самая плодородная почва нашего мира, и я готов платить за райский уголок.
— О, мсье де Обер. — Владислав мне это припомнит и отомстит. Я была уверена в этом, но сейчас пришел черед моей мести. Сделке конец, не смотря на то, что двести тысяч золотых монет по валюте нашего мира, кроме француза вряд ли кто-то в состоянии был заплатить. Но конец окончательный и точка. Де Обер мне не нравился. И не стоило оставлять меня одну. Наедине с делами, которые меня абсолютно не трогают. Он должен подозревать, что я буду издеваться. И никого не минует чаша сия. За его отсутствие поплатятся все. И виновные, и невиновные. Потому что я, как он и говорил, бездушный и бесчеловечный вампир, и мне плевать. Когда страдаю я, я заставлю страдать всех вокруг. Я на всех отыграюсь. Это мой непреложный закон. По приезде он узнает, что мой характер не из легких. — Разумеется, мне приятно видеть перед собой самого уважаемого человека Лиона, но при всей Вашей напускной щедрости, щедры Вы недостаточно. Спешу Вам напомнить, если Вы еще не забыли, что Соверен — это не только земли, но и замок, который тоже имеет свою цену. А на двести тысяч золотых тянет только земля.
С замком я выставляю Вам счет в триста тысяч золотых монет по валюте нашего мира. По рукам?
— Да как Вы смеете! — Де Обер нервно вскочил с места, рукоплеская. Его щеки побагровели. — Это самое натуральное воровство. Я желаю говорить с Его Величеством. С ним я бы заключил договор и за девяносто тысяч золотых. При всем уважении, милая мамзель, Вам бы не лезть в политику и торговлю еще лет пятнадцать.
— Триста тысяч золотых, и разговор окончен. — Оскалив клыки, я угрожающе приподнялась из-за стола, нависая над де Обером. На моей руке, возлегшей на стол, медленно выросли когти. — К Вашему неудовольствию, мой муж сейчас за пределами замка, в деловой поездке. И Вам придется говорить только со мной. И Вам еще повезло, что Владислав отсутствует и не слышит, в каком тоне Вы со мной разговариваете. Иначе Ваша голова бы уже была на пике. В моей компетенции выставить Вас за дверь, мсье де Обер. И я прошу Вас покинуть помещение. Стоимость золотых монет обесценивается. Из миров, подобных моему родному, к нам медленно внедряется евро в качестве основной валюты. А пока этого окончательно не произошло, и фондовый рынок в прострации и в тяжелых думах о том, оставить ли монеты в качестве основной валюты или же принять евро, я буду собирать в казну монеты. На случай, если валюта останется прежней. А теперь, покиньте кабинет, остудите свой пыл, приготовьтесь принести извинения. А сейчас у меня разговор с другим претендентом. Доброго дня.
— Возмутительно! Это ни в какие рамки не вписывается. — Де Обер грязно выругался по-французски, и вышел, громко хлопнув дверью. Через пару мгновений раздался стук, и в комнату-кабинет вошла принцесса…
Меня поразили глаза этой дочери Востока, пустынь и миражей: глубокие, кофейного цвета, завораживающие, они смотрели насквозь. В душу. Половина лица девушки была закрыта чадрой нежного персикового цвета, хиджаб в таких же тонах скрывал полностью ее тело, руки и ноги. Таким образом, для взгляда извне оставались видны только глаза. И как удивительно то, что глаза одного человека могут сказать о себе больше, чем можно сказать о других, глядя им в непокрытое лицо. В эту комнату-кабинет вошла волевая, независимая девушка с тяжелой судьбой. Омраченный взгляд свидетельствовал о том, что в жизни ей приходилось нелегко. И, помимо этого, я лицезрела одну из самых красивых женщин во всех мирах. А, быть может, и самую красивую… Человеческую женщину. Осознание того, что она человек, ее гулкое сердцебиение и учащенный пульс повергли меня в глубочайшее удивление.
Барон де Обер был вампиром. Запах его разложения был достаточно сильным, чтобы достигнуть моего обоняния и дать понять природу его вида, но эта девушка. Она меня поразила своим бесстрашием и целеустремленностью. Вопросом о том, как она вообще не боится переступать порог дома безжалостных вампиров, которые убивали наслаждения ради, я задавалась сейчас вновь и вновь. Я чувствовала, как по ее жилам бежит свежая кровь. Мир постепенно начал заволакиваться алым, а клыки заостряться, но в голове снова решило со мной пообщаться мое подсознание, голосом Владислава напоминая о контроле. Я с шумом вдохнула воздух, и краски окружавшего меня пространства снова приобрели естественные оттенки, лишенные багрового налета. Восточная красавица никак не отреагировала на изменение цвета моих глаз и на клыки. Она бесстрашно, и, если бы не была человеком, я бы подумала, что высокомерно, смотрела на меня сверху вниз, так как обладала более высоким ростом. Каждый ее плавный и уверенный шаг свидетельствовал о том, что передо мной сейчас находится важная персона человеческой элиты общества, занимавшая высокое положение.
— Ас-саляму алейкум, госпожа Лора-ханум. — Девушка склонила голову в дань уважения, но лишь едва. Поступи так кто-нибудь другой, я восприняла бы это, как отсутствие уважения, но в каждом жесте дочери пустынь было столько изящества и красоты, что даже это легкое движение можно было принять скорее за ее признание меня в качестве своей королевы, нежели нанесение оскорбления.
— Алейкум ас-салям… — Я вопросительно подняла брови, намеренно делая паузу.
— Дизара. — Ответила девушка, немного помолчав. Мою протянутую в качестве приветствия руку она то ли намеренно проигнорировала, то ли не заметила. О восточной культуре я знала мало, поэтому, решив проигнорировать игнорирование, я указала ей на стул, садясь напротив.
После минутного молчания Дизара начала свою речь, и я не смела даже словом попытаться перебить это восьмое чудо света.
— Я уже обращалась к Вашему мужу, храни его Аллах. Мы заключали сделку о покупке поместья, граничащего с Совереном. Я провела там незабываемые моменты своей жизни, и замок мне дорог, как память, поэтому решила просить у Вас разрешения выкупить поместье. Конечно, мои возможности, не безграничны, и я пойму, если Вы откажете мне из-за цены, но, надеюсь, что Вы так не поступите. Потому что мне необходимо туда вернуться. Всего три года назад мой отец владел поместьем, и я могла там жить, но потом он умер, и Соверен перекупили. А сейчас, улучив возможность после смерти нового хозяина, я прошу Вас разрешить мне умереть в том месте, где я была счастлива. Это место — рай на всей Земле, благословленный Аллахом. Мне необходимо туда вернуться. Умоляю… — Голос Дизары задрожал, и, в немой мольбе, она схватила меня за руку. Когда это случилось, тут же произошло три вещи. Просторный рукав хиджаба сполз вниз до локтя вместе с бинтом, обмотанным вокруг ее руки, в ноздри мне ударил резкий головокружительный запах гниения, и я увидела то, что увидела. Средневековая проказа вернулась и царила в наше время безнаказанно. Прелестная тонкая и изящная рука принцессы пустынь была покрыта гниющими тошнотворными пузырившимися ранами. Из вскрывшихся от резкого движения некогда сухих корост сочилась алая кровь с гноем, пеной и звуком шипения. Я резко отдернула руку, почувствовав тошноту и головокружение. Я убивала. Я отрывала головы голыми руками, но даже я не могла на это смотреть. Это было омерзительно. Не оставалось теперь никакого сомнения, почему Дизара не страшилась войти в дом к убийцам. Она знала, что умирает. И больше не боялась. Страх ушел, и, наверняка, она предпочла бы смерть от рук вампира, быструю и молниеносную, многолетнему разложению.
— Как Вы можете думать о каком-то поместье в такой момент? Вам нужна медицинская помощь. Я могу позвать лекаря прямо сейчас. И посмотрим, что он скажет. — Я находилась в состоянии ступора, от шока глядя себе под ноги.
— Он не скажет ничего такого, что бы мне уже не сказали в свое время другие. — Девушка горько и болезненно усмехнулась, издав тихий стон. Каждое движение причиняло ей невыносимую боль. Это объясняло, почему переступив порог кабинета, каждый шаг ее сопровождался глубоким свистом, вырывавшимся из легких, о природе которого я поначалу и не задумывалась. — Я умру, но умру там, где чувствовала себя более дома, нежели за всю жизнь, которую я прожила на востоке. Я молю Вас позволить крышке моего гроба закрыться надо мной в Соверене…
Дизара закрыла лицо руками от бессилия. Рукава и бинты сползали все ниже, открывая моим глазам все новые ее раны. На девушку было больно смотреть. Она разлагалась заживо. Такая молодая и красивая. И сгоревшая в самом расцвете.
— Если болезнь неизлечима, есть и другой способ выжить. — Я внимательно посмотрела на нее, пытаясь намекнуть ей на то, что имею в виду, без слов.
Дизара же лишь рассмеялась. Страшно и дико. И как-то даже надрывно. — Мы ценим нашу бессмертную душу, госпожа. То, что предлагаете Вы — не жизнь. Мне уже немного осталось, и я получу свои подушки в раю. Буду лежать на них, вкушая виноград и не заботясь ни о чем. Лучше умереть, чем быть проклятой всю жизнь. Я не осуждаю Вас за то, что Вы сделали иной выбор, но это скорее разница во взглядах и религиозных убеждениях, менталитете. Западные люди всегда выбирают жизнь и заботятся, в основном, только о себе. Они забыли, что такое душа, и для чего она дается им Аллахом и готовы продать ее за еще один день бытия. Они одиноки, их страшит смерть и посмертие. У нас не так. Нам нечего бояться. Мы отдаем себе отчет в том, что жизнь — всего лишь короткий луч солнца, а загробная жизнь — это все солнце целиком. И чтобы достигнуть солнца, нужно пройти по лучу и покинуть его. Душа важнее. Ее непорочность важнее жизни. А жизнь после смерти только начинается. Для тех, кто жил праведно, будет и рай. Поэтому нас не страшит то, что за завесой. Но это не единственная причина, по которой я ни за что не согласилась бы стать нежитью… Три года назад в моей жизни появился он. Он приходил ко мне каждой ночью. Он был так красив и умен, что я теряла рассудок, когда он снова оказывался рядом. Его голос, глаза, губы… Он так манил меня, что я сделала то, чего стыжусь больше всего на свете, и за что плачу перед лицом Аллаха уже три года. Я должна была выйти замуж… Но мой ночной посетитель был так настойчив, что одним вечером я не смогла ему сопротивляться. Он был нежен и жесток… Его двойственная натура ангела и демона в одном лице всегда сбивала с толку, потому что не имеешь ни малейшего представления о том, чего от него можно ожидать в ту или иную секунду. Я была маленькой, невинной девственницей, принцессой. А после этого стала опороченной принцессой. Муж от меня отказался. Я осталась с отцом, на голову которого свалила несчастье быть опозоренным. Тогда-то он и привез меня сюда, в Соверен, из маленького городка под названием Фес, в Марокко. Но мой ночной гость не перестал меня навещать. Он говорил мне, что все будет хорошо. Что мне не придется всю жизнь жить опозоренной, что он женится на мне. И я ему верила. Еженощно мы занимались с ним любовью, но однажды он просто исчез. А через два месяца со мной начало происходить это. Тогда-то я и узнала сразу о двух вещах. Тот, кого я полюбила настолько, чтобы потерять голову, был мертвым вампиром. Нежитью, приходящей из ночи. Его мертвая плоть, соприкоснувшись с моей, убила меня кадаверином, бактериями, сотнями штаммов микроорганизмов, уже не причиняющих неудобств живым мертвецам, но смертельных для обычных людей. И теперь я гнию заживо, потому что демоны ночи ядовиты, и даже их тела источают смертельный яд. Но я надеюсь, что эта болезнь, съевшая мое тело, муками очистила мою душу, и мне не придется гореть в пламени ада. Аллах, прости меня. Я виновата лишь в том, что полюбила, будучи столь глупой и неопытной…
— Какое чудовище могло сотворить подобное… Он же знал, что это убьет Вас. Почему он не попытался спасти Вас, Дизара? — Я ошарашенно смотрела на нее, и у меня просто не хватало слов для описания омерзительности злодеяния этого вампира.
— Потому что я была трофеем, и когда он наигрался, ему стало скучно. А на вопрос о том, какое чудовище… Вы знаете его не хуже меня. Его Королевское Величество, граф Владислав Дракула…
— Нет… Он… Не может быть. — Лихорадочные мысли в голове роились, как растревоженные осы, хватаясь за соломинку, чтобы оправдать того, кого любила больше жизни. Хотя я без оправданий знала все, что нужно было знать. Это он. Это его почерк. Это на него похоже. Любая женщина была его игрушкой, для удовлетворения его потребностей, даже я в какой-то мере. И выбирал он самых красивых. Дизара вполне соответствовала вышеизложенному описанию.
— Мой муж сорок лет был заперт в тюрьме для монстров в моем мире. — Наконец, уверенно выдохнула я. — Это не может быть он.
— Да уж. — Дизара горько усмехнулась. — Я и не рассчитывала, что его жена отнесется с пониманием или хотя бы поверит. Ее муж — алчное, ненасытное чудовище. С особым вниманием к красивым девочкам. Его манит их невинность так сильно, что он одержимо берет ее любой ценой. А потом с улыбкой на лице со стороны наблюдает, как они гниют и ложатся в гроб. Его забавляет, что подобных мне настигает кара в виде гниения и разложения, потому что он считает, что за ночь с ним нужно платить непомерно высокую цену. Потому что он влюблен только в себя и в то зеркало, что может его отражать. Но Вы ведь это и так знали, не правда ли? Вы и исправлять его не хотите, потому что Вам нужен господин. Черствый, мрачный, бездушный садист. И только в безумных душевных страданиях Вы видите смысл, потому что выстроенные им, они — часть его идеологии, и позволяют быть ближе к нему. Если он еще не бил Вас, значит, Вы еще не до конца его знаете. Рано или поздно он поднимет на Вас руку. И Вас жаль даже больше. Потому что, когда шрамы зарубцуются, Вы захотите еще. И еще. Он приучит Вас к боли и свяжет ее со своим присутствием, и Вы сойдете с ума, умоляя его о причинении большей боли, чтобы чувствовать его ближе. И ближе. И ближе. И процесс деградации и падения будет вечным. Западным женщинам без Бога в душе всегда хочется острых ощущений. Но они за это дорого платят.
То, что случилось с Дизарой, мысленно вернуло меня к событиям полугодовой давности. И к словам заведующего четырнадцатой Психиатрической Больницы Алана Стэнфилда.
— …Как думаешь, что с тобой станет после физического контакта с мертвецом? С ядом, который источает его мертвое тело, его мертвая плоть? Ты сгниешь. Ты уже начинаешь разлагаться, ему и убивать тебя не нужно. Маленькая глупая идиотка!.. — Он говорил что-то еще. Что?.. Я напрягала память, пытаясь заставить всплыть в воспоминаниях важный фрагмент, за который зацепилось мое подсознание, вернув меня во времени с декабря к маю… Вот оно. Нашла… — …Самый могущественный и ужасающий зверь, которого мы держим здесь уже практически сорок лет, вырвался на свободу. Он уже совершал подобное дважды. Три года и почти что семнадцать лет назад. Он бежал, его гнали, но все-таки поймали и вернули сюда…
Три года назад он бежал. По всей видимости, запутывая следы, сначала он прятался в Фесе, в Марокко, а потом, даже не Дизары ради, просто вернулся домой. Чудесным совпадением оказалась ее остановка в Соверене, и он снова смог ее посещать. Девушка не врала. На мучительную гибель ее обрек мой супруг. И почему-то это отличалось от массовой резни в церкви. В смысле… Да. Мы с ним убили двадцать шесть человек. Но умерли они практически моментально, ничего не почувствовав. А эта девушка гнила три года. Я бы так ни с кем никогда не поступила… Просто не смогла бы.
— Я могу помочь Вам окончить мучения. Вы хотите этого? — Теперь я предлагала ей другой вариант избавления от мук. Смерть.
— Я бы хотела сначала попрощаться. С Совереном. С короткими минутами счастья, за которые сейчас плачу жизнью. Каждый миллиметр замка напоминает мне о моем Владиславе. Не о том чудовище, что обрекло меня на смерть, но о том мужчине, который подарил мне страсть, любовь, приключение, надежду. И веру в светлое будущее. Можете передать ему, что я не злюсь. Я отпустила злобу, чтобы уйти в мире.
Я без слов протянула ей бумаги на поместье и замок 'Соверен' вместе с купчей и договором.
— Сколько золотых я Вам должна, госпожа Лора-ханум?
Я положила руку на руку девушки поверх хиджаба. Открытых участков ее тела, не смотря на то, что я — вампир, и никакие штаммы мне не страшны, я все равно сторонилась. — Мое почтение, Дизара. Соверен достается Вам бесплатно.
— Спасибо, Ваше Величество. Да хранит Вас Аллах…
Не оглядываясь в мою сторону, Дизара вышла. Дверь закрылась за ее спиной, оставив меня совсем одинокой, наедине с тревожными и подавляющими меня мыслями.

***

В нашем мире, как оказалось позже, совершенно другое летоисчисление. Временные рамки миров, где я родилась и где жила, имели немалое расхождение. И если там, где-нибудь в Хартфорде, проходил год, здесь, в Трансильвании, он равнялся десяти годам. А месяц и несколько дней, проведенные здесь, составляли год по нашему календарю.
Таким образом, с тех пор, как граф Владислав Дракула привез меня к себе и сделал своей женой, в реальном, моем мире, прошло лишь семь с половиной месяцев, что по нашему календарю составляло примерно восемь лет. Сутки здесь шли за неделю, а в неделе нашего мира оказалось не семь, а восемь календарных дней. Время шло и запутывало меня настолько, что я уже не знала, сколько миновало.
Соверен был не единственным поместьем на нашей территории, подлежавшим продаже и имевшим спрос. Несколько раз в неделю мой замок навещали необычайно богатые люди и вампиры с разных краев нашего мира. Я организовала рабочее время. Теперь мой прием длился с одиннадцати до трех часов дня. После я отдыхала. Солнце последние дни было абсолютно нещадным, поэтому путь на улицу был мне заказан под страхом получения глубоких ожогов или и вовсе превращения в кучку королевского пепла. Раз в неделю, по ночам мы с Селеной наведывались в деревню ради охоты. Я настолько привыкла к пакетированной крови и погрузилась в апатию, что даже ради теплой человеческой крови не желала выходить из дома. Днем же, в часы до и после приема, я примеряла платья, которые невесть где заказывал Роберт специально для меня, приглашала массажистов в замок и посещала массаж. И, пожалуй, на этом все. Больше я ничем не занималась. Было одно новое и странное увлечение… Я так неистово скучала по нему, что зажимала им подаренный кулон на Рождество в ладони до крови. Разумеется, я быстро регенерировала, но эта боль и капли крови на ладони доказывали, что я не сошла с ума, и что он был в моей жизни, хоть и исчез, как и эти капли спустя мгновение. Сара Уилсон была права, рассказав священнослужителю о том, что мне нравилось в этих снах и видениях быть с ним. Да, в человеческом бытие, мне нравилось и хотелось быть рядом. То, что творилось со мной после обращения, невозможно было описать словами. Связь с создателем, темная, мрачная, ощущавшаяся, как петля на шее, как камень, тянула вниз. И если бы я на секунду подумала, что сейчас его нет, потому что и раньше не было, что он — плод моего больного воображения, я бы затянула на шее уже не метафорическую петлю… Хотя, в моем случае, подошел бы лишь кол в сердце или вырвать сердце… Миновал месяц с тех пор, как мой муж обещал через две недели вернуться… И теперь я понимала, почему в свое время он просил меня принять себя и войти в пещеру горного короля Грига с ним. Там, в психиатрической больнице, мы переживали лишь начало музыки, осторожный и тихий марш, готового подкрасться в любой момент безумия. Сейчас, вдавливая до крови кулон в ладони, я была на середине. Где сумасшествие уже ступает к тебе уверенной поступью, не прячась и не скрываясь, с гордо поднятой головой. Всего этого бы не случилось, если бы он не уехал… Любимый… Единственный… Создатель… Я с остервенением вдавила крыло летучей мыши из бронзы в ладонь. Еще и еще, пока кровь не начала стекать по руке на пол…
Перестав издеваться над ладонью, я вышла на балкон на шестнадцатом этаже и перегнулась через перила, глядя вниз, на поляну, лес, пещеру и хребет Карпатских гор. Он обещал вернуться… А вдруг его уже нет в живых?.. Давая слово, Владислав никогда его не нарушал, а сейчас прошло в два раза больше времени, чем он обещал. Я не могла ни дышать, ни жить дальше. Время встало, и вялая апатия все краски постепенно превратила в серый. И это еще было более менее сносно. Когда приходила меланхолия — маленький дикий волчонок, сжиравший сердце, сменяя апатию, мир из серого вовсе становился черным.
И тогда я прибегла к сознательному эскапизму, чтобы смочь продолжать хоть как-то жить. Я бежала и днем, и ночью к кровати, погрузиться в сон, чтобы на несколько часов прийти к нему и быть счастливой. Кроме снов и видений мне ничего не осталось. С его нематериально-призрачной привиденческой формой я вскоре начала разговаривать…
В этой пустоши серых будней, куда бы я ни посмотрела, я видела только, что его нет рядом. Стоило ли вообще открывать глаза, чтобы увидеть это?..
А за балконным парапетом смеркалось, и ночь вступала в свои права, источая аромат диких роз. В зарослях терновника сладко пел соловей.
Весь вечер и следующая за ним ночь были полны щемящей своей сладостью боли. Черные оттенки ночи ложились поверх синих, вечерних. Память начинала стирать черты его лица. Постепенно. Одну за другой. Потому что память хотела, чтобы ее обладательница выжила и осталась в рассудке. А я - нет. Уже нет. Я бы предпочла агонию каждой минуты, удерживая в памяти каждую его черту, лишь бы никогда не забывать того, что было. Я лучше прошла бы через ад сотню раз, чем позволила себе забыть о нем. Вот и ночь постепенно умерла в лучах зари, а я с места не сошла. Я обернулась к призраку, стоявшему рядом, и с улыбкой опустила голову ему на плечо. Он тоже улыбнулся. Только как-то грустно. Черные глаза так и остались безжизненными.
— Мне холодно, Владислав, обними меня.
— Ты же знаешь, что не могу. — Ответил печальный призрак. — Любовь моя, я — лишь игра воображения. Меня здесь нет.
— Не говори так… Просто посмотри на небо. Все здесь, и всё. И ты, и я, и луна, и звезды…
Призрак медленно растворился в утренней дымке. Я отвернулась от взошедшего солнца, пряча лицо в тень и задумалась о вести, которую принес вчера Роберт. Соверен снова подлежит продаже. Принцесса Дизара скончалась двадцать третьего января, и ее похоронили оставшиеся родственники в закрытом гробу в Соверене, как она и хотела. Закончились три года мучений и гниения заживо. Три чертовых года. Как она это выносила и продолжала жить, испытывая такие боли, я даже представить себе не могла. Оставался лишь один вопрос, злобный даже для меня самой. Как я могла вообще скучать по изгнившему до кончиков человечности, изувеченному и искалеченному душой моральному уроду?..
При этом я не оправдывала себя. Я жаждала власти, я любила видеть страх в глазах жертвы, он подпитывал меня, и я забирала жизнь. Но обречь кого-то гнить три года… Все мои жертвы умирали моментально… Растянутая во времени смерть — это форма жестокой и изощренной средневековой экзекуции. Да, у королевы Лоры Дракула был более скверный характер, нежели у студентки-выпускницы института Кулинарии, Лоры Уилсон. Я очень быстро научилась быть абсолютным монархом. В самом его кошмарном виде. Порой, я неуважительно относилась к слугам, порой задерживала оплату труда, позволяла себе капризы и истерики в присутствии дворецкого и заламывала неестественно большие суммы, занимаясь сделками. Но разве это то же самое, что заставить кого-то гнить три года, забрав у него все?..
Еще не столкнувшись с предательством, я все равно чувствовала, что моногамией и верностью мой муж страдать не намерен. Прошло пятьсот лет, и у него, наверняка, были тысячи и миллионы женщин, при том, что я досталась ему девочкой, не успев ни с кем даже повстречаться. Он был Дьяволом в состоянии искуса каждой ночью, это подтверждало опытность в искусстве любви, но только сейчас, на примере Дизары, я задумалась о том, что это значит. Каждая его девушка, каждая случайная связь, если она не была вампиром, умерла после многолетних мук. Я с шумом выдохнула. Принять это было тяжело и практически невозможно. За пятьсот с лишним лет этот мужчина выучил все языки, включая мертвые наречия, увлекался лошадьми и верховой ездой. В человеческом, моем мире, получил научную степень по психологии, педагогике, астрономии, физике, медицине. А еще будучи человеком, он прошел столько войн. Он был лучшим из лучших воином, полководцем и лидером, за которым шли тысячи тысяч. В свободное время он играл на фортепьяно и писал музыку и стихи. Черт возьми, он мог, что угодно. Даже достать мне с неба Луну, если бы я попросила. Но была и оборотная сторона у ума, расширявшего границы, у ума, которому было подвластно любое знание в этом мире. Он сажал турков на кол при жизни и пил их кровь, а после смерти вряд ли его шутки ради прозвали сыном Сатаны. В новой, открывшейся мне правде он доказал свой статус адского отродья. А еще особенную радость ему доставляли пытки женщин и маленьких детей. Видимо, чем острее ум, тем темнее оборотная сторона. Жажду крови он подавлял огромным количеством алкоголя, а, может, и наркотических веществ. Добавлять к этому, как он относился ко мне в постели, по-моему, вообще было излишне. И хоть мне и нравилась его грубость, и в этом была своя фишка, но после двенадцати, двадцати четырех, а когда и сорока восьми часов ее проявления в беспрерывных соитиях я уже не чувствовала ног и тела, и себя. Только смертельную усталость. Он выжимал все мои соки и одинаково убивал меня, как присутствием, так и отсутствием. И он получал редкостное удовольствие, наблюдая за тенью боли в моих глазах, оставляя рваные раны на всем моем теле, которые затягивались медленно, даже при ускоренной вампирской регенерации. Иногда кровь сочилась и сквозь одежду. Злобный гений, впервые изнасиловавший меня в двенадцать. Маленькую девочку… Черт меня побери. Разум кричал во все горло бежать от него, что есть силы, а тело предательницы здравого смысла горело адским кровавым пламенем от одной мысли о его лице и теле. И в битве между телом и разумом еще и сердце встревало, умоляя не уходить еще немного, чтобы хотя бы последний раз увидеть его улыбку…
Мои размышления прервал внезапный звук растворившихся на первом этаже дверей. Странно, я сегодня не ожидала посетителей. До обоняния донесся запах, тот самый запах слияния Солнца и Луны. Вампирская кровь. Что-то было неладно. В довершение ко всему остальному, его кулон в моей руке внезапно стал аномально горячим и обжег мне ладонь. Владислав… Я вылетела из комнаты на лестничный пролет и рванула вниз. Через пятнадцать секунд я уже стояла в коридоре первого этажа напротив открытых дверей…
Да, граф Владислав Дракула, действительно, вернулся домой. Он стоял, оперевшись на стену, а его правая рука переломанной плетью повисла вдоль тела. Из глубоких рваных ран на шее и груди, видневшихся сквозь располосованную в лоскуты черную рубашку, сочилась кровь. Его лицо, бледнее обычного, в кровоточивших шрамах на щеках, исполнилось боли. Волосы, в беспорядке прилипшие к лицу, тоже были вымазаны кровью.
— Лора. Любовь моя… — Он протянул в мою сторону здоровую руку. — Помоги мне.
Это были его последние слова перед тем, как он, как подкошенный, чуть не рухнул на пол. В мгновение ока я оказалась рядом, обхватив рукой израненную грудь. Он лишился сознания.
— Я держу. Я держу тебя. Оставайся со мной. Пожалуйста…
Паника была готова захватить меня в свои железные тиски, но позволить ей это сделать, было бы роскошью в такой момент и бесполезной тратой времени.
— Соберись. — Размеренно ровно сказало подсознание. — Вдох и глубокий выдох. Неси его наверх.
Я трансформировалась в бестию, и взмыла вверх, к шестнадцатому этажу, неся раненую жертву на спине. Что делать дальше, я пока не имела ни малейшего представления…

@темы: Трансильвания: Воцарение Ночи 2016

12:53 

Глава 8 - Навестить вервольфа

Ветром коснуться б румянца ланит, Уст целовать твоих пьяный фарфор, Море в груди моей буйной шумит, Волны уносят мой дух на Босфор.
ГЛАВА 8 — НАВЕСТИТЬ ВЕРВОЛЬФА

Обвиняя чудовище, бойся стать еще большим чудовищем. Благими намерениями испокон веков была выложена дорога в ад.

Прошло около сорока минут. Часы на стене назойливо тикали, отмеряя каждую молчаливую секунду. Мой муж больше не приходил в себя. Я сидела на полу возле его постели, сжав похолодевшую, изувеченную руку с перстнем Ордена Дракона в ладони. Время остановилось, и мир замер со всей его уродливой правдой. Память медленно и постепенно отказывала мне. Я не помню, каких адских усилий я заняла у Дьявола и всех его слуг, чтобы поднять Владислава в нашу спальню на шестнадцатом этаже.
Любая рана на теле вампира имеет свойство регенерировать за считанные доли секунды. И эти должны были уже давно затянуться. Но, вопреки всем законам о неуязвимости вампиров, они кровоточили без остановки, а рваные их края упорно не желали стягиваться.
В дверях молчаливой и скорбной фигурой застыл наш дворецкий, Роберт. На стуле, приставленном к кровати, сидела Селена. Девушка еле держалась, из последних сил сохраняя самообладание, хотя слезы упорно катились и катились по ее щекам. Но стерев их снова и снова, она надевала на себя маску напускного безразличия.
— Не надо, Селена. — Мой голос звучал хрипло, грубовато и отчужденно. — Прекрати притворяться. Я тебе не мешаю. Если хочешь, можешь плакать. Семьдесят с лишним лет жизни не выбросишь только потому, что скажешь, что оставила все в прошлом.
— Лора, ты в порядке? — Девушка сочувственно коснулась моего плеча. Она больше не скрывала слез, тонкими струйками стекавших по бледному, обрамленному темными волосами лицу.
— Буду, когда уйду вместе с ним. — Снова опустив голову на безвольно свисавшую с кровати руку супруга, я закрыла глаза. Слез не было. Лишь немое отупение и невозможность принять случившееся, потому что такого не могло произойти. Не с ним, не со мной, не с нами. Этого нет. Я проснусь. Вот сейчас. Очень скоро. И все снова будет хорошо. Кошмар закончится. Я в этом была уверена на все сто. Иного варианта развития событий просто не существовало. Все, что я сейчас вижу, не более, чем кошмарное сновидение.
— Что нам делать, Селена? Что делать мне?..
Глаза горели, все окружавшее меня стало каким-то размытым, словно старую кинопленку окончательно и безвозвратно испортили. Предметы мебели и обстановки расплывались, становились двойными, тройными. Все в этом мире заволоклось и подернулось дымкой немого и безразличного отупения.
— Он больше не придет в себя, не вернется, да?
Селена печально кивнула головой.
— Он впал в кому. Скоро все закончится. Я уже видела подобное, происходившее с другими вампирами. Ему осталось несколько часов. Попрощайся, Лора. Будет тяжело и невыносимо, но придется отпустить. Мы с Робертом можем оставить вас наедине, если ты хочешь сказать ему напоследок что-то личное.
Я покачала головой грустно и почти безразлично.
— Я не хочу, чтобы вы уходили, Селена. Но и чтобы оставались тоже не хочу. Если ты уже видела подобное, происходившее с другими вампирами, самое время озвучить, как можно вернуть Владислава к жизни. И что, собственно, вообще произошло…
Голос сорвался на фальцет. Писклявый и отвратительный свист резал даже мой собственный слух, нарушая молчание, в котором и муха не пролетела бы бесшумно. В голове появился невнятный стук. Сначала он был тихим, а затем стал нарастать, усиливаться, и, в конце концов, начал раздавливать голову, причиняя невыносимую боль, распирая виски. Я закрыла глаза. Вдох. Выдох. Контроль. Открыть.
— Да, я видела такие раны, Лора. И, нет, ты ничем не сможешь ему помочь. Помоги себе и возьми свои чувства под контроль. Не имеет значения, насколько вампир древний. От когтей и укусов оборотня его ничто не спасет. Перед лицом этой болезни мы все — ничто. Яд, который содержится в их слюне, не позволяет регенерировать. А когти и зубы — из чистейшего серебра. — Невыразительный и почти что мертвый голос Селены резанул по воцарившемуся молчанию.
— Оборотни? — Я презрительно фыркнула. — Горе заставило тебя выжить из ума? Их не существует. Это же глупые страшные сказки, которые рассказывают детям, чтобы заставить их съесть суп. Если бы эти создания, действительно, существовали, я, как королева этого мира, наверняка, знала бы об этом. Или и мои слуги, и друзья, и помощники, и даже мой муж хранят тайны от меня?..
— Дело все в том, что их осталось не так и много. Обычно они держатся вместе и не высовываются, потому что миром заправляют вампиры. Никто тебе не говорил, потому что мы думали, что все они вымерли. Но незаживающие раны на теле вампира доказывают, что мы ошибались. Несколько особей выжило. И они отчаянно сражаются за сохранение своего вида. И, как и бывало, в то время, когда я только обратилась, а количество существующих в мире вампиров и оборотней было примерно одинаковым, они по-прежнему ненавидят вампиров, стремясь их уничтожить, стерев с лица Земли. — Лицо Селены было непроницаемым, мрачным. На долю секунды в ее глазах проскользнуло плохо скрываемое презрение. — Вдобавок ко всему, они невероятно сильны. Ребенок вервольфа в состоянии положить конец тысячелетнему вампиру несколькими укусами. В том, что случилось с Владиславом… — Девушка помедлила. — Судя по размерам нанесенных ран… Вряд ли в этом замешана взрослая особь. Скорее, подросток. А если обратить внимание на угол удара, последствием которого стали шрамы на лице, била девчонка.
Я окинула Селену пронзительным немигающим взглядом.
— Девочка? Подросток? Ты это сейчас серьезно сказала?.. Допустим, ты права, и это так. Сто лет назад меня не было еще даже в проекте, поэтому я не могу проверить достоверность твоих слов. Но если ты права, я отыщу этого мерзкого волчонка по запаху, вырву ей когти, сломаю шею, из зубов сделаю себе бусы и еще полчаса буду глумиться над трупом. С дороги. Сейчас же!
Я резко вскочила с места и попыталась обойти Селену, но вампирша резким движением схватила меня за руку и оттолкнула назад. Комната начала заплывать алым с периферии. Я зарычала и кинулась на бывшую наставницу. Клыки заострились. И помещение, и Селена, и Роберт, беспомощно жавшийся в дверях, окрасились красным цветом. Издав пронзительный визг, я вцепилась брюнетке в волосы и изо всех сил отшвырнула ее в сторону. Девушка ударилась спиной о стену так, что едва не пробила ее. Что же… Лес рубят, щепки летят.
— Останавливать меня вздумала? Давай. Попробуй. — Когда девушка попыталась нанести удар мне в живот, подлетев ко мне на вампирской скорости, я ударила ее по лицу и позволила упасть. Пробив грудь вампирши рукой, я крепко сжала ее сердце в ладони. — Не смей вставать у меня на пути, уяснила? Твое сердце в моих руках, в прямом смысле. Может, до того, как мне прикончить девчонку-волка, мне стоит и твою жалкую жизнь забрать?
— Лора, успокойся, прекрати, это не ты. Это злость. Ну же. Ты же не хочешь моей смерти. — Изо рта Селены кровавой струей змеилась кровь. Она кашляла, с каждым произнесенным словом выплевывая алые сгустки.
Я резко вырвала руку из ее грудной клетки, и девушка свернулась на полу калачиком, дрожа и кашляя до рвотных позывов.
— Ты успокойся, к чертовой матери! Мой муж умирает, понимаешь? МОЙ. МУЖ. УМИРАЕТ. — Я кричала, переходя на визг и истошные вопли. — Ну же, Селена. Все мы здесь знаем, что ты до сих пор его любишь. Как знать, может, если бы ты поднапрягла мозги и отыскала способ, как его спасти, у нас бы и получилось. Жить втроем и стать шведской семьей. Хочешь этого? Хочешь снова увидеть его улыбку? Готова на все пойти? Я не могу. Не могу. Не могу. Не могу. — Я осела на пол, и, сдавив виски руками, закричала дико и громко. Наконец-то слезы брызнули, остужая разгоряченную голову и снимая с нее напряжение, готовое взорвать ее ко всем чертям. Я свернулась в клубок, а тело начало конвульсировать в судорогах истерии. Каждый нерв извивался глубоко внутри. Кости выламывало до хруста, который в тишине раздавался, словно звук набата. — Кто-нибудь заберите эту боль, пожалуйста… Я не могу. Не могу. Не могу. Не могу…
Холодная рука Селены коснулась моего огненного лба. — Роберт, принесите мокрое полотенце. У нее нервный жар. По-моему, она сейчас взорвется.
— Сию минуту, госпожа Селена. — Откланялся дворецкий и пулей вылетел из комнаты.
— Ты пытаешься направлять свою боль и гнев в действие, чтобы они тебя не ели заживо. Но, поверь мне, Лора, потратишь хотя бы минуту жизни на ненависть к оборотню и проиграешь. Твой муж прожил половину тысячелетия, заключил сделку с Дьяволом, и, все же, он умирает. Что значат твои силы по сравнению с его? Испытывать скорбь — не значит сразу кидаться и совершать самоубийство. У тебя сейчас будет много дел по организации похорон, выступлению перед народом. Мы не можем потерять сразу двух монархов. Весь мир сейчас нуждается в объяснении случившегося и каких-то утешительных словах. Потому что смена власти всегда означает нестабильность и перемены. А люди страшатся перемен. Боятся утерять твердую землю под ногами. Он бы хотел, чтобы ты жила дальше. И правила. А не стала еще одной жертвой волчьих когтей.
— У него сейчас нет права голоса. — Картинка перед глазами расплывалась от слез. Даже лежа на полу, я чувствовала головокружение. Мир вращался. — Ты… Такая прагматичная. И практичная. Думаешь о будущем, о людях и их потребностях. Побуждаешь меня готовить гроб для еще живого мужа и жить дальше. Я была не права насчет тебя. Ты его не любишь. И никогда не любила. Ты — просто дешевка, Селена. При чем тут люди и правление? Это лишь глупая игра, которую я была вынуждена поддерживать, как его супруга. Без него все это теряет значение. Потому что мне был нужен любимый мужчина, а не его корона, как думает большинство моих подданных. В таком случае, и в виду его приближающейся смерти, пусть. Они. Все. Горят. В. Аду. Вместе. С. Тобой. — Последние слова я отчеканила медленно, выставляя паузу после каждого произнесенного слова.
С силой ударив ладонью по руке вампирши с холодным и мокрым полотенцем, которое она прикладывала к моему огненному лбу, не удостоив ее даже высокомерным взглядом, я подползла к краю кровати и взяла холодную руку мужа в свои, прижав ко рту, губами касаясь каждого пальца. Кровь уже застывала и сворачивалась. Похоже, осталось недолго. Я смотрела на его лицо. Оно было спокойным, не смотря на то, сколько боли его носителю пришлось вынести. Даже сейчас оно напоминало лицо покойника. Бледное, за исключением рваных алых ран, обрамленное темными волосами. Горделивый, непреклонный профиль истинного короля. Серьга в виде колечка в ухе освещала золотым лучом полумрак комнаты.
— Достаточно зрелищ. — Тихим, но одновременно с этим стальным голосом неумолимо и холодно произнесла я. — Вон отсюда. Всех касается.
— Но, Лора, тебе не обязательно оставаться одной в такой момент. Я могла бы…
— Что? Что ты могла бы? — Обернувшись через плечо, я посмотрела на подпиравшую дверной косяк Селену. — Пользы от тебя, как от дохлого муравья. А кроме того, что ты так пронзительно пуста и бесполезна, ты еще и говоришь такие вещи, за которые тебе сердце вырвать не жалко. Убирайтесь. Последние минуты его жизни я хочу провести с ним, а не с бесполезными людьми, на жизни которых мне плевать.
Роберт и Селена замерли, не подавая признаков движения, и тогда, повысив голос, я оскалилась. — УБИРАЙТЕСЬ!
Селена вышла, раздраженно хлопнув дверью. Я опустила голову на руку Владислава и позволила слезам взять свое. Теперь, когда никого нет, можно больше не прятать боль. Я сейчас не хотела быть сильной, не хотела продолжать, не хотела жить дальше. И последнее, чем я хотела бы заниматься, это готовить гроб по совету этой лицемерки.
— Ваше Величество… — Подал признаки жизни молчаливый Роберт. Я даже и не заметила, что все то время, с тех пор, как Селена вышла, дворецкий продолжал оставаться здесь.
— Я разве не предельно ясно выразилась о том, чтобы выметались все? Повторить более громко? — Раздражение в моем голосе зашкаливало.
— Я живу на этом свете в три раза дольше госпожи Селены. И кое-что понимаю в ядах и противоядиях. Я знаю, что госпожа Селена ни за что не позволит Вам выйти отсюда, чтобы мир не лишился последнего монарха, но есть способ спасти Вашего мужа, Ваше Величество. Он есть…
— Что? — Я повернула голову в сторону Роберта, и черные локоны волос разметались по моим плечам и лицу. — И все это время ты молчал?
— Я не уверен в том, готовы ли Вы к подобному выходу из сложившейся ситуации и пойдете ли Вы на это. И, к тому же, нельзя было, чтобы она слышала об этом. Она бы Вам помешала…
— Я бы убила ее, если бы она посмела помешать. Говорите же, не тяните.
Роберт откашлялся и опустил глаза, не выдержав яростного маньячного блеска в моих изумрудных глазах. — Я плохо разбираюсь в биологии и анатомии, Ваше Величество, но, как Вы сами, наверняка, знаете, организм ребенка более пластичен, чем у взрослого человека. Раны и ссадины заживают быстрее. Любые болезни в детском возрасте проходят достаточно быстро и без осложнений. Я наблюдал за этим и имею опыт работы полевым врачом в местах сражений. Я занимался лечением людей до того, как заступил на службу к бывшему королю нашего мира — Его Величеству Карлу. Мы редко прибегаем к подобному. Но кровь нескольких младенцев очищает организм вампира от любого яда. Даже от яда оборотня. Но вряд ли Вам, конечно, подходит этот вариант. Девушка, в любом случае, в первую очередь, будущая мать. Вы не сможете загубить пять невинных детских душ.
Я усмехнулась. Звук моего болезненного голоса зазвенел, отражаясь от оконных стекол. — Знаете, я просто обожаю, когда мне говорят, что я чего-то не могу. И, пожалуй, единственное, что мне нравится даже больше этого, так это не оправдывать ожидания, разрушать сложившееся и устоявшееся мнение о том, какая я хорошая девочка. Неужели я похожа на курицу-наседку, которая мечтает нянчиться с детьми?.. Подайте мне мой плащ и выведите Лиру из конюшни. Время нанести визит в деревню. Знаете, какое сейчас время, Роберт? — Готова спорить на миллиарды золотых, моя кривая ухмылка и нездоровый блеск в глазах в совокупности с голосом, напоминавшим звук удара по мрамору, делали меня в его глазах маньячкой. — Время убивать.

***

Взгляд, которым одарил меня дворецкий, когда я выезжала на своей белоснежной кобылице в фиолетовом плаще, покрыв капюшоном голову, из ворот, был далек от хотя бы приблизительно понимающего. Но у меня не было времени заботиться о чувствах людей, которые я могла ранить. Неужели он рассчитывал, что рассказав мне о способе спасти единственного мужчину, которого я любила, я бы отступила из-за моральных принципов?.. Или же он, как и практически все вокруг нас, спал и видел смерть монарха. Злобного, всеми ненавистного. Любой в нашем мире мечтал от него избавиться. Как бы то ни было, я все же не понимала, что во мне видят и чего от меня хотят даже вампиры. Я — не человек, я — адская тварь и порождение ночи. Почему все стараются укорить меня в аморальности? Можно подумать, Роберт был не вампиром, а матерью Терезой, благодетельницей. Мы убиваем людей. В этом наша природа и суть. У меня хотя бы имеется мотив. А был ли он у Роберта? Вряд ли он жил животной диетой. Все эти мысли бешено и беспрестанно роились в голове, пока Лира переходила в галоп и мчалась быстрее скорости ветра. Я — вампир. Зачем мне лошадь? Спросил бы любой из Вас, но я слишком плохо видела. Слезы затуманили мне глаза, а на трансформацию в бестию-нетопыря не осталось сил. Переживая эмоциональные душевные терзания, я уставала физически так, будто разгружала вагон валунов.
Холодный северный ветер налетел, развевая черные кольца моих волос, словно шутя, трепал фиолетовый плащ, но, не смотря на адское сопротивление стихии, я лишь крепче сжимала поводья заледеневшими руками в кашемировых черных перчатках, и, то и дело подгоняла кобылу, ударяя ее каблуками по бокам.
Голод неистово терзал и истязал меня. Я не ела несколько часов, сидя у постели Владислава, я не ела около недели до инцидента, потому что попеременно сменявшие друг друга меланхолия и апатия полностью отбивали аппетит и подталкивали лечь, отказаться от питания и ждать, пока все закончится. Сейчас же, в самый неподходящий момент, голод включился на сто процентов и даже больше. В тот момент, когда у меня не было права думать о себе. Но теперь мне хотелось устроить охоту для себя самой. Заполнить изнывавший от всепоглощающего голода организм светлой и непорочной энергией человеческих жизней. От слабости мои руки еле удерживали поводья. Зрение же позволяло видеть лишь как в машине в дождь через стекло. Без дворников. Найти пять младенцев являлось лишь частью проблемы. Справиться с их родителями было самой неприятной и основной частью. Высокая вероятность нарваться на охотников. С такой мной, как сейчас, не нужно и охотником быть, нет необходимости обладать огромной силой. Сейчас меня мог убить и простой смертный, если бы очень постарался. От быстрого движения я чувствовала, как вены трутся друг о друга, и ощущение это было сравнимо лишь с соприкосновением наждачной бумаги с чувствительной кожей. Я настолько высохла, даже не замечая этого, что живы во мне остались только изумрудные, залитые горем и яростью глаза, которые впрочем, на данный момент, даже не давали стопроцентного вампирского зрения.
События той ночи, когда мной было похищено трое детей из семей обычных крестьян и еще двое — из семей охотников, я запомнила весьма смутно. Было стремительно и слишком кроваво. Головы летели, как снег с небес под Новый год, а в сражениях всем заправлял нон-стоп. Если бы я хоть на секунду остановилась, прекратив нападать, совершать ложные выпады, бить когтями и вгрызаться клыками, случилось бы одно из двух: либо меня бы убили, вонзив кол в мое сердце, либо я сама свалилась бы от усталости. В голове, не замолкая, трещали голоса подсознания и внутреннего 'я'. Первое, как и обычно, вещало голосом Владислава, второе сегодня решило говорить со мной в качестве Селены. Любимый голос уговаривал держаться и быть сильной, а самая лицемерная и псевдоправильная вампирша в мире напоминала об осторожности, предупреждала об опасности и о том, что враг собирается нанести удар.
Домой я возвращалась абсолютно уничтоженной, раздавленной и практически мертвой с живым и кричавшим мешком из грубой ткани, наскоро привязанным к седлу. Каждый звук для моего измученного и острого слуха был искусным способом убийства, без трупа в качестве результата.
Я расположилась на тумбочке возле трюмо с раздвижными зеркалами. Кинжал делал тонкие и ровные надрезы на маленьких шейках и в колбы, расставленные в беспорядке по полу, медленно стекала маленькими струйками багрово-красная вязкая тягучая жидкость. Поминутно сознание мое заволакивалось алым. Теперь я понимала, что помимо горя толкнуло меня практически вырвать сердце своей экс-наставнице. Меня терзала не только мешавшая мне дышать боль, но и ничем не притупляемый голод. Клыки, чувствовавшие кровь, алчно увеличивались в размерах, а ее запах сводил с ума, умоляя прильнуть к маленькой шейке и поглотить детскую непорочную энергию целиком. Не помню, каких адских усилий я заняла, чтобы не сорваться и не насытиться…
Кровь ему в рот, через плотно стиснутые челюсти человека в коме, я вливала дрожавшими руками. Ни Роберт, ни Селена не явились на помощь. Совершая адское злодеяние, страшись остаться в своем деле одна одинешенька. Сантиметр за сантиметром, уродливые раны постепенно начинали стягиваться сами собой, пока от них не осталось ни единого рубца, шрама и даже царапины. А когда последняя капля крови последнего убиенного младенца была поглощена, Владислав открыл глаза.
Едва это случилось, произошло и кое-что еще. Я рухнула в обморок прямо на пол возле нашей кровати…

***

Очнулась я в полумраке, свидетельствовавшем о том, что вечерний закат медленно и лениво выполз на темнеющее с каждой минутой небо. Мои губы оказались липкими и одновременно мокрыми. Я провела языком по краешку губы. Кровь… Пакетированная. Что ж. Сойдет. Для такого ужасного дня подошел бы любой кролик и даже белка.
— Лора, ты в порядке? — Этот голос сначала раздался внутри меня, потом разросся, заполняя каждую клеточку моего организма, а затем я просто, как ужаленная, подскочила на кровати и кинулась к нему на шею.
— Владислав… Ты жив… Ты в порядке.
Я целовала его в шею бесконечно долго, пока он шутливо и с долей сарказма в голосе не заметил.
— Я да. Чего не скажешь о пяти убиенных младенцах. Ты меня удивляешь, Лора Уилсон-Дракула. Каждый раз ты превосходишь себя. Предательство своих пациентов в больнице, резня в церкви с последующими двадцатью шестью жертвами на руках, а теперь пять убиенных младенцев… А я-то искренне думал, что эта девушка помогает спасать ни в чем не повинных заведующих больниц.
— Постой, постой. — Я отстранилась и посмотрела ему в глаза, выставив ладонь вперед. — Полегче. Я теперь, выходит, отвратительный человек? И на каком этапе я оглохла, когда ты сказал: 'Здравствуй, любовь моя. Спасибо, что спасла мне жизнь, еле передвигая ноги сама, потому что не питалась в заваренной мной каше апатии и меланхолии. Потому что я, как последний изверг и самая павшая нечисть нашего мира, обещал вернуться в добром здравии через две недели, уехав на границу, а ввалился, истекая кровью и умирая через месяц. А еще как ты справлялась с государственными делами, пока меня не было? Прости, что скучала, тосковала и умирала ежедневно без меня.' Ах да, прости, я не оглохла. Ты не говорил.
Я резко отодвинулась, почувствовав, что закипаю, и села на кровати, повернувшись к нему спиной.
— Да что с тобой такое? Все в порядке. Что за болезненная реакция на шутки? — Сухо произнес он, и тут меня и вовсе понесло, как говорится, не в те дебри.
— В порядке? А было бы? Мои руки в крови пяти чертовых младенцев. Пяти, Владислав! А все потому что ты вляпался в перепалку с мифическим оборотнем, о существовании которого я даже не знала. Я билась с родителями, которые, как животные, до последней капли крови защищали свои норы и гнезда. При всем этом я не питалась неделю. Неделю, любовь моя! Я была слабой и изможденной. Меня могли убить! А еще я с ума сходила, думая, что ты умер. Я чуть не сошла, пока ты был в коме. Я практически этими самыми руками вырвала сердце подруге, которая уговаривала меня жить дальше. Это был месяц морального гниения и разложения. Как ты смеешь явиться после всего, когда все более менее наладилось, и корить меня за обидчивость на твои саркастические идиотские ремарки о том, о чем даже понятия не имеешь. Убери. Убери от меня свои поганые руки.
Я била его по рукам, пока он сгребал меня в охапку, подминая под себя.
— Комок нервов, милая. — Холодно и злобно прошипел граф. — Страдание от недотраха в течение месяца сделало из тебя истеричку. А расслабляться надо. Надо, мое солнышко.
— Не в сексе дело, ты — примитивный шовинист и гребаный Нарцисс. Это ты только об этом и думаешь. Но не у всех, как у тебя, ублюдка, душа отсутствует.
Он заламывал мне руки, а я извивалась, кусалась и плевалась, как бешеное животное. Вдобавок к этому орала я в полный голос. — Убила. Убила бы тебя этими руками.
Истерически размахивая всеми конечностями, я пыталась дотянуться до него, желая приложить так хорошенько, чтобы звезды из глаз полетели. — Ненавижу! Ненавижу тебя, тварь. Надо было позволить тебе сгнить здесь. Как только очнулся, ты открыл свой поганый рот и все испортил. Тут же.
— Поганые руки. Поганый рот. — Он злобно усмехнулся, покачав головой, из последних сил удерживая мои сцепленные им в замок руки над головой, наклоняясь и обследуя мои губы языком. — На тебе клеймо горит, оповещающее о том, что маленькая грязная сучка хочет поганых рук и поганого рта своего хозяина. Давай, отрицай дальше. Извиваешься подо мной, как дрянная шлюшка. Расслабься уже и дай мне тебя успокоить.
— Через мой труп. — Я все-таки извернулась, ударив его коленом в живот, смачно плюнув в лицо и отвесив пощечину. Тяжело дыша, я села на край кровати, оправляя полуразорванное платье.
— Бешеная сучка. — Обреченно вздохнул он, снова падая на подушки. — Хотел ее поприветствовать, пожалеть, взмокшую, злобную и истеричную, а она…
— Не надо быть козлом. Не стоило произносить вслух этот адский ад. Не переоценивай себя, я не взмокшая.
— Не переоценивай себя, думая, что я не влезу, куда надо и не проверю. Руки мне Господь дал не только для того, чтобы кашу мешать ложкой. — Он поднял правую руку вверх, нахально выписывая в воздухе пальцами узоры.
— Если бы Господь знал, как творения по его образу и подобию будут использовать им подаренные руки, он бы их вообще не раздавал. — Сначала я презрительно фыркнула, потом плотину прорвало, и я, сначала тихонько захихикав, через полторы минуты разразилась громоподобным смехом, упав на подушки. — Ты чего сегодня лезешь, как одержимый?
— Не только у вас, Миссис Дракула, не было мужчины последний месяц. У меня женщины не было тоже.
— Хорошо, что не было. Иначе бы я убила ее. — Я наклонилась к нему вплотную. В темноте его глаза являли собой сиявший переливами черного эбеновый пламень. Я закусила губу, расстегивая пуговицы рубашки одну за другой. — Эту рубашку все равно испортила псина. В утиль ее.
Сорвав исполосованную когтями оборотня рубашку резко и нетерпеливо и отшвырнув на пол, я припала губами к его сильной и прекрасной груди.
— Что произошло, имею я право знать или нет? — Спускаясь поцелуями по животу вниз медленно и со вкусом, я руками расстегивала ремень, не забывая и о беседе.
— Двенадцатилетняя девчонка, оборотень. Кажется, ее зовут Андреа. Точно не вспомню.
— Что ты ей сделал? — Скользя пальцами по черному шелку его исподнего, я уже ощущала его эрекцию, не спеша избавить его напряженное тело от томительного ожидания. Он был на взводе, я это чувствовала и издевалась намеренно, поглаживая и сжимая его плоть через белье на долю секунды и отпуская на достаточно длительное время, чтобы оттянуть процесс разрядки.
— Извечная вражда кланов. Оборотни против вампиров и тому подобное. Сначала она порвала мне крыло, потом, словно пропустила через мясорубку. При всем этом я ей даже слова не сказал.
Я тяжело вздохнула, возвращаясь в памяти к самому неприятному, оставившему на мне тяжелый и гнусный отпечаток моменту. — А Дизаре сказал. Говорил, говорил и не мог наговориться. Договорился до того, что девушка загнила.
— Ну и как же сейчас себя чувствует принцесса Дизара? — С презрительной усмешкой граф посмотрел на меня. Эту блуждавшую самодовольную ухмылку с его лица раздражение внутри меня так и хотело счистить еще одной пощечиной.
— Она умерла несколько дней назад. Похоронена в Соверене. Можешь изрыгать на меня проклятия, но я отдала ей поместье бесплатно, пытаясь исправить твой ничем не заглаженный эгоистичный и омерзительный косяк. Ты обрек человека гнить заживо три года, почему себя чувствую виноватой и ответственной за твои поступки я? — Я села на кровати, установив глазной контакт с ним. Ни тени раскаяния. Только коварная ухмылка, и больше ничего. Сегодня он по полной программе оправдывал свой титул 'адской бездушной твари'.
— Чем это хуже, чем убить пять невинных младенцев, чтобы спасти такое чудовище, как я? — Он недобро покосился на меня.
— Если убиваешь, то пусть это будет быстро и не зря. Я спасала мужа, и мне это не доставило удовольствия. А ты. Ты наслаждался каждой минутой ее страданий, зная, что каждое ваше противоестественное единение сокращает девушке жизнь. Но ты ведь не мог остановиться, не так ли? Альфа-самец берет все, что хочет и когда хочет, игнорируя последствия. Тошнит от тебя. Пойду поищу другую спальню. Пожалуй, что-нибудь и подберу. Доброй ночи.
Я уже встала с кровати, когда грубая монархическая рука затащила меня обратно. Уложив меня на живот, он вдавил одной рукой мою поясницу в кровать, другой поглаживая мои бедра и ягодицы.
— Рано уходишь, девочка. Я еще не закончил с тобой и церемониться, выслушивая идиотские обвинения, я больше не намерен, ибо полвечера уже терплю твои истерики. Знаешь, я помню эту Дизару. То еще мясо было. Но потом мне стало скучно, понимаешь? Она же затыкаться не умела. Прямо как ты. Молила Аллаха каждую ночь простить ее за грех, за то, что допустила меня в свою жизнь и кровать. Какое облегчение! Сейчас она, наверняка, получила честь разговаривать с ним лично и отмаливать грехи в аудиенции тет-а-тет. Ты же знаешь, что я — не герой. Я получаю, что хочу. У нее была роза, я оборвал с нее лепестки, а потом все закончилось. Долгие нудные разговоры о свадьбе и совместном будущем меня утомляли. И она знала, что за все идеальное в жизни придется заплатить высокую цену. Lune de miel, lune de fiel. (Медовый месяц, бедовый месяц /франц./ — примечание автора.) Какого Дьявола тебя вообще тревожит этот расходный материал?
— Я. На ее месте могла быть я. — Полузадушенно вскрикнула я. Дышать с головой, вжатой в кровать, оказалось не так и просто. — Или я тоже расходный материал и мясо? Она хотя бы была инфанта. А я кто? Студентка Института Кулинарии, которая так и не нашла свое место в жизни. Ты изнасиловал меня в двенадцать. Я бы тоже могла сгнить, но меня ты не предупредил, как и ее.
— Сгнила уже? По-моему, все в порядке. Хватит драматизировать, Лора. У тебя иммунитет к штаммам микроорганизмов любого типа. Вспомни, начиная с детства, болела ли ты хоть раз простудой, гриппом, оспой? Ангиной болеют все хотя бы раз в жизни. Ну? — Владислав взял с кровати свой пояс и щелкнул им, рассекая воздух.
— Я закаленная.
— Чушь. Ты была рождена для меня. В каждой своей реинкарнации, это чудо, но мы не задаемся вопросами, ты рождаешься физически здоровой и с иммунитетом от процессов распада и гниения. Природа защищает тебя, потому что в пятнадцатом веке ты была самой могущественной ведьмой.
Молниеносно он приподнял меня над кроватью, сдавив рукой под грудью. Кожаный ремень коснулся моего горла мягко и нежно. Затем граф начал тянуть на себя и душить. Я хрипела, чувствуя как в солнечном сплетении становится тяжело, омерзительно и сладко от отсутствия воздуха.
Окончательно разорвав на мне платье, он грубо ощупал мою грудь. Свободная рука его вползла мне под исподнее и, как я ни сжимала ноги, его пальцы все-таки проникли внутрь. Извиваясь в хрипе и стоне и вибрируя всем телом, я закричала.
— Как я и говорил. Врешь мне, сучка. Ты изнемогла и вся взмокшая. Зачем только раздражаешь и будишь лихо, я, наверное, никогда не пойму. Даже этот ремень доказывает неприглядную и омерзительную тебе самой правду. Ты перестала вырываться и сопротивляться. А я ведь убиваю тебя. — Он склонился к моему уху, выдыхая каждое слово мне в шею, от чего я дрожала, как осиновый листок на ветру. — Ты удавишься на моем ремне, лишь бы я, твой повелитель, тебя отодрал, как дешевку. И тебя раздражает, что ход твоих мыслей я знаю, как свои пять пальцев. А еще тебя доводит моя мягкость, потому что ты скучаешь по темной моей стороне. Может, я и вправду слишком полюбил тебя, что дал слабину и позволил тебе своими поступками любящего, заботливого мужа, забыть о том, какое я — чудовище на самом деле. Думаешь, владеешь ситуацией и мной полностью? Думаешь, ТЫ контролируешь, получу я оргазм или останусь неудовлетворенным? Ты ошибаешься, моя милая. У тебя есть надо мной контроль и власть, когда я тебе это позволяю. И когда я этого сам хочу. А вот сейчас я не хочу. И церемониться, и слушать тебя тоже. Слишком долго и безнаказанно ты болтала своим ртом и имела несчастье дразнить меня.
Стащив меня с кровати и кинув на пол, он встал, и, откинув в сторону ремень, из-за удавливания на котором я согнулась на полу калачиком и кашляла, схватил меня за волосы, поставив на колени. — Давай, милая. Новый уровень, мой бедный мотылек. В сексе, как и в жизни нужно попробовать все. Будешь сопротивляться, отхватишь поясом по щекам. Займи свой рот чем-то более полезным, чем пустое разглагольствование. Слишком долго я жалел твои хрупкие чувства, отказывая себе в этом восхитительном наслаждении.
Его пальцы сдавили мой затылок. Я чувствовала боль, чувствовала и его раздражение, злобу, желание сорваться и неудовлетворенность. Последняя правила сегодня нами обоими, превращая нас в психов с обостренными эмоциями. Оттянув резинку его белья и обхватив ладонью его огненное наощупь естество, я придвинулась ближе. Языком я коснулась крайней плоти, а затем двинулась вверх. Он закрыл глаза. Его руки дрожали так, что он уже не мог удерживать мою голову. Да и в этом не было необходимости. Я сама желала удовлетворить потребности этого сукиного сына, чтобы с ним стало возможно хотя бы обменяться парой слов без грызни. Он слишком долго этого ждал, поэтому, стоило мне лишь сжать губами его пульсировавший, затвердевший и налившийся кровью член, эякуляция произошла сама собой. Солоновато-сладкая с привкусом горечи сперма заполнила мой рот, и, сглотнув, я встала с колен.
На пару минут в воздухе повисло молчание, затем он выдохнул и схватил меня, направлявшуюся безмолвно к кровати, за руку, развернув к себе. — Извини, я… Я не должен был вести себя так грубо. Извини за страдания, что выносила в разлуке, за проблемы. Спасибо. Спасибо за все. Спасибо, что вернула меня в мир живых, спасибо, что не дрогнула, убивая младенцев, спасибо, что сейчас позволила зверю прекратить терзать меня и выпустила его из клетки. Ты — прекрасная и мудрая женщина. Другой такой я вечность бы не нашел. Как ты меня терпишь? Лора, как? — Он зажал мое лицо в своих ладонях. В черных глазах блестело живое отчаяние.
— Когда искренне, не надо терпеть. Привыкаешь и миришься. — Я лишь махнула рукой и коснулась рукой шеи. Следы удавки от пояса до сих пор причиняли боль. — Пошли спать. Я устала.
Обнявшись так крепко, что уже, пожалуй, было не разделить, где я, где он, мы, на удивление, крепко и мирно уснули до утра.

***

Старенький фотоаппарат издал тихий щелчок, запечатлевая нас. Мы стояли на белом мосту, перила и парапет которого были архитектурно украшены белоснежными металлическими лилиями. Мост был перекинут через мелкую и темную стоячую речку, в которой плавали розовые и оранжевые кувшинки. Я подняла воротник бежевого кашемирового пальто, и, склонив голову на плечо мужа и посмотрев в объектив, улыбнулась. Владислав убрал фотоаппарат в карман своего черного плаща.
— Мне всегда нравилось в этом парке. — Задумчиво произнес он, перегнувшись через перила моста и бросая золотые монетки в воду. Я последовала его примеру, положив руку ему на спину.
Ветер колыхал стеклянную водяную гладь реки, создавая рябь, и развевал мои распущенные волосы. Я подставила лицо его резким порывам и молчаливо замерла, чувствуя кожей каждое легкое дуновение. Только сейчас, завершив круг страданий, паники и ада, через которые я проходила последний месяц, а по меркам нашего измерения почти что год (я никак не могла привыкнуть к местному летоисчислению), я впервые задумалась, что пять детских жертв были соломинкой в море для утопавшего. Я находилась в стадии последнего издыхания, и, если бы это не сработало, я бы потеряла мужчину, который стоял сейчас со мной бок о бок, навсегда. Я попыталась отогнать мрачные мысли прочь, когда подсознание и внутреннее 'я' снова затеяли пикировку.
— Потеряла бы, оплакала и двинулась дальше. — Резонно и спокойно заметило внутреннее 'я'. — Таким, с позволения сказать, людям вообще запрещено своими грязными ногами топтать этот светлый мир. Зато пять невинных душ повзрослели бы, нашли свое место в жизни, узнали хотя бы, что такое жизнь, которую у них так бессовестно отняли. А ведь они только вступили на белый свет. Только начали жить. И пошли в расход из-за того, кто должен был сдохнуть и упокоиться еще пять столетий назад, но до сих пор почему-то не покидает эту прекрасную землю.
— Нашли свое место в жизни? Сеять морковь и выкапывать картошку? — Ехидно заметило подсознание голосом Владислава. — Какое место в жизни могли бы найти крестьянские дети? Лора сделала им одолжение, положив конец их грустному, мрачному будущему существованию в деревенскому быту. Такого места в жизни и врагу не пожелаешь. Она спасла свою любовь.
— Это место — место свободных людей. А какой толк в участи, которую предписали ей? Она сбежала из домашнего рабства, чтобы угодить в еще большее здесь. Богатство, роскошь, шик. А что с другой стороны медали? Этот ублюдок в любое время морально раздавит, поставит ее на колени и заставит сделать все, что пожелает его низменная похотливая натура. Или ты считаешь это благодарностью за спасение? Омерзительная какая-то благодарность.
— А, может, ты за нее решать не будешь? — Встало на дыбы подсознание. — Мы с ней, кажется, уже сошлись на факте, что она могла бы пасть гораздо ниже, нежели там, в больнице. Если бы только предоставилась возможность. И тогда мы говорили именно об этой возможности. Не то, чтобы она была очень против или вырывалась, или сопротивлялась. По-моему, ей даже понравилось.
Я сдавила пальцами виски, словно пытаясь удержать голову от болезненного разрыва каждого нерва в ней и тихо прошипела. — Заткнитесь, ублюдки. Обоих ненавижу.
Муж взял меня за руку и притянул к себе. — Чувство вины оставляет свой уродливый отпечаток на душе, я слышал об этом. Жалеешь о содеянном?
— Нет. Я… Если бы можно было отмотать время назад, я поступила бы точно так же. Приоритеты мной расставлены уже давно. И даже не в этом дело. Я не сожалею о том, что сделала, просто с этим трудно жить… Но, здесь, у реки, так тихо и спокойно, что я совершенно не хочу думать, и, тем более, говорить об этом.
Я окинула его быстрым взглядом через плечо.
— Но внутренние демоны разрывают тебя. Ты привыкла всегда поступать правильно, а сейчас чувства толкают тебя пойти против своей воли и совершать гнусные, противные твоей природе поступки. Ради меня. Это так эгоистично затаскивать тебя сюда и менять в тебе все, во что ты верила. Надо было отпустить тебя там, в больнице. Позволить жить своей жизнью и найти мужчину, который тебе подходит. Который будет холить, лелеять, носить тебя на руках, а не ставить на колени по первой прихоти. Мы не подходим друг другу, а со вчерашнего дня и вовсе чужие. Твоя обида и омерзение из-за меня и моих поступков залегли между нами непроницаемой стеной. А я не хочу быть ответственным и чувствовать вину за свои поступки, когда очередной демон моей исковерканной души захочет выйти погулять. — Он раздраженно и нервно кидал монетки в воду. — Можешь уходить. Если захочешь, я могу отправить тебя домой. Ступив за грань измерения, ты снова станешь человеком, потому что магия нашего мира не действует за его пределами. Ты принадлежишь миру тому, а не нашему. Если у нас, чужеродных уродов, запертых в психушке, остался неизменным наш биологический вид, ты, в отличие от нас, сможешь начать с начала. Все стало гораздо хуже с того момента, как мы встретились впервые. И это дно. Беспросветное. Тебе нужна перезагрузка. А монстры из ночных кошмаров — последнее, что способствует ей.
Я видела с какой болью ему давались эти слова. Он не хотел меня отпускать, но был готов это сделать, чтобы сохранить мою человечность. Отвернувшись от меня, он спрятал лицо в воротник своего плаща, и только тогда я увидела в его глазах взгляд, который давал понять, как все искарежено внутри.
— Малейшие сложности, и ты уже отталкиваешь меня, отступаешь, все бросаешь и принимаешь решение забыть, через что мы прошли? Так знай, что я не хочу забывать. Даже если это агония и наивысшая стадия мучения, я лучше буду гореть в пламени ада вновь и вновь, чем сотру из памяти каждый момент счастья с тобой, чтобы начать с чистого листа. — Я коснулась ладонью его лица и заставила посмотреть мне в глаза. — Прекрати это делать. Не смей отрекаться от меня, ибо, Богом клянусь, я не прощу тебе этого. Ты прекрасно знаешь, что дома у меня ничего и никого не осталось. Я — не идеал. Я совершала ужасные поступки, в которых не было твоей вины. Я устроила резню в церкви, я убила двадцать шесть человек.
— Вот видишь, о чем я говорю? — Голос Владислава сорвался на крик. — Вот почему у нас ничего не получится. Ты даже ведь не слушаешь меня. Ты убила двадцать шесть человек, потому что, черт возьми, я… Я обратил тебя в вампира!!! Я помню, каким человеком ты была. Розовые щечки, вся жизнь впереди, веселый смех и 'Пожалуйста, не убивай его' о заведующем больницы. Сейчас ты смеешься? Хоть раз смеялась с тех пор, как оказалась здесь? На выпускном ты чувствовала себя легко, непринужденно и весело. А здесь ты плачешь днями и ночами. Я видел Селену с утра, она мне рассказала, что творилось до того, как Роберт посоветовал тебе спасти меня путем принесения в жертву пять невинных детских душ. Там тебе было лучше. Ты отказываешься это признавать, потому что мое влияние уже насквозь протравило тебе мозги, но ты не счастлива здесь. Здесь ты в стране кошмаров. Здесь — твой ад. А эти отношения — это не отношения, это интоксикация всего организма. — Он убрал мои руки от себя, крепко сжав запястья, потом отпустив. — Прекрати сопротивляться. Уходи.
Слезы на моих щеках застывали, их срывал холодный ветер и уносил прочь.
— Я совершала ужасные поступки не потому что ты дурно на меня влияешь. — Мой голос звучал тихо и как-то надтреснуто. — А потому что я люблю тебя.
— Так разлюби. — В его голосе звучало ничем не прикрытое отчаяние.
— Я не могу. — Я отвернулась от него, сотрясаясь в беззвучных рыданиях. — Ты вернулся. Я думала все снова будет хорошо, и я смогу быть счастливой, каковой чувствовала себя до твоего отъезда. Но ты явился сказать то, что режет меня больнее ножа и снова причинить боль. Уговаривать меня бросить любовь всей моей жизни.
— Прости меня, бабочка. Твои крылья слишком тонкие для такого, как я. — Слегка коснувшись рукой моей спины, он исчез, оставив меня лежать на мосту в слезах под порывами ледяного пронизывающего январского ветра и бросать, и бросать золотые монетки в рябь водной глади реки…

***

С того момента на мосту у реки мы больше не разговаривали. И, хоть он и вернулся, лучше я себя не почувствовала, потому что душой он остался далек и всеми возможными способами пытался оттолкнуть меня, намеренно игнорируя, и даже не поднимая глаз, когда я вхожу в комнату, угрюмо уставившись в какую-нибудь книгу. По ночам я чувствовала через одеяло спиной его спину. На этом все и заканчивалось. Так мы стали соседствующими тенями прекрасного прошлого…
В один, не сказать, чтобы прекрасный день, солнце спряталось за тучи, не досаждая своим светом. День обещал быть пасмурным и относительно безопасным для прогулок. В любом случае, солнце всегда можно переждать в тени, поэтому я решилась выйти из дома, который с каждым днем все меньше напоминал мне дом в его истинном понимании, и просто побыть наедине с собой.
Задумавшись о жизни и ей сопутствовавших печалях, я поправила темные очки, которые уберегали мое чувствительное зрение от солнца, одернула на себе коричневую юбку до колена и такого же цвета блузку. Я перестала последнее время носить платья, практичности и удобства ради… Всю дорогу пребывая где-то на дне подсознания, я внезапно для себя осознала, что стою на окраине леса возле небольшой каменной пещеры. Той самой, которую я заметила еще в первый день, когда прилетела сюда вместе с мужем, еще будучи человеком…
На первый взгляд, она казалась необитаемой, потому что от так называемой крыши до земли была овита плющом и поросла мхом, но, если рассматривать ее вблизи и детально, тут же становилось ясно, что и плющ, и мох — умелая маскировка и идеально сфабрикованный обман зрения. Серые камни свода прилежали один к одному так плотно, что издалека пещера казалась вырезанной из цельного камня, эдакой огромной глыбы. Вблизи же становились видны грубые и далекие от идеала 'швы'.
У входа, умело замаскированного мхом и плющом, на земле лежал серый камень такой же породы, что и те, из которых была сложена пещера. На нем сидела худощавая и миниатюрная девочка лет двенадцати и затачивала нож о точильный камень. Ее каштановые волосы были коротко острижены и упрямо топорщились в разные стороны, чем придавали кукольному личику подростка схожесть с эльфами или феями, или другими миниатюрными созданиями из детских сказок. В глубоких и беспокойных карих глазах девчонки было что-то такое, что делало ее на внешний вид несколько старше истинного возраста. Острый ум отражался в мудрых не по годам глазах, едва она подняла голову и окинула меня оценивающим взглядом сверху вниз. Чему-то улыбнувшись и совершенно точно поняв, перед кем ей «повезло» оказаться, она отточенным и резким движением вонзила нож в землю около камня.
Присмотревшись к ней внимательнее, я заметила, что ее одежда, которую составляли коричневого цвета джинсы и кожаная куртка, сидела на ней свободно и была даже великовата. Не смотря на обстоятельства, это не портило ее внешнего вида. Жаль того же самого нельзя было сказать об уродливых синих и багровых пятнах на шее девчонки и ее тонких запястьях.
— Ты — Лора? — Скорее утвердила, чем спросила она, не поднимая на меня глаз и изучая шнурки на своих забрызганных грязью ботинках, впоследствии устремив взгляд на просторы поляны, замка и деревень, находившихся за его территорией.
— Для всех незнакомых и даже для маленьких девочек — 'Ваше Величество'. Но, в общем и целом, примерно как-то так. А тебя как зовут?
Девчонка снова пространно улыбнулась мне. Вытащив из земли свой складной ножик, она дважды разложила и сложила его, а потом, замахнувшись, четким отрепетированным движением запустила его в левую от себя сторону, в дерево. Сила удара, по всей видимости, оказалась ошеломляющей, потому что ножик вошел в твердую сосновую кору, словно в мякоть персика.
— Я — причина твоих страданий и душевных мук в течение последних дней. Твой ледяной ужас на ножках остаться без милого супруга, по имени Андреа. Неплохо я с твоим разделалась, да?
Она, наконец, подняла на меня глаза, и на кукольном личике девочки блеснуло подобие улыбки. Первый нервный импульс проскочил по моему телу, но вдохом и глубоким выдохом я задавила подступающий выброс агрессии. Я сняла очки и, подперев правый бок рукой, посмотрела ей прямо в глаза, холодным и ничего хорошего не обещавшим взглядом изумрудных глаз. От этого взгляда даже наш дворецкий, Роберт, покрывался инеем, что уж говорить о смертных людях и других слугах.
— Ну и чего с того? Хочешь во мне дыру проглядеть? Гляди. Так, для справочки, на меня этот умопомрачительный взгляд не действует. Все вампиры одинаково предсказуемы и пафосны. А ты с этим взглядом так вообще копия своего мужа в юбке.
Девчонка совершенно меня не боялась и смотрела теплым и слегка насмешливым взглядом своих карих глаз.
После таких заявлений я решила завязать с театральщиной, по крайней мере, на сегодня точно. Но раздражение не позволило остаться в стороне от угроз.
— Ты ведь понимаешь, что перед тобой смертоносный вампир, и я могу свернуть тебе шею легким движением руки, милый маленький щеночек?
— Ой, тетенька, только не бейте ногами. Щекотки боюсь. — Улыбнулась она и тут же посерьезнела. — Не начинай даже. Я ничего против тебя не имею, но попробуешь напасть, даже если не убью, несколько ударов моих когтей по твоему телу, и неприятная лихорадка на грани комы на несколько дней.
— Хорошо. — Я предусмотрительно сделала шаг назад. — Зачем ты это сделала?
На мгновение на ее лице отразилось сильное чувство, тут же вновь сменившись безмятежным безразличием. Это промелькнул гнев.
— Сначала спроси его, зачем он это сделал. — Она убрала пряди волос, закрывавшие правую половину ее лица, и дрожь пробежала по моему телу. От глаза до подбородка спускался уродливый рваный шрам, оставленный вампирскими когтями. Несколько точно таких же шрамов рассекали ее тонкую худощавую шею. — У каждого своя правда, вне всякого сомнения, но что бы ты там ни думала обо мне, и как бы ни относилась теперь к оборотням, будь уверена, я просто защищалась. А будь ты маленькой двенадцатилетней девочкой, которую попытались бы изнасиловать, ты бы тоже старалась дать отпор… Хотя. Слухами земля полнится. Ты была на моем месте четыре года назад. И похоже, что из нас двоих, только я смогла дать отпор. Или только я хотела спасти себя, а ты дать без отпора и выйти замуж? Впрочем, это не имеет особого значения, но, как видишь, у нас с тобой есть кое-что общее. Так что, в следующий раз, когда захочешь назвать его невинной жертвой, взрослого мужика, вдобавок ко всему, вампира, просто подумай, кем тогда была двенадцатилетняя девочка, пусть даже оборотень, которую хотели изнасиловать, убить и закопать, как утопленного котенка. Это же любимая его схема. Еще до твоего появления. Его всегда привлекали девочки, не достигшие возраста согласия. Насиловать, истязать и убивать. Это то, чего он всегда хотел. А уж придушить щенка из враждебного клана даже для рядового вампира — святой долг, что уж говорить о короле и создателе. Да-да, именно он создал этот мир, но у него нет полномочий править им. Не было, пока не появилась ты, чтобы пророчество сбылось. Жаль все-таки, что он выжил. Это была досадная оплошность. Если бы удалось дотянуться когтями до сонной артерии, ты бы не успела ничего предпринять, но двух рук оказалось мало для того, чтобы и отбиваться, и наносить удары в правильные места.
Ее лицо на мгновение исказилось презрением, смешанным с омерзением.
— Я… Я не знаю, что сказать. — Я смягчила тон. Внезапно показалось жестоким и несправедливым после случившегося давить на ребенка.
— А что ты можешь сказать? В его гребаном мире любовь побеждает все, и он выживает, а невинные жертвы оказываются закопаны в каком-нибудь овраге. Благо, когда я вырасту, у меня появится шанс изменить ход истории в свою сторону. Ты спасла того, кого я ненавижу больше всех в жизни, по-моему, мы не тянем на собеседников века. Ты сейчас хоть тысячу раз скажи, что он не такой, что он лучше, но даже ты, его законная супруга, знаешь только ту часть истории, которую он позволяет тебе знать. И, не смотря на то, что ты — предпоследний человек в этом мире, с кем я хотела бы беседовать после инцидента, ты можешь принять мое приглашение на чай и услышать столько интересного о секретах своего милого, в которые он никогда тебя не посвятит.
Заметив мое смятение и неуверенность, когда дверь пещеры растворилась сама собой, вернее будет сказать, по молчаливому мысленному приказу девочки-волка, приглашая войти в ее темное лоно, Андреа фыркнула. — Вот так. Великая королева вампиров и всея нашего мира, пятнадцать минут назад угрожавшая мне расправой, боится войти в темную пещеру. Не дрожи. Я тебя не трону. У меня есть телефон. Не спрашивай, как и откуда, но у меня много чего есть. Если почувствуешь себя в опасности, всегда можешь отзвонить благоверному с просьбой вызволить тебя из плена страшной серой волчицы. Но что-то мне подсказывает, что ты не захочешь уходить, пока не узнаешь всю правду.
Карие дикие глаза волчонка смотрели мне прямо в душу. Становилось как-то не по себе. Мурашки коснулись спины, и я сделала неуверенный робкий шаг в разверстую темноту…

@темы: Трансильвания: Воцарение Ночи 2016

12:59 

Глава 9 - Подчинение контроля гневу

Ветром коснуться б румянца ланит, Уст целовать твоих пьяный фарфор, Море в груди моей буйной шумит, Волны уносят мой дух на Босфор.
ГЛАВА 9 — ПОДЧИНЕНИЕ КОНТРОЛЯ ГНЕВУ

Пусть это будет зваться любовью,
Самой нелепой, самой земною,
Пусть это будет дьявольским зноем,
Зноем, сжигающим все.

Ожидая неминуемой расправы, я склонила голову к груди. Молчание, воцарившееся с тех пор, как мы с дворецким спустились на первый этаж, было угрюмым и каким-то полуживым. Опустив одну руку на колени, а вторую — на подлокотник кресла, я переваривала увиденное в комнате и в открытом для вампира разуме девушки. А чтобы узнать о его любовнице все, мне не пришлось даже сосредотачиваться. Блондинку звали Гейл, она жила в Васерии — в деревне, на которую моим мужем было наложено вето охоты, ей было пятнадцать лет и до грязного инцидента в моей собственной спальне, невольной свидетельницей которого мне пришлось стать, она была девственницей. Я коснулась раскаленного лба. Нервная лихорадка снова с лихвой завладевала мной, как и тогда, когда Владислав находился на грани жизни и смерти. В коме. Владислав, Владислав… Подсознание нашептывало его имя, которое благоухало в воздухе сейчас помоечной сладостью гниения. Порочный ублюдок… Я его ненавидела… Но голос шептал приторно, сладко и незабвенно. Удушливо. Почему я не могу его возненавидеть, когда он может любить и одновременно с этим изменять, издеваться морально и физически? Почему ему все под силу, а я так слаба?.. Почему?.. Как бы ни было тошно это признавать, но Андреа была права, когда говорила о девочках и девушках Его Величества. Я знала, что она не лжет, но хотела верить, что король, которому я вручила все в своей жизни, включая себя, постарается, хотя бы постарается быть выше сложившегося о нем мнения и ползущих с каждым днем по миру все дальше грязных слухов. Но он намеренно мне мстил. Он хотел доказать, что он — не герой, что его не стоит любить. Он хотел, чтобы я ушла. Убеждал меня уйти еще на мосту. Но… Черт меня побери, если бы я могла…
— Мне нужна кровь. Сопроводите меня на кухню шестнадцатого этажа, Роберт. Пожалуйста…
Мы взошли по лестнице наверх, и, медленно переступив порог кухни и достав из холодильника пакет, я опустила свое безвольное тело на клетчатый сине-коричневый диван.
— Роберт. — Ощущая себя до предела изможденной и беспомощной, обратилась я к дворецкому. — Пожалуйста, присаживайтесь. Нет правды в ногах. Хотя, если рассуждать серьезно, ее нет ни в чем и ни в ком…
Роберт чувствовал себя неловко, но, не смея ослушаться своей королевы, присел на краешек дивана. Слезы струились по моим щекам. Нет, нервный срыв не накрыл меня черной волной с головой, как это бывало раньше. На этот раз это были тихие слезы девушки, уставшей и от такого к себе отношения, и от жизни в целом.
— Сил не хватает возненавидеть его окончательно. А был бы шанс… Только дали бы мне иммунитет против этой болезни, у которой черные глаза, я бы сердце ему вырвала. Чтобы он почувствовал, что, когда в груди становится пусто, эту пустоту уже ничто не заполнит и не вылечит.
— Я понимаю Вашу боль, Ваше Величество. — Роберт положил свою руку на мою, глядя на меня самым теплым и добрым взглядом в мире. — Но умоляю Вас говорить тише. У стен есть уши. А Вы и без того сказали достаточно, чтобы его разозлить.
— А почему я должна щадить его чувства? Ему-то все равно, зла я или нет. — В моем голосе было больше пустоты, чем выразительности. Гораздо больше…
— Я боюсь за Вас, Ваше Величество… Я видел Его Величество в гневе. Никто другой бы не захотел это лицезреть, и, уж тем более, оказаться в эпицентре его ярости. Мне страшно от того, что этот эпицентр может Вас поглотить.
— Это все потому что Вам не больно. А когда в душе остается только лишь одна боль, ни страх, ни что-либо иное уже не трогает внутренних струн.
Слезы стекали по моим щекам, размывая тушь и тени, оставляя на жемчужной коже две черные обсидиановые полосы.
В коридоре раздались тяжелые шаги. Его поступь я легко отличу от поступи любого в толпе. Ее ритм я всегда чувствовала сердцем… Он возник на пороге кухни, как и всегда облаченный в черное. В глазах его пылал яростный гнев. Как-то не к времени вспомнилось стихотворение одного из русских поэтов Серебряного века о Черном человеке. Этот мрачный тип расписал жизнь лирического героя стиха в самых неприглядных и темных красках. Черный человек был тем, от кого не уйти, не сбежать, не спрятаться. Но у лирического героя это было хотя бы его альтер-эго. Мой Черный человек стоял сейчас передо мной, безжалостный и неумолимый. В его власти было забрать мою жизнь.
— Роберт. — Тихо обратился мой муж к дворецкому. Мягкий тон был обманным. Его голос дрожал от ярости. — Помоги Гейл собраться и оставь нас. Я хочу побеседовать с Ее Величеством с глазу на глаз.
Роберт покорно опустил голову и направился к двери, но остановился уже около выхода.
— Умоляю, Ваше Величество, помните о том, что перед Вами та, кто Вас беззаветно любит. Каждый вздох без Вас для нее — мука. Не карайте ее. Такой, как она, Вы больше не найдете. — Обернувшись ко мне, он бросил на меня грустный, сочувствующий взгляд. — Удачи, Ваше Величество.
Я тепло улыбнулась дворецкому. До него меня в жизни никто не жалел и не защищал. Он вышел вон.
Тучи сгустились на маленькой кухне шестнадцатого этажа, и весь мир сжался до микроскопического расстояния между нами. Я опустила голову. Снова вспомнилась фраза из стихотворения о Черном человеке. Вот теперь никого со мной нет. Я одна. И разбитое зеркало…
— Я, как мне кажется, уже предупреждал тебя о резких высказываниях в мой адрес при прислуге. — Его глаза были черны, холодны и безжизненны. Таким безразличным ко всему до стадии замерзания я еще никогда его не видела.
— Значит, я проигнорировала твое предупреждение. — Я попыталась передать его интонацию фразой. Получилось более живо, чем у него, но все же менее эмоционально, чем у меня. — Можешь предупреждать теперь, кого хочешь и о чем хочешь. Я не жалею о том, что сказала. Гори в аду и будь ты проклят.
Я бесстрашно смотрела ему в глаза. Ярость, закипавшая изнутри и клокотавшая в каждом нерве тела, напрочь лишала чувства страха, которое в состоянии обезопасить, хотя я и никогда не позволяла себе недооценивать его. Я прекрасно знала, что если захочет, он в состоянии положить конец моему существованию. Но в отношениях, когда тебя предают, гордость превыше всего. Даже малодушного чувства страха.
— Решила вести себя, как гордая сучка? Доказать, что у тебя есть чувство собственного достоинства, самоуважения, да? Прекращай. При мне необязательно разводить театральщину. Мы оба знаем, что твое чувство собственного достоинства я с плинтусом равнял. Просто извинись за свой длинный язык и продолжим беседу в более приятных условиях.
— Нет. — Я вызывающе вздернула подбородок. — Нет, дорогой мой супруг. Что теперь сделаешь со мной? Убьешь?
— Ну как тебе сказать… — Он задумчиво посмотрел на свои руки, а потом снова на меня. — И без убийства вариантов масса. И один прекраснее другого.
Я не успела моргнуть, как он оказался рядом со мной, проделав путь в пару шагов за пару долей секунды, и схватил меня за волосы, намотав несколько длинных и прочных прядей на ладонь. — Пойдем со мной, любимая.
Путь по лестнице с шестнадцатого этажа до подвала замка мои коленные чашечки в будущем будут помнить даже после регенерации. Я пыталась смягчить удары коленей о ступени каменной лестницы руками, но делать это, одновременно пытаясь ослабить мертвую хватку, с которой изверг волочил меня за волосы вниз, было весьма трудно. Поэтому колени были разбиты и уже кровоточили. Регенерация достаточно быстро заставляла кожу срастаться, но юбка уже была безнадежно испорчена пятнами крови, а каждый новый удар о ступени добавлял все новые. Я не доставила ему наслаждения слышать мои крики боли. Стиснув зубы, я стойко сносила каждый удар своего тела о лестницу…
Подвал был настоящим музеем истории телесных наказаний. Объемное помещение от стены до стены заполняли камеры пыток, в каждой из которых находились свои особые игрушки: всамделишные гильотины, свисавшие с потолка объемных размеров секиры и алебарды, жаровни и цепи, щипцы для вырывания языка, воронки для того, чтобы заливать в горло жертвы кипяток или расплавленный металл, тиранические плети, всевозможные ножи, молотки и зажимы для того, чтобы ломать конечности людям. Исходя из того, что все эти орудия пыток и пол в камерах под ними были бурыми от запекшейся крови, а практически в каждой из камер можно было увидеть кости или даже целые скелеты, шанс на то, что представленные экспонаты — бутафория, был максимально низким. С другой стороны вдоль стен стояли столы, покрытые тройным слоем пыли. Здесь можно было увидеть золотые кубки, вина, плесневелые фрукты и мечи, обагренные кровью. Здесь же лежали посеребреные длинные хлысты и клещи. Вот он. Владислав Дракула во всей красе. Князь-колосажатель, тиран и изувер, чаша терпения которого переполнилась моими стараниями. И теперь мне придется за это заплатить.
В самом центре среди всего этого средневекового мракобесия стоял алтарь. Тот самый, на котором меня лишили девственности почти пять лет назад. Меня передернуло. Почему в кошмарах я не видела ничего кроме алтаря? Внутреннее 'я' приняло решение смилостивиться и услужливо подсказать мне, что на тот период я была человеком, а сейчас я вижу в кромешной темноте только за счет обостренного вампирского зрения.
Не особо церемонясь со мной, граф втащил меня за волосы на алтарь, положив на живот, и тут же кандалы сомкнулись на моих руках и ногах. — Тебе прямо-таки не терпелось сюда вернуться. Это начало всех начал, бабочка. Начинай морально готовиться. Больно будет адски. Муки обращения в вампира — ничто по сравнению с тем, что ждет тебя сейчас.
Он исчез из поля моего зрения, а в камине, который находился где-то за рядом столов загорелся огонь. Я это поняла только потому что в помещении появилось минимальное освещение, и оно превратилось в черно-оранжевое из абсолютно черного.
— Ты готова, Лора? Посеребреный хлыст уже накалился. — Раздался издевательский голос Владислава. Я закусила губу до крови и мысленно послала его к черту. Я выдержу, хоть и намного слабее, чем думаю. Я выдержу, хоть и ненавижу чувствовать боль.
Он возложил руки на мою спину. — Как думаешь, через одежду будет более гуманно, любовь моя?
Он все еще насмехался. Я угрюмо промямлила. — Полагаю, что да.
— Тогда избавимся от нее. — Послышался треск разрываемой в клочья блузки, а следом и юбки. Затем я почувствовала холодные губы на своей шее. Ледяная дорожка от шеи до поясницы вызвала мурашки на моей коже, и я закрыла глаза. Что угодно, лишь бы не почувствовать вожделение, любившее избивать под живот огненными волнами с налету.
— Только подумать. Я раздеваю ее не для того, чтобы трахнуть. — Он покачал головой, словно бы даже разочарованно. — Не те времена настали. А всего-то нужно было извиниться, и сейчас мы могли бы заняться первым, а не вторым, милая хрупкая бабочка.
— Ты не получишь моих извинений за акт своей измены никогда. Чтоб мне подавиться, если я извинюсь за то, чему свидетелем стала в собственной спальне.
— Дело твое, и выбор твой. Я говорил тебе уходить, но ты такая упрямая. Зачем оставаться с чудовищем и ждать от него человеческих поступков, птичка? Нужно было уйти сразу. Может, хотя бы завтра ты рассмотришь мое предложение вернуться домой к родителям.
В воздухе послышался слабый, едва различимый свист, и я почувствовала обжегшую меня боль. Я открыла рот и ловила им воздух в истошном и адском крике, напрочь забыв о своих планах не издать ни звука боли, чтобы он видел, что мне все равно.
Прикосновение было почти что покровительским, отцовским и немного нежным. Он стер что-то влажное и липкое рукой, и я замерла в ожидании. Второй удар лишил меня возможности издавать звуки, потому что я, наконец-то, докричалась до того, что голос осип. Третий вызвал пелену перед глазами. Все предметы и объекты слились в нечто объемное и непонятное. Слюна пенилась и шипела в углу приоткрытого рта, который я была даже не в силах закрыть. И не только она издавала этот противный звук. Шипение доносилось откуда-то из-за спины. И тогда я поняла. Серебро растворяло вздувавшуюся от ударов кожу, и она распадалась, издавая этот омерзительный звук. Я уставилась в пустоту немигающим взглядом. По щекам стекали струи слез дикой боли, но, не смотря на жжение, я не сжимала глаз, чтобы ослабить его. Никакое жжение не сравнится с тем, что происходило здесь и сейчас. В горле клокотал с кровавой пеной хрип, но больше из меня не вырвалось ни крика. Его руки аккуратно и медленно сняли с моей спины лоскуты кожи на пятнадцатом ударе.
— Если бы ты только видела, какое здесь месиво, на этой нежной спинке, ты бы пожалела о том, что вообще переехала в Чикаго. Проваливай, Лора. Я закончу и отпущу тебя. Навсегда. Из-за накаливания хлыста серебро быстрее проникает во вскрытые раны. А раны становятся язвами. Сошедшую кожу я снимаю уже третий раз полосами длиной от ягодиц и до шеи. Ты не сможешь спать на спине несколько месяцев. Уходи. Пересечешь границу с миром обычных людей, исчезнет и это. А иначе изуродованной тебе жить около года. Уже около полутора лет.
Последовал новый удар. Помещение заплыло металлическим белым цветом тумана. Звон в ушах усилился, готовясь раздавить голову.
— Бросай меня, идиотка!!! Или мне начинать выжигать на твоих внутренних органах свое имя, чтобы ты прекратила смотреть на меня, иначе, чем на чудовище?! — Наконец-то голос изувера, исполненный самообладания и сдержанности, сорвался на крик.
Я сбилась со счету на сорок третьем ударе. Все смешалось, и в дикой агонии картинка перед глазами вертелась по диагоналям. Мое лицо было сплошь мокрым от пота, пены и кровавой слюны. Спину я больше не чувствовала. Где-то с тыла было что-то мокрое и вроде бы как еще мое, осами впиявливавшееся во все клетки организма, но одновременно что-то далекое и просто доставлявшее муки, каких даже в аду пережить не дано. Внезапно все кончилось. Даже кандалы меня больше не удерживали. Чьи-то, я уже не понимала чьи, руки поставили меня на ноги, и когда перед глазами разошлись полосы тумана, я увидела бледное, обрамленное иссиня-черными волосами лицо ангела смерти. Ноги подкосились, и я начала опадать на каменный пол.
— Держу, держу, ты не упадешь. — Раздался тихий, вкрадчивый голос мне на ухо. Постепенно, шаг за шагом прочь из подвала, сознание возвращалось паззл за паззлом, выстраиваясь в единую мозаику. У двери я все-таки вырвалась из его рук и села на ледяной пол, тяжело дыша. — Лора, вставай. Не сиди на холодном полу.
Я окинула его взглядом снизу вверх и, выдохнув, рассмеялась. Сейчас этот смех звучал психотически. — Ты боишься, что я замерзну? Какой, право, моветон, учитывая все, что было десять минут назад.
— Бессмысленные терзания и истязание своего организма не несут в себе никакого смысла. В отличие от урока, который был необходим. Зато завтра ты уже уедешь домой, и все в твоей жизни будет хорошо.
Я попыталась подняться без его помощи, но тут же снова упала, болезненно приземлившись на колени и снова ободрав их.
Владислав присел рядом сзади, касаясь моей спины. — Неслабо я тебя, да? Бедный мой мотылек…
Боль от его прикосновения оглушающе дала в голову, и перед глазами все снова зарябило.
— Владислав. — Я обернулась в его сторону и снова психотически рассмеялась, глядя ему прямо в глаза. — Ты — омерзительный ублюдок. Ты изменил мне и несколько мгновений назад, в прямом смысле, шкуру с меня спустил. Но знаешь, в чем ты ошибся?
Выждав минутную паузу и его непонимающий взгляд того, что меня так забавляет, я продолжила. — Я вот смотрю сейчас на тебя и вижу в твоих глазах сомнение о том, правильно ли было так поступать, сожаление и даже толику скорби, потому что ты веришь, что твой поступок стоил свеч во имя благой цели, но знаешь, что? Все еще будь ты проклят за свою измену, и этого ты из меня и ста ударами плетей не выбьешь. И еще я разрушаю твои надежды на разгульное будущее. Потому что я никуда не уйду. Я буду спать на этой спине и поворачиваться ей к тебе почаще, чтобы ты помнил о содеянном. Принцип 'С глаз долой' позволяет очень быстро забывать кошмарные вещи, содеянные своей рукой, а я хочу, чтобы ты ими любовался очень долго. Я стану твоим адом, но не уйду от тебя. И не только потому что я чертовски зла и хочу мести. — Я склонилась к его губам и впилась в них жадным огненным поцелуем, от которого в и без того шумевшей голове стало еще более шумно. Отстранившись, я добавила. — А потому что я люблю тебя. И я не отказываюсь от тебя. Тебе не запугать меня ничем. А монстр из тебя так себе. До этого момента я даже не могла себе представить, что в боли кроется некая часть мрачного удовольствия.
Он ошарашенно смотрел мне в глаза. Он ждал от меня какой угодно реакции, но только не этой. Я глубоко дышала, и весь мой организм, как тело кошки, напрягся и сжался. Я втянула голову в плечи. Я не прекращала смеяться, запрокинув голову назад.
— Прекрати, Лора, это психоз.
— Серьезно? А я думала, это ромашка. Маленькая белая милая ромашка с желтенькой серединкой. — Я снова прыснула, не сводя с него глаз. Симфония безумия Грига явно подходила к концу в моем нынешнем состоянии.
— Ты заткнешься или нет? Ненормальная. Одержимая. Сумасшедшая. Я даже предположить не мог, как глубоко в твою душу пробрались демоны, когда впервые увидел тебя.
— А ты заставь меня заткнуться. Я тут через ад прошла и хочу чего-нибудь хорошего. — Я запустила пальцы в ворот рубашки мужа, подтягивая его к себе, рисуя ногтями круги на его груди.
— Да ты из ума выжила. — Прошипел он, сдавливая мои запястья до хруста и отшвыривая меня назад. — Ты ничего не замечаешь, да? Я показываю тебе, кто я есть на самом деле. Я не изменюсь и не стану лучше. За пять веков я привык к такой жизни и не хочу ничего менять. Но не хочу менять тебя. А ты ведешь себя, как пьяная, что танцует на краю стола.
— Я пьяна, мой граф, я отравлена Вами! — Как-то неправдоподобно взвыла я, накидываясь на него и опрокидывая на лопатки, игнорируя испытываемую боль из последних сил. Затем уже ровным голосом я добавила. — Ты - мой. Мне плевать, что ты там о себе думаешь из-за того, что твои комплексы длиннее и острее твоего носа. Я ими не страдаю. Любой, кто захочет отобрать тебя, получит по заслугам. Включая тебя самого. Я никому не позволю забрать мое.
Оставив несколько поцелуев на открытой бледной шее, я встала на ноги и, превозмогая боль, выпрямилась. Владислав протянул мне руку, но я ударила по ней изо всех сил. — Не надо со мной нянчиться, я — не ребенок.
Мы вышли в коридор и поднялись на шестнадцатый этаж. Дверь нашей спальни растворилась, и оттуда, испуганно озираясь, выглянула Гейл. Вот парадокс, я даже успела забыть о незадачливой любовнице мужа.
— Тебя-то я и ищу, маленькая развратница, похитительница чужих мужей. — Усмехнувшись, я дернула девушку за руку на себя, и все вокруг начало затягиваться алым. — Уходи отсюда и забудь все, что здесь произошло.
Внушение работало безотказно. Гейл отвернулась от меня и как-то неуклюже, как сломанная кукла направилась к лестнице, когда я остановила ее, выкрутив ей руку до хруста и обернув к себе.
— Что ты делаешь, Лора? — Осторожно спросил Владислав. Но не ему было задавать вопросы. Я ощущала себя на грани. — Она из Васерии. Люди, которые живут там, неприкосновенны. Ее нельзя убивать.
— Да не беспокойся ты так. Неприкосновенны, так неприкосновенны. В таком случае, я ее просто отпущу, да? — С кривой ухмылкой я оттолкнула от себя Гейл, и со скоростью света девушка полетела вниз по лестнице. Владислав рванулся ей на помощь, но, ударив его кулаком в живот и выбив воздух из легких силой удара, я наклонилась к его уху, практически касаясь его губами. — Создавая монстра по своему образу и подобию, папочка, опасайся того, что он превзойдет тебя.
Последний вскрик ознаменовал смерть девушки, когда послышался громкий хруст ломаемых шейных позвонков, и тело перестало кубарем катиться по лестнице.
— Это был конец пьесы. И кукле сломали шею. — Усмехнулась я. — Раньше я думала, что эти строки обо мне, но они очень подошли этой летящей недалекой идиотке.
— Что ты наделала… — Он смотрел пустым и безжизненным взглядом сквозь меня в сторону лестницы, где совершила свой первый и последний полет Гейл, его любовница.
— Похоже, что нарушила еще одно правило короля. Второй раз за день. Снова будешь хлыстиком меня шлепать, «чудовище»?
Я намеренно произнесла слово чудовище так, чтобы по интонации становилось ясно, что оно закавычено. — Хочешь быть чудовищем, милый, не имей мотива. Зло необосновано. Зло совершается просто так, а не ради добра, а иначе это не зло вовсе. Никак не ожидала, что буду учить этому не своих детей, а мужа-садиста. У меня был просто отвратительный день. И, как я и говорила, я никому не позволю забрать мое. А она попыталась.
Я, наконец, позволила Владиславу разогнуться, вырвав когти из его груди, которыми я уже нащупала сердце, потому что перестала ощущать его готовность убить меня в ту же секунду. — Смирись. Я буду следовать за тобой вечно.
Я переступила порог спальни, и, вытащив из тумбочки трюмо спички, собрала постельное белье с кровати, швырнув на пол, и облила его коньяком, стоявшим на тумбе в открытом состоянии, ожидая, пока его разопьют. Затем, широко раскрыв окно, я чиркнула спичкой, позволила шелку загореться, а ткани — полететь вниз, полыхая алым пламенем. Я не настолько не уважала себя, чтобы позволить себе лечь в кровать после того, как в ней покувыркалась проститутка. Закрыв окно, я окликнула Роберта, чтобы принес новые простыни и ушла в душ, предварительно вернувшись к трупу под лестницей и вырвав укушенной и умершей после этого Гейл сердце, во имя соблюдения правил старейшин. Блаженно улыбаясь, я, наконец, осознала, как мне этого не хватало. Морально поставить любовь всей моей жизни на колени и указать, где его истинное место…

***

К моему великому изумлению, следующий день оказался весьма оживленным. Я не имела ни малейшего понятия о том, откуда в магическом мире взяться толпе репортеров и с какой целью, но, по всей видимости, был у них некий экскурсионный день, когда они покидали пределы моего родного реального мира, чтобы воочию увидеть монархов мира проклятых, задать им пару вопросов и сделать фото на память, как с какой-нибудь голливудской знаменитостью. Мой муж с момента смерти Гейл со мной не разговаривал и усердно делал вид, что не замечает меня. До появления людей с микрофонами и фотоаппаратами.
— Надень закрытое платье, чтобы скрыть спину. — Безразлично бросил он через плечо, накидывая черный плащ поверх рубашки и брюк. — И спускайся вниз. Когда приезжают эти стервятники, надо быть ближе к ним и улыбаться, делая вид, что их присутствие здесь всегда желанно, а уж ничего лучше, чем беседовать с ними, вообще в мире не изобретено. Так решено было Хранителями Баланса Измерений, чтобы обеспечивать преемственность между мирами. Мы чаще навещаем их, чем они нас, потому что у нас больше власти и возможностей. И у организации Хранителей Баланса однажды возник законный вопрос, что если мы, не спрашивая, нагло вмешиваемся в бытие реального мира, у нас нет полномочий попирать право людей того измерения посещать нас, делать фотографии и узнавать о нашей жизни. Они приходят сюда очень редко, но если пришли, необходимо строить хорошую мину при плохой игре. Эти люди даже планируют организовать у нас печатное производство и выпускать еженедельник с новостями нашего мира. Возможно, что эта идея и приживется, когда твой мир пожертвует нам оборудование и немного электричества. С этими Хранителями столько волокиты. Они открывают двери между мирами и впускают сюда этих крыс. Помимо этого, главной их задачей было уберечь тебя от меня, чтобы предотвратить воцарение Ночи над всеми мирами. Но они провалились в своем единственном задании. И, чтоб ты знала, их запасным планом на случай, если им не удастся держать нас на расстоянии друг от друга, было твое убийство, чтобы остановить приход моего царствования. Алан Стэнфилд был одной из пешек Хранителей Баланса Измерений, но ему позволяли знать лишь необходимый минимум. Как видишь, даже минимума хватило, чтобы попытаться тебя уничтожить. Держи ухо востро и никому не доверяй. Вряд ли какой-нибудь Хранитель попытается остановить меня в праздник воссоединения двух миров и убить королеву, под видом репортера с фотоаппаратом, но осторожность никогда не бывает излишней.
Владислав покинул комнату, даже не одарив меня взглядом на прощание.
Я открыла гардероб, и началось самое неприятное в жизни. А именно, поиск достаточно закрытого платья, которое было бы в состоянии скрыть чудовищные шрамы, оставленные на память серебром. В результате я сделала выбор в пользу закрытого бархатного сиреневого платья. Но и оно было не без изъяна. Прочный и непрозрачный материал начинался в зоне декольте, а рукава были сделаны из тончайшего гипюра. Распустив волосы и придирчивым взглядом окинув себя в отражении, я решила, что если у репортеров нет обостренного вампирского зрения, высокая вероятность не заметить уже подживавшие, но все еще темные бордовые шрамы.
Вприпрыжку сбежав по лестнице, на каблуках отстучав ритм сердца, больного тахикардией, я толкнула входную дверь наружу…
Полагаю, здесь собрались репортеры нашего мира из всех его стран. Я видела людей разных рас и цветов повсюду. Владислав уже находился в центре внимания, разговаривая с каким-то юным парнишкой, лет восемнадцати, китайского происхождения, когда, завидев меня, решил совершенно искренне улыбнуться и объявить во всеуслышание.
— Дамы и господа, позвольте представить Вам королеву нашего мира и всех проклятых созданий ночи, Лору Аделлу Уилсон-Дракула, и, по совместительству, мою любимую жену и любовь всей моей жизни. — Все еще широко улыбаясь, он притянул меня за плечи к себе и развернулся в сторону нацеленных объективов, сдавив меня в неестественно наигранных объятиях. Что-то внутри трепетно рванулось, но тут же опало вниз, словно подстреленная в полете птица, потому что я почувствовала резкую боль в спине. Это вернуло мерзкую и ужасающую правду обратно, и я, даже не работая над искренностью, выключив напрочь свой неплохой актерский талант, улыбнулась в камеру фотоаппарата самой что ни на есть фальшивой улыбкой. Есть смысл стараться, когда второй стороне это тоже необходимо. А в тех отношениях, в которых мы были сейчас, все дополнявшее этот ужас на крыльях ночи, было бесполезным, включая усилия.
Через полчаса после начала маскарада фальши и лжи, кто-то из репортеров осмелился подойти достаточно близко ко мне. Со спины. Долю секунды спустя в воздухе повис слишком громко произнесенный и самый неподходящий вопрос дня.
— Ваше Величество, откуда у Вас такие ужасные шрамы? Разве бессмертным не под силу заживлять раны за считанные секунды времени?
Я замерла, а вот мой муж - нет. Схватив неудобного интервьюера, за пару секунд вместе с ним он оказался у опушки леса. Не зная, собирается ли он промыть мозги незадачливому писаке, насчет того, какие вопросы положено задавать Ее Величеству, или же просто там его и закопает, я отвернулась к толпе. Оживленно гудевшая масса людей даже не заметила потери бойца, обмениваясь впечатлениями о заморском мире. Я ограничилась пребыванием в центре, глупыми улыбками и жеманными помахиваниями ладонью репортерам, ожидая возвращение супруга.
Внезапно среди толпы разнаряженных по дресс-коду лиц, я заметила маленькую идеально сложенную фигурку в коричневой джинсовке. Андреа… Девочка-волк протиснулась сквозь людскую массу и встала, уперев руки в бока, воинственно глядя на меня своим внимательным взглядом карих глаз.
— Ты идешь со мной. Безо всяких отнекиваний и разговоров. — Ее тон был сухим и достаточно повелительным. Больше, нежели бывает у детей в двенадцать лет. Дети моего мира в этом возрасте могли требовать, сучить руками и ногами, но Андреа приказывала. Этого приказа было невозможно ослушаться.
— Но… — Я беспомощно указала рукой на галдевшую толпу.
— А он здесь не для красоты. — Кивнула головой Андреа в сторону моего возвращавшегося с опушки леса супруга. Значит, убил, а не внушил, как-то некстати подумалось мне.
— Хорошо, пошли. — Я развернулась в сторону Андреа, когда резкий рывок за руку одернул меня назад, чуть не заставив упасть.
— Через мой труп. — Прошипел Владислав, уже напрочь игнорируя толпу. Сейчас для него существовали лишь мы трое среди сотен.
— А ты не соблазняй меня, воронья падаль. Это звучит уж слишком привлекательно, чтобы я сейчас же не перешла к действиям.
Я окинула обоих быстрым взглядом. Они тяжело дышали, закипая от ярости, а в глазах и Андреа, и Владислава горел ярый огонь обоюдного взаимного презрения и ненависти. В этот момент я поняла, что если не предприму что-то, они порвут друг друга в клочья даже при нескольких сотнях репортеров.
— Владислав. — Я обернулась к супругу. — Я скоро вернусь. Не надо так остро реагировать. Все в порядке. Мне просто нужно поговорить с подругой.
— С подругой? — Он усмехнулся горько и злобно, все еще не отпуская моей руки. — Напомнить, что эта подруга со мной сделала? Я чуть не умер. Ты никуда не пойдешь. И даже если считаешь, что скорешилась с волчицей за один разговор по душам, это ложь. Она вонзит тебе зубы в шею, когда ты меньше всего будешь этого ожидать.
— Не тебе решать. — Я вырвала руку из его и с яростью посмотрела в черные глаза, все еще имевшие власть довести меня до исступления. — Ударить в спину может любой, даже тот, кого любишь больше жизни и полностью доверяешь. И посильнее, чем она.
Я намеренно использовала метафорическую фразу. Только он из всех присутствовавших мог понять, что 'удар в спину' совсем не метафора после случившегося. Остальным же было знать необязательно.
— Каждый день для меня начинается осознанием, что ты окончательно тронулась умом. Но на следующий, я убеждаюсь, что вчера все еще было терпимо по сравнению с сегодня. Это будет твой самый идиотский поступок, который может стать последним в жизни. Иди. Дураков учат только собственные ошибки. На чужих они познавать жизнь не умеют.
Он оттолкнул меня и развернулся к толпе, ехидно улыбаясь. Видимо, пробил час массового внушения, чтобы все присутствующие забыли о том, чему только что стали заткнувшимися, немыми свидетелями.
Я потянулась в его сторону, не желая уходить в скандале, но тут Андреа закатила глаза и тяжело вздохнула. — Господи Иисусе, если ты продолжишь, меня точно вырвет. Оставь свои нежности для спальни ночью, где нет людей. Пошли уже.
Больше я не оборачивалась. Подобрав подол платья, я на вампирской скорости рванула к пещере, оставляя Андреа шанс поупражняться в быстроте и попробовать догнать меня. К моему величайшему изумлению, когда я остановилась возле пещеры, маленькая волчица уже вовсю стояла, прислонившись к ней спиной. Когда я приблизилась, она нырнула в глубь своего жилища, коротко бросив. — Заходи.
Тусклый свет лампочек все так же не давал достаточно освещения. Разобравшись с вопросом идентификации, девочка-волк вошла, и, кинув нож на стул у окна, указала мне на кровать, а сама опустилась на раскладушку Дерана, которого, к слову сказать, в пещере не оказалось.
— И? Цель нашего собрания? — Все еще непонимающе спросила я, выдержав озлобленный взгляд карих глаз.
— Ничем поделиться не желаешь, подруга?
— Нет. А мы дошли уже до стадии, когда можно грузить друг друга своими проблемами? Прости, я думала, что друзья начинают этим заниматься чуть позже, чем второй раз друг друга в глаза видя.
— Прости, но меня не волнует, что вы там, в очередной раз не поделили со своим Вороном.
Я не успела опомниться, как Андреа уже оказалась за моей спиной и рванула бархат со всей своей звериной силой. Издав грузный треск, ткань разошлась до пояса, и Андреа яростно уставилась на мои шрамы.
— Я увидела их еще из толпы. Что это, черт побери, такое?
— Это… — Я помедлила. — Случайная травма.
Она даже прыснула со смеху. — Ты даже малолетку таким беспощадным трепом не обманешь. Это ведь хлыст, который он тестировал на Бет? Ну же, Лора, хватит молчать. Признайся честно уже.
— А тебе-то что за дело? — Раздраженно выпалила я. — Не у тебя, и радуйся.
— С недавнего времени это стало и моим делом, как бы мне ни было это противно.
Девочка скинула на пол джинсовую куртку и футболку и повернулась лицом к окну. Я только вздохнула. Ее спина была исполосована следами хлыста, и в этом кровавом месиве не было даже заметно ни сантиметра живого участка и белой кожи.
— Что это? Почему? — У меня не было даже слов, чтобы прокомментировать увиденное.
— Мы — волки, слуги природы. А Хранители Баланса Измерений знают, что смертность в этом мире правительниц необычайно высока. Бет погибла, психованная Элеонора покончила с собой самосожжением. Они не могут допустить гибель еще одной королевы. А ты им нужна для каких-то своих целей. Они больше не хотят твоей смерти, поэтому им нужен телохранитель для тебя. Меня, как дитя природы и самое сильное существо, которое в состоянии убить даже вампира, приставили охранять тебя ценой собственной жизни и односторонним способом связали с тобой. Все, что произойдет с тобой, случится и со мной тоже. Ты ранена, ранена я. Ты умрешь, умру и я. Они как-то посчитали, что если телохранителю смерть того, к кому он приставлен, тоже будет грозить смертью, заинтересованность в защите королевы вырастет. И я даже обвинить их не могу. Потому что личный фактор, действительно, мешает. А без него, я даже друзей снимать с пути деградации и лезть в их низменные секреты и таинства не намерена. Я — не мать Тереза. Но одностороннюю связь может разорвать только моя смерть, поэтому мне ничего не остается, как подчиниться. И вот такое несложное уравнение. Твоя смерть убивает меня. Моя избавляет меня от связи, но, увы, и от жизни тоже. Кто бы из нас ни умер, я умру в любом случае, а ты в одном из двух и по своей воле. Представь, каково это быть рабыней чужого тела и заложницей чужих темных желаний, решающих избить или покалечить… Представила? А теперь помни об этом постоянно. Даже в пророчестве было сказано, что цель всей моей жизни — охранять королеву, которая придет к власти в две тысячи четвертом году. А это ты. Так я тебя еще раз спрашиваю, какого черта здесь сотворилось?
— Я… Прости, я не могу сказать, это личное.
— Настолько личное, что двух слов не свяжешь, когда у подруги спина в мясо искромсана только потому что падальщик опять захотел установить свои правила? Там ничего личного. Он шкуру с тебя спустил и все на этом. А ты, как дурочка, молчишь, пуская даже мне пыль в глаза о том, что это несчастный случай. Я знаю его в три раза дольше тебя. Мне узнать его почерк, как посчитать дважды два. Но прежние жертвы жаловались, плакали, и я им помогала. А тут же совершенно другой вид связи, да? Скорее умрешь, чем даже словом поставишь его жалкую жизнь под угрозу? Во взаимоотношениях 'хищник-жертва', похоже, появились за годы эволюции тенденции, не известные ученым. Лань, истекающая кровью, прячет от охотника льва, который пять минут назад отрывал от нее куски мяса. Видишь хотя бы на животном примере, как это абсурдно?.. Ладно. — Помедлив и немного успокоившись, Андреа продолжила. — Есть два варианта развития событий в этом случае. Первый. Ты завязываешь быть ковриком для его ног, какими бы прекрасными его ноги ни казались, и, как бы тебе ни казалось, что чувствовать их на своей груди, самое волшебное и чувственное из всего того, что есть в мире. В конце концов, королева ты или тряпка половая? Ну и второй вариант. Он тебе не понравится. И придется заказывать черное платье, как-то объясняя людям, куда делся король. Это мой любимый вариант. Я прокрутила в голове его миллионы раз, счищая королевскую нежную бледную кожу с его вороньей туши вот этими когтями.
Андреа ухмыльнулась, глядя на ладонь, на которой заострялись когти. — Первый вариант, думаю, тебя вполне устроит, потому что у тебя нет выхода. Больше терпеть подобное я не намерена. То, что на моей спине сейчас, года полтора заживать будет, а мне этого не надо. Я и без того ощущаю все, что чувствуешь ты.
Все. Что. Чувствую. Я. Что-то в этой фразе не сходилось и очень сильно меня тревожило.
— Ты чувствуешь все, что чувствую я? — Тревожным затравленным взглядом я исподлобья уставилась на девочку-волка.
— Еще бы тебя не растревожил этот вопрос. — Фыркнула она, едва не презрительно. — Я показала тебе на лоскуты разорванную спину, а все, что сейчас крутится в твоей голове, это не переживаю ли я на своей шкуре твои грязные ночи с Мистером Черные Трансильванские Глаза. Нет. Спи спокойно. Этого я не чувствую. Но мне и чувствовать не надо. Зная, какая ты, можно смело констатировать, что в той сфере вообще все — беспросветное дно с полным подчинением. Он хоть в глаза себе разрешает смотреть? Или плетка, колени и не поднимая взгляда за грязную работу?
Лицо девочки неприятно исказилось смешком ненависти. — Впрочем, эти нюансы — уже не мое дело. Но даже они станут моим, если вдруг в порыве страсти он захочет избить тебя или разорвать тебе горло глубоким укусом. Я ничего не чувствую, пока нет повреждений, а их я ощущаю все. И если ты регенерируешь достаточно быстро, у меня раны зарастают, как у обычного человека. Учти. Не сумеешь взять все под контроль и организовать вариант номер один, я приду исполнить номер два. И знай, что за Бет привести второй вариант в исполнение мне удовольствием будет. Значит, вряд ли я закончу быстро. Скулеж твой тоже слушать не стану. Просьбы о помиловании этой разлагающейся мертвой твари или быстрой смерти для него априори отклонены. Надеюсь, мы друг друга поняли. В твоих интересах соблюдать первый вариант.
Я кивнула головой, стиснув зубы в бессильной ярости. Девчонка явно нарывалась на приключение, и, даже проникнувшись к ней симпатией в прошлый раз, сейчас за все угрозы в его адрес этого мелкого никчемного создания, я была готова шею ей сломать. Оживить и снова сломать. Но я лишь промолчала. Спорить с созданием со смертоносными клыками, которые могут положить конец и тебе самой, и любви всей твоей жизни, бесполезно и неблагодарно. Только наживать мстительного ядовитого врага, которого самим не победить. Поэтому уверив ее в том, что вариант номер один сработает, я направилась к выходу из ее пещеры…
На повестке дня появился еще один пункт не оставлять этот мир и свое королевство. Сейчас между разъяренной волчицей из-за смерти подруги, нападения с избиением и попыткой изнасилования и еще и получением травм через всю спину, и ее потенциальной жертвой стояла лишь я. А он… Да. Мрачный, уродливый душой доминантный тип с психическими проблемами, подавлением контроля кипевшим через край гневом, склонностью калечить людей и иметь все, что движется… Но в этом больном безумном мире вышло так, что за одного больного безумца я была готова перебить всех мужчин во всех мирах, чтобы спасти его. Теперь я не могла уехать в закат или к родителям, о чем уже неистово думала последние дни, как о не самом плохом варианте. Теперь Маргарита должна была ценой жизни охранять своего Мастера…

***

Прошло несколько ничем не примечательных дней. Любой обмен взглядами, улыбка или даже попытка перекинуться парой фраз между нами с мужем были натянутыми. Он все еще злился на меня из-за Гейл. Тем временем, мои шрамы начинали подживать и уже не выглядели так зловеще, как в первый день. Возможно, Владислав и преувеличивал, говоря о том, что им заживать полтора года, чтобы попытаться запугать меня. Бесполезные попытки. Я никогда не была из робкого десятка, а теперь, зная ради чего и ради кого живу, готова была бороться за это до последнего вздоха…
Я окончательно проснулась и села на кровати, широко зевая. Мужа рядом не обнаружилось, не смотря на то, что по моим внутренним часам, было уже около трех после полуночи. Я встала с кровати, поплотнее запахнула пеньюар, накинув его на шелковую сорочку, и вышла из комнаты. Что-то привлекло мой сверхчувствительный слух. Стон боли и разговор на повышенных тонах. Устремившись на звук, я вышла на лестницу, пробежала пару пролетов мимо коварно улыбавшихся чертей и печальных ангелов, и, на пятнадцатом этаже, оказалась в длинном холле. Звуки доносились из первой комнаты у спуска с лестницы. Я толкнула дверь рукой, и глазам моим предстала такая картина, что я невольно вскрикнула, зажав ладонью рот. Пригвоздив моего мужа к стене высоко над своей головой и пробив его живот рукой, яростно поблескивая в темноте желтыми огоньками своих хищных глаз, посреди комнаты стояла Андреа. Даже не берусь описать, как дико это выглядело, учитывая, что она была двенадцатилетней девочкой, но сейчас… Она будто стала выше, сильнее и даже шире в плечах. Он хрипел, уже не пытаясь высвободиться, словно раздавленная муха на стекле. Лицо исказила гримаса боли. Растрепанные длинные волосы разметались по его щекам. Андреа окинула меня холодным презрительным взглядом.
— Что? Что случилось? Мы же договорились!!! — Я больше не владела голосом, и он сорвался на истерический крик.
— Тебя-то я и ждала. Заходи. Я как-то сочла, что вырвать ему сердце и остаться безымянной убийцей без свидетелей будет несправедливо по отношению к тебе. Этой твари! — Она повысила интонацию на последней фразе и вдавила руку еще глубже в его желудок. — Оказывается, у мертвой ледяной воронятины теплые потроха. Я из них фарш приготовлю и скормлю собакам!..
— Андреа… Андреа. — Я медленно опустилась на колени, склонив перед ней голову вниз. Слезы заволокли поле зрения туманом, руки не слушались из-за крупной дрожи. Меня всю трясло, и я лепетала убитым подавленным голосом. — Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста. Андреа, пожалуйста. Гляди, как сломлена моя гордыня. Кроме как перед Богом, я ни перед кем до сих пор не преклоняла колен. Пожалуйста, пожалуйста… Подруга…
Она смотрела на меня добрых три минуты, на то, как я вцепилась в волосы и рвала их, оттягивая вниз, на то, как заламывала руки и склоняла голову, униженно вымаливая пощады. Потом, нехотя, вырвав руку из внутренностей Владислава, она отшвырнула его на пол прямо к моим коленопреклоненным ногам. Единожды, чуть не потеряв мужа, я не представляла, что со мной случится, если ситуация повторится. Он тяжело дышал и хрипел, кашляя кровью. Склонившись, я положила руку ему на лоб тыльной стороной. Затем провела по темным волосам, раздавленно шепча бесконечные 'спасибо' в адрес Андреа. Она указала на меня окровавленной его кровью рукой.
— Я в последний раз отпускаю эту мразь. — В голосе ее плескалось презрение через край. — Только ради тебя. Да и тебе бы не советовала тут задерживаться. В нем дерьма на девяносто девять и девять десятых процентов. А одна десятая — это смазливая мордашка и точеная фигурка, которые тебя с ума свели. Как человек — это полный ноль и дно. Влюбиться в красивые глаза, это я могу понять. Но как можно игнорировать все дерьмо поступков, КАК?
Я все еще не отвечала, не справившись со слезами. Голова моя дергалась от нервов, как марионеточная на ниточке. Она продолжила. — Проваливай отсюда. Чем быстрее, тем лучше. У него враги по всему миру из-за того, что он — чудовище, которому на всех и все плевать, кроме насыщения собственной утробы, и всех этих врагов наследуешь ты, как его жена. Он все равно не жилец. Не я, так кто-нибудь другой, кому он жизнь поломал, прикончит его. А ты будешь могилу себе живой рыть и ложиться в нее, рыдая. Потому что чем дальше, тем хуже. И сильнее эта гнусная связь. Ты скоро им вместо кислорода дышать будешь. Спасай себя, пока еще не слишком поздно… По головке она его гладит. Бедная несчастная жертва, безжалостно расправившаяся с семьей Дерана меньше месяца назад. Я же говорила, что отец Дерана — оборотень, а мать — волчица. После смерти Сааф, которую подстрелили охотники, он был безутешен. Но все двигаются дальше, в отличие от тебя. Два года назад он влюбился снова. На этот раз в девушку-оборотня и женился на ней. Они жили в одной из безымянных деревень Трансильвании. Там же недавно родилась и сводная сестренка Дерана. Совсем младенец. Это чудовище вырезало всю семью Кронина, отца Дерана. Младенец пропал бесследно. Но недавно я по запаху нашла маленький обескровленный трупик девочки вместе с еще четырьмя такими же обескровленными младенцами. Он даже не пытался замести следы преступления. Просто сбросил их в овраге в лесу, не закапывая. Ну, что ты на это скажешь, моя бедная подруга с комплексом симпатии к Дьяволу? Чего там обнимать, целуй давай. Как будто недостаточно этого дна на моих глазах. Ну? Никак не хочешь отреагировать, м? Любую нормальную девушку после того, что я сейчас сказала, унесло бы на километры от омерзительной вороньей туши, а она его, как голубка, обняла и грудью защищает. Тошно даже смотреть на это.
Я сделала глубокий вдох и выдох. Взяв трясущееся до изломов тело под контроль и хрипя от слез, я выдохнула надломленно, но громко. — Это не он прикончил пять младенцев и сбросил их в овраг, включая сестренку Дерана.
— Ну конечно, конечно, не он! — Андреа сплюнула на пол, переходя на крик. — Ты — клиническая идиотка, Лора. Беспрецедентно. Меня от этих выгораживаний тошнит уже. Мы все трое в этой комнате правду знаем. А ты, мелкая лгунья, мне пыль в глаза пускаешь. Снова. Хотя знаешь, что я легко отличаю ложь от правды. В генах заложена эта способность.
— Можешь ненавидеть меня. — Я все еще хрипела голосом, подняв глаза на кипевшую яростью девочку-волчицу, и не убирая руки от горевшего лба супруга. Лихорадка. Яд ее когтей, попав в организм, уже делал свое гнусное дело, поражая внутренние органы. — Не его. Пять младенцев были убиты вампиром, но не королем, а мной. Я убила пять детей, Андреа. Включая маленькую сестренку Дерана. И отца Дерана. Тогда я не знала ни тебя, ни Дерана, ни, уж тем более, его отца. Мне нужно было пять детских жертв любой ценой, а все, кто попался под руку, стали сопутствующим ущербом. Прости. И мсти мне. Можешь вырвать мне сердце. — Я закрыла глаза, убирая с груди волосы. — Ну же. Убей меня, твою мать!
— Ты лжешь. — В глазах девочки стояли слезы. — Ты опять лжешь мне. Ты даже готова взять вину на себя и лишиться моей дружбы, лишь бы уберечь его от расправы. Ты выше этого. Ты бы не убила пять детей. Тебе бы совесть не позволила.
— Да что ты говоришь? Еще одна недооценила меня и платит за это неверием. — Мой голос сорвался на крик. — Мой муж лежал в коме, твоей милости благодаря. И спасти его могла только детская кровь. Думаешь, я бы дрогнула?
Я рассмеялась психотически громко и дико. — Я такое же чудовище, Андреа. Мой отец создал меня по своему образу и подобию. Я ничем не лучше его. И если ты видишь в нем только плохое, а во мне только хорошее, то тебе нужно срочно озаботиться проверкой зрения. В нем есть добро. Просто это сложно увидеть. — Я с нежностью посмотрела на любимого, затем подняла остекленевший взгляд на подругу. — А я. Я — убийца, Андреа. Я не горжусь этим, но это так. Бог создал его, а меня — из ребра его. Я — его отражение. Я — не героиня. Я — такое же чудовище. Прости. Я не желала зла ни тебе, ни Дерану, ни его сестренке. Для меня вы все тогда были безымянными героями. Перед лицом спасения же моей семьи меня ничего не остановит. Даже мораль. Он — единственная моя семья. Был, есть и будет, как бы он со мной ни поступал. Но тебя я освобождаю от наблюдения за моим падением. Можешь больше не быть моей подругой. Можешь ненавидеть меня вечно. Мне будет больно, но я приму и переживу.
— В том-то и дело, Лора. — Слезы стекали по кукольному личику девочки-волка. — Я не хочу тебя ненавидеть. Если я начну, то у меня уже ничего не останется.
Андреа развернулась ко мне, все еще сидевшей на коленях, подогнув под себя ноги, спиной и зашагала на выход из комнаты. Ссутулившись, она как-то резко уменьшилась в размерах и снова стала похожа на маленькую девочку двенадцати лет.
— Андреа. — Окликнула я ее, совершая рывок в сторону волчицы. Мое сердце разрывалось от боли и сожаления.
— Не надо. — Не оборачиваясь, через плечо горько и сухо ответила она. — Не рвись ко мне. Мой яд в теле твоего мужа. Пойди зарежь кого-нибудь еще. Недостаточно, видимо, людей погибло, чтобы спасти его гнилую шкуру. То, что не он убил этих деток, не отменяет факта мучительной смерти Бет. Моя ненависть всегда будет в силе.
— Мне жаль, слышишь? Мне, правда, жаль, Андреа. — Мой голос звучал уверенно, хоть и все еще хрипло.
— Отмотай мысленно время назад. Ты поступила бы иначе? Можешь не отвечать. Мы обе знаем ответ. Прощай.
Девочка вышла из комнаты, не оборачиваясь…

***

Следующая неделя прошла под эгидой подготовки. Дело в том, что даже после инцидента, Владислав все еще меня игнорировал. И это уже становилось невыносимо. Встал он на ноги через пару дней, после того, как вампирский организм все-таки справился с ядом оборотня при помощи пакетированной крови. Похоже, что яд не слишком далеко успел распространиться, как в самый черный день моей жизни. Иначе бы уже творилось то же, что и в прошлый раз. Кома, предсмертие…
Отбросив эти мысли, я небрежно окинула взглядом короткое синее платье и надела его, белый парик и голубые линзы. Репортеры все еще гостевали в нашем мире, поэтому собрать публику в самом центре Васерии ничего не стоило. Он придет. Я знала об этом. Ни одно знаменательное событие он ни за что в жизни не пропустит. И если я не могла с ним поговорить, как Лора Дракула, придется сделать это, как Хелена Сторм, подающая надежды молодая английская певица, подавшаяся в Трансильванию, чтобы изучить местный колорит и поближе познакомиться с королем. А зная, что каждая новая юбка для него — азарт, я сняла обручальное кольцо, оставив его дома, и задумалась. Вокалом я владела неплохо, благодаря двум курсам уроков хорового пения в Институте.
Невесело улыбнувшись прошмандовке из зеркала — своему же отражению, измененному до неузнаваемости, я произнесла мелодично и певуче. — Ваше Величество, меня зовут Хелена Сторм, но для Вас и только для Вас, просто Хели…
Это было единственное платье из моего гардероба, которое еле прикрывало нижнее белье подолом, делая ноги такими длинными, что, пожалуй, переусердствовав в желании довести супруга до белого каления в стадии возбуждения, я вызову шквал эмоций и у других мужчин, которые потащатся за мной следом, как шлейф за невестой, с вытянутыми языками. Последнее, чего я, в принципе, желала…
На центральной площади Васерии я пела различные, в основном, песни дешевого жанра 'поп'. О любви, расставании, тяжелой доле и просьбах вернуться и начать все сначала. А завидев его взгляд в толпе, я начала особую песню. Я пела про шторм, как подчас он губителен и все сметает на своем пути, но даже после этого есть еще шанс вернуть то, что было и простить друг другу ошибки, потому что любовь в жизни бывает только раз. И чтобы ее не потерять, надо двигаться навстречу ей. Как говорили в моем мире в семье: 'Извиняется чаще всего, Лора, не тот, кто обязательно виноват, а тот, кто дорожит отношениями'. Я сейчас пела песни с извинениями за то, что мне изменили, исхлестали спину до состояния мяса, прогоняли домой и не разговаривали уже несколько недель к ряду. Внутреннее 'я' восставало против подобного унижения, считая, что это уж чересчур, а подсознание вкрадчиво шептало его голосом продолжать, если хочу вернуть наши отношения.
После концерта, разумеется, девушка с ногами 'от ушей' не могла остаться незамеченной, и вскоре мы с Владиславом пересекли парк с мостом, на котором безуспешно «расставались» и сад, выросший из каждой капли крови королевы Бет. За этими незамысловатыми пейзажами в тени деревьев стояла белая деревянная беседка, овитая кустами алых роз, как вьюном. Я села внутри на скамью, вытянув на ней ноги в черных босоножках на шпильках, положив их одну на другую и слегка разведя колени в разные стороны, поправляя платиновый парик. Ущербная, как этот пикап, луна проглядывала в окна беседки, а запах цветущих роз дурманил сознание.
— И, Мистер Дракула, у Вас есть семья? — Невинно поинтересовалась я, чуть разводя колени еще шире. Похоже, что спровоцировать углубленное дыхание у него мне таки удалось.
Положив руку на мое колено и начав ей движение вверх, он совсем склонился к моему уху. — Да. У меня есть жена. И она — маленькая лгунья. Она постоянно пытается меня обмануть или спровоцировать. Даже сейчас.
Отстранившись, он улыбался, сев на лавку напротив и откинув голову на ее спинку, на подставленные под затылок руки. Я разочарованно вздохнула и сняла с себя парик, откинув его на пол. Что ж. По крайней мере, ни намека на обиду или злость в его глазах не было.
— Парик был ужасен. — Констатировал Владислав. — Босоножки красивые. Платье — дешевка, но длина заставляет простить все его огрехи.
— Спустя три недели ты меня критикуешь в неумении привлечь внимание мужчины? С каких пор ты вообще решил, что это я?
— С первого взгляда, еще до глубокомысленной песни о шторме. А прикосновение здесь, в беседке, только доказало, что я прав. Кто бы как ни реагировал на меня, с такой силой реагируешь лишь ты одна.
— Я не знаю, что делать. Я выбилась из сил, Владислав. Всем своим поведением ты доказываешь, что тебе плевать на меня. А я не собираюсь уходить, как и говорила. Да, черт возьми, я признаю свои бездумные поступки. Убийство Гейл было перегибом палки, но как бы еще поступил ты, например, когда тебя предали и избили? А ты еще даже вину своих скандалов с мужем трогать права не имеешь.
— Я бы убил ее, а потом вырезал всю ее семью мести ради… Слушай, Лора. В общем, я тут подумал… Если бы ты не устроила эпоса с концертом, я бы тебе уже сказал следующее. Мысли о том, что тебе будет омерзительно со мной после того, как я удушивал тебя и принуждал к оральному сексу, разъедали меня. Разъедают до сих пор. Я не знаю, в каких уголках своей огромной души ты находишь всему этому оправдание и прощение, но если находишь, думать, что я изменю тебя в худшую сторону, и ты всю жизнь будешь несчастна, потому что за тебя решили и я, и пророчество, кого любить, видимо, было неправомерно. Ты больше, чем это все. И ты приняла решение остаться. Ты готова была принести себя в жертву Андреа вместо меня. Ни одна связь в мире не заставит человека отказаться от самого ценного — от своей жизни, а значит, твои чувства ко мне больше, чем просто принуждение. Ты вытащила меня из смерти. Дважды. Не отреагировала на боль избиения и измену. После этого я думал, что теперь-то уж точно уйдешь. И это было бы к лучшему, только к лучшему, поэтому я и старался быть худшим чудовищем в мире и абсолютной безразличной свиньей. Но ты осталась, спасая, защищая меня от врагов, делая все, что в твоих силах. Я люблю тебя, как и в первый день. Ничего не изменилось. Оставайся, если твои чувства, действительно, правда.
— Я думаю, мы уже готовы к новому уровню. — Я посмотрела ему в глаза. — Я хочу от тебя детей. Не говори мне сейчас, что это невозможно. Роберт рассказывал мне, что в тысяча восемьсот восемьдесят восьмом году, живя с невестами, ты придумал, как воскрешать своих мертвых потомков. Давай сделаем это. Я хочу слышать детский смех. Я хочу мальчика или девочку с твоими глазами, чтобы рассказывать ей или ему, каким героем был его или ее отец, сражаясь с турками в пятнадцатом веке. Я хочу передать свое наследие ребенку. И хочу, чтобы мы всегда были вместе. Семья — это сила, Владислав. По меркам времени нашего измерения прошло уже почти одиннадцать лет, хоть и в реальном мире меньше полутора лет. За десять лет уже пора услышать детский смех в коридоре.
— Слушай. За более чем сто лет я уже даже не знаю, куда делось то, что необходимо для воскрешения моих детей. Может, оно уже и вовсе не существует. Ведь я сам был мертв какое-то время. Как знать, может и оно погибло. — Тревожная складка залегла между его черных бровей. Он не был готов к ответственному решению. И дело здесь было даже не в потере ключа к воскрешению.
— Не юли. Ты не хочешь изменения привычного уклада в твоей жизни. Что и говорить, я сама побаиваюсь чего-то нового и неизведанного, но уже все решила. Последнее время между нами творится черт знает что. Дети это изменят, вот увидишь. Не будь злобным и чужеродным, каким всегда становишься, когда откосить от чего-то хочешь. — Я скинула босоножку на землю и положила ногу на его колено, закусив губу и двигаясь стопой выше. — За три недели игнорирования я чертовски скучала по этому.
Скинув мою ногу вниз, он встал с лавки и подошел ко мне. Присев на пол, касаясь моих коленей поцелуями, он нежно развел их, мягко опуская мою левую ногу себе на плечо. Подол был так ничтожно короток, что не мешал ему снимать с меня кружевные трусики. — Моя грешная бабочка идет на все, как и обычно, чтобы бороться за свои желания. Что же мне с ней делать, м?
— Сотвори с ней библейский грех. — Только и выдохнула я, когда настойчивый влажный язык мужа проник в мое пульсировавшее полураскрытое розовое лоно, и я застонала, вцепившись руками в его волосы…
Алые розы оплетали беседку со всех сторон. Ночь, Луна и тени, которые становились неестественно большими и порой даже этим пугали, скрывали нас от глаз посторонних, когда Владислав предложил мне кровь из своего запястья, погрузив клыки в вену на моем. Чтобы забеременеть от вампира, я должна была во время физической близости выпить его кровь. Мы — мертвые существа. И дети у нас рождаются мертвыми, но даже зачать их большая проблема. В крови отца должна содержаться ДНК матери во время зачатия, и наоборот. В крови матери должна быть кровь отца будущего потомства, потому что, хоть наши тела и вырабатывали жидкости в процессе возбуждения, но его сперма не смогла бы меня оплодотворить. Все равно, что сперма бесплодного мужчины. И только в слиянии крови объединялись две нити наших ДНК, делая возможным зачатие. А кровь была мертвой, как и будущие наши дети, и двигалась она по организму в каком-то абсолютно ином, нежели у людей ритме. Кровь двух будущих родителей в организме женщины начинала продвигаться по ее организму в матку, минуя циркуляцию по венам. И уже в полости матки при слиянии общих ДНК крови со спермой происходило зачатие у вампиров. На самом деле, я, конечно, лицемерила. Как бы мне ни хотелось детей от любимого мужчины и как бы я ни задавалась биологическими вопросами о том, как происходит зачатие у иного вида нежели тот, которым я была почти что одиннадцать лет назад, оказаться в руках любви всей своей жизни после трех мучительных недель, в которые он вообще делал вид, что не замечает меня, для меня сейчас было преобладающим. Так по-человечески, если честно. Я пустила его язык в свой рот, я пустила его в свое измученное тоской тело. Эти поцелуи могли помочь восстать из мертвых, эти прикосновения врачевали все уродства моей иссохшей и никчемной без него души. И будь это трижды неправильно, я знала, чего хочу здесь и сейчас, в этой беседке. Я хочу этого мужчину каждым нервом раздерганного тела, я живу каждой мыслью о нем, хотя они мучительны до смерти. И если это дно, как говорили все вокруг, я не желала даже видеть, что такое поверхность и знать, каково там без этой болезненной одержимости любимым до наркотического опьянения. Я умирала в его глазах, когда удушливая сладостная волна сдавила все мышцы в моем организме, заставляя конвульсивно извиваться под его сильным телом. Я звала его по имени и плакала. От счастья. Не обращая даже внимания на то, что именно момент 'здесь и сейчас' окончательно сделал этот мир моим домом, а меня — его полноправной жительницей. Я впервые за все время пребывания здесь вслух посчитала прошедшее время по календарю нашего мира, а не того, в котором родилась…

@темы: Трансильвания: Воцарение Ночи 2016

13:07 

Глава 10 - Наследие Дракулы

Ветром коснуться б румянца ланит, Уст целовать твоих пьяный фарфор, Море в груди моей буйной шумит, Волны уносят мой дух на Босфор.
ГЛАВА 10 — НАСЛЕДИЕ ДРАКУЛЫ

Мы — дети вампира, и ночь — наше время,
У нашего Князя — незыблемый трон,
Дрожи человечее, смертное племя,
Мы скоро прольем кровь во имя ворон.

Андерсен принес меня в какую-то лабораторию и уложил на металлический стол, крикнув кому-то позвать Владислава. Что было потом я помнила весьма смутно. Перед тем, как отключиться, я попросила Амбердо сделать мне кесарево. Затем, как это водится, когда погружаешься в обморочное состояние, стены раздвинулись, сознание куда-то уплыло, а когда я очнулась, я обнаружила, что мое сиреневое платье в области живота оказалось разрезано и насквозь пропиталось кровью. Приподнявшись и сев на столе, я огляделась. Кипевшие железные котлы, трубки непонятного происхождения, деревянный мостик где-то высоко под крышей и много других металлических сооружений окружали стол, на котором я лежала. Лаборатория пустовала. Я находилась здесь в гордом одиночестве. Коснувшись ладонью окровавленного живота, я обнаружила, что никаких ран и швов на нем не оказалось. Что ж, значит, все зажило. Не испытывая боли и особых затруднений, я соскочила со стола и направилась к выходу. Необходимо было отыскать доктора или мужа, чтобы спросить, как все прошло. Но не успела я сделать и несколько шагов по направлению к выходу, дверь в лабораторию потихоньку отворилась, и на пороге появился доктор Андерсен.
— Ваше Величество. — Искренне и тепло улыбнулся Амбердо. — Вижу, что энтузиазм поставил Вас на ноги. Но, если хотите знать мое мнение, стоило полежать хотя бы до вечера. Вы точно в порядке? Не испытываете боли?
— Не стоит беспокоиться обо мне, доктор Андерсен. Я в полном порядке! Живее еще себя никогда не чувствовала. — Улыбнулась я, нетерпеливо опуская руку седовласому бородачу на плечо. — У нас получилось? Что с моими детьми? Могу я их увидеть?
— Разумеется. Его Величество остался рядом с ними до тех пор, пока Вы не придете в себя.
— Тогда идем! — Я нетерпеливо подтолкнула Амбердо к выходу, и, покинув лабораторию, мы устремились на шестнадцатый этаж, в нашу с Владиславом комнату.
В комнате спиной к двери стоял мой муж, рассматривая нечто, расположенное возле окна. Когда мы подошли ближе, он обернулся и протянул мне руку. Я тепло и крепко сжала ее в своей. Я стояла, устремив взгляд на его профиль. Прямой длинный нос, темный глаз, горделивая ухмылка и золотая серьга в левом ухе. Он напоминал прекрасного и свободного цыгана, а из того, что я знала о его семье, его отец — Валерий-завоеватель был королем всех цыган, и девушка-охотница, о которой он говорил, его потомок, точная копия нашей Селены, тоже была цыганской принцессой, следовало, что он — тоже потомок этого прекрасного свободного племени. Мой рома. Если бы он только темной ночью сыграл мне на гитаре. Где-нибудь у берега реки. А я бы сидела и слушала, и слушала, растворяясь в звуках цыганской мелодии… Я даже не могла понять, почему меня так сильно влечет эта часть его происхождения. Он улыбнулся, видимо, прочитав мои мысли.
— Когда-нибудь сыграю. Обещаю. — Раздался до боли любимый голос в голове, и я опустила голову на его плечо, устремив взгляд вперед.
В крупном резервуаре, до краев заполненном свежей кровью, плавал окровавленный красный сгусток, уже покрывавшийся зеленой болотной слизью, длиной около пятнадцати-двадцати сантиметров.
— Вот это да. Это он так за сколько часов вырос? — Ошеломленно спросила я, обернувшись в сторону Амбердо, не отпуская руки мужа из своей.
— Чуть больше, чем за два. Вскоре этот сгусток, достигнув своих максимально возможных размеров, начнет деление на отдельные организмы. Тогда их можно будет разместить в лаборатории, в которой Вы недавно очнулись. Закончив деление, кровавые сгустки покроются зеленой слизью окончательно и начнут свое превращение в коконы. А когда и этому процессу подойдет конец, станет возможно привести их к жизни с помощью разряда молнии и проверенного оборудования Его Величества. Металлические трубки проведут к каждому организму разряд в несколько миллионов вольт и, при помощи живого бьющегося сердца и доли человеческой энергии, Ваше потомство оживет. — Резюмировал доктор Андерсен. — К сожалению, человеческое сердце не выдерживает такого разряда тока, поэтому мы ищем существо бессмертное и невероятно сильное для оживления Ваших детей.
— Вы упоминали о нем, когда у меня случился первый приступ. — Я кивнула головой. — Монстр, созданный неким безумным ученым?
— Да. Этот ученый вместе с Вашим мужем долго работал над созданием этого существа, собирая его из частей тел усопших. Он воскресил его тем же способом, что мы планируем воскресить Ваших детей. Это создание, по-настоящему, бессмертно, ничто не может убить его, поэтому зарядом его энергии можно пользоваться бесконечно. Существо нарекли монстром Франкенштейна, по фамилии безумного ученого, его создавшего. К сожалению, сейчас наши усилия ни к чему не приводят. Он уплыл из Трансильвании по Адриатическому морю, и где он сейчас, никто не знает. Но мы не прекращаем поиски.
— И увенчались чем-нибудь хорошим попытки в прошлом оживить детей?
— Даже не раз. В девятнадцатом веке — потомство от трех невест Его Величества, в двадцатом — от жены Элеоноры. Дети Вашего мужа живут сейчас в разных мирах и уголках света. Никто из нас не знает, сколько их, на самом деле.
— Спасибо Вам за помощь, доктор Андерсен. И вообще за все. — Я благодарно улыбнулась Амбердо и поцеловала мужа в щеку. — Прошу меня простить. Я хочу принять душ и смыть кровь. Я скоро вернусь.
— Разумеется. — И Владислав, и доктор понимающе кивнули. Покинув мужчин, я хлопнула дверью комнаты и направилась в ванную, располагавшуюся на девятом этаже…

***

Я, Владислав и еще несколько человек стояли в старой церкви. Я задумчиво осмотрела присутствующих. Все они были одеты бедно и невзрачно. Наша одежда резко контрастировала с их. Мое черное бархатное платье, хоть и было самым простым из находившихся в гардеробе, но, тем не менее, слишком мажорно смотрелось среди обычных смертных. Владислав же и вовсе надел бордовый бархатный пиджак, черную рубашку с золотыми запонками и черные брюки, у ремня, которых была золотая пряжка. Я добрых минуты три не могла оторвать от нее взгляд. Вот мы сейчас, такие невозмутимые, стоим здесь, а по ночам этот ремень сдавливает мне шею, но никто из присутствующих не догадывается об этом. Кроме Андреа тайн моего порочного господина не знает ни одна живая душа. Я подняла голову вверх. Не знаю, кто здесь все отмывал, но не осталось ни единой капли крови в этом помещении, хотя, когда я находилась здесь в предыдущий раз, имела место быть кровавая баня. Я помнила о случившемся здесь, словно это было вчера. Разбитый алтарь, голова парня, имевшего неповторимое сходство с Дэвидом Теннантом, а вон и стена, в которую муж вжимал меня на глазах остекленевших прихожан. Все вокруг пахло пороком, куда бы я ни пришла, и напоминало о наших грехах. Прошлых, настоящих… Я опустила глаза.
— Мы собрались здесь почтить память Мии из рода Кронина, Венири и самого Кронина, а также, четырех погибших младенцев. Их гибель — страшная боль для нас, но мы должны воздать им должное. Они ушли, но не будут забыты…
Что и говорить, Андреа была превосходным оратором. А у меня начинала от всего происходившего болеть голова. Слишком много воспоминаний и боли. Причиненной мне, причиненной мной.
— Они ушли, но не будут забыты. — Каждый из стоявших друг за другом произносил эти слова.
От меня не укрылась демоническая усмешка мужа. — Они ушли, но не будут забыты.
С этими словами он покосился на меня, давя смешок. Один смеялся мне прямо в лицо, вторая устроила все это шоу, лишь бы усилить мое чувство вины и заставить почувствовать себя полным ничтожеством. Когда дошла речь до меня, я просто развернулась в сторону выхода. Им не заставить меня заниматься самоедством. И эти два, с позволения сказать, человека еще были единственными моими близкими!
Уже у выхода мне преградила путь Андреа. — Вернись на свое место, Лора.
— Это же балаган. Тебе самой хочется стоять там и врать, что гибель этих людей и детей не на совести здесь присутствующих? Пытаешься заставить меня включить вину и терзаться? Ты не дождешься моих извинений, Андреа. А теперь — с дороги.
Я отпихнула волчицу плечом, почувствовав сзади чье-то присутствие. Владислав тоже уходил.
— Конечно. — Лицо Андреа исказилось гримасой боли. — Зачем вам чувствовать вину и брать на себя ответственность за жизни, которые отобрали? Проще так. Как живется. На хорошее вы оба вообще не способны. Ну и проваливайте, в таком случае.
Двери медленно и неслышно затворились за нашими спинами…

***

Три недели спустя.

— Они погибнут, если мы не приступим к процессу воскрешения в скором времени. Наши дети погибнут. — Мой муж, на редкость, впервые выглядел глубоко опечаленным, бесцельно листая одну из папок с бумагами за тысяча девятьсот сорок шестой год. Его печаль контрастировала с глубоким раздражением. — Мои дети погибают, а единственное полезное из того, что я могу сделать, это листать идиотскую папку.
Он раздраженно отшвырнул от себя документы, и они нестройной кипой попадали на пол.
— Дорогой. — Я положила руку ему на плечо. — Еще есть время, мы обязательно что-нибудь придумаем.
— Какое время, Лора? Монстра Франкенштейна мои люди ищут уже сотню лет, а нашим детям жить осталось до заката третьего дня, начиная с этой минуты. Не уверен, что мы сможем повторить это снова. Первый раз был мучительным. Ты чуть не погибла. И рисковать твоей жизнью я больше не желаю.
— Послушай. — Я присела на пол, положив руки мужу на колени. — Сколько раз мы выбирались из дерьма? Я дважды чуть не потеряла тебя, и оба раза решение приходило в самый последний момент. Я нашла способы сохранить тебе жизнь. Я не позволю умереть нашим детям. Верь мне.
Сев рядом, я прижалась головой и рукой к его ноге, закрыв глаза. Спустя пару мгновений я, наконец, завела разговор о том, о чем собиралась его спросить еще в первый момент приступа моей беременности.
— Ты говорил Амбердо, что леса горят. Это из-за меня, из-за того, какая я? — Сменила я тему, не позволяя мрачным мыслям удручать нас снова и снова.
— Если ты слышала это, ты слышала и все остальное. Да, это так. Твоя психическая нестабильность и абстинентный синдром, когда ты не получаешь новую дозу наркотика своей любви, ведут к коррозиям почв и горению лесов. Ты теперь связана с природой этого мира, и, похоже, что медленно и верно приближаешь апокалипсис, о котором говорило пророчество. Я же говорил, что будет только хуже, если не уйдешь.
— Поздно говорил. — Я обняла рукой его ногу и уставилась невидящим взглядом в пустоту. — Там, в психиатрической больнице ты, наоборот, настаивал войти с тобой в пещеру горного короля…
— Живя с тобой, Лора Уилсон, я начинаю все больше понимать, что в любви нельзя быть эгоистичным. Тогда, когда я только встретил тебя, я хотел получить то, что принадлежит мне по праву. Я хотел обладать тобой и владеть. И мне не было никакого дела до того, к чему это может привести. Но, когда я увидел последствия, они мне показались слишком страшными, чтобы продолжать в том же духе.
— Я сильнее, чем ты думаешь. Ты зря меня недооцениваешь. — Подняла голову я. — К тому же, сейчас ты больше не прогоняешь меня.
— Кроме того, насколько все это ведет к разрушению твоей личности, я понял и еще кое-что. Противодействовать тебе и отнимать у тебя себя — это даже больший апокалипсис, чем депрессия и апатия из-за моего отъезда с коррозией почв и горением лесов. С тобой спорить — безболезненнее будет лоб до крови о стену разбить. Ты абсолютно неконтролируема, когда начинаешь думать, что у тебя отнимают твое выболевшее, принадлежащее тебе по праву лет порченой чувствами крови. Я тут спросить хотел… — Он помедлил. — Мы ни разу об этом не разговаривали, но… Что ты чувствуешь при асфиксии? Почему это для тебя стало так важно? Почему просишь снова и снова удавливать тебя на ремне?
— Потому что… — Я вздохнула. — Ты держишь мою жизнь в своих руках. На духовно-моральном уровне. И только ощущение этого тактильно и физически, позволяет почувствовать, что я не сплю. Что я не смертельно утомилась после дневного дежурства, и, оставив больницу на Мистера Коулмана, дремлю в ординаторской и вижу красивые сны. Ты — мое все. Ты так важен для меня, что я боюсь проснуться, боюсь, что психоаналитик был прав, и тебя, действительно, не существует нигде, кроме как в моей голове. Я боюсь потерять то, что делает меня живой, то, что делает меня собой. Поэтому, хоть удавливай, хоть шкуру спускай, хоть вены вскрывай мне, но позволяй чувствовать, что-то, что я вижу — правда. Я не люблю боль, не выношу насилие, но все видится в ином свете, когда процесс контролируют любимые руки. Это эйфория, дикость, безумство и настоящий драйв, со скоростью света летящие по венам. Вот, что я чувствую. — Я взяла его руку в свои и прильнула губами к перстню с изображением дракона.
На какое-то время воцарилось молчание, а затем одним резким движением муж поставил меня на ноги, и мы направились в лабораторию.
Переступив порог, я подняла голову вверх, чтобы оценить труды Роберта и Амбердо. Сотни коконов, покрытые зеленой слизистой оболочкой, были подвешены к самому потолку. К каждому из них тянулись металлические трубки, по которым, вероятно, в грозовую ночь будет подаваться заряд тока и энергия жизни чудовища Франкенштейна.
— Они должны выжить, Лора, должны… У нас нет права на ошибку. — С болью в голосе произнес мой муж, устремляя взгляд к потолку и сгущавшимся сумеркам, хорошо различимым через просвет в крыше. — Но мы уже обыскали все миры и их страны. А в своем — каждый клочок земли. Уродливое создание отца своего мастерски умеет прятаться.
Что-то в его словах не давало мне покоя: 'Но мы уже обыскали все миры и их страны. А в своем — каждый клочок земли'. Я решила докопаться до сути и сократить фразу: 'Обыскали миры и каждый клочок земли'. Да, вот оно ключевое: 'Земли'.
— Где ты говоришь его в последний раз видели? — Наконец, оторвавшись от рассуждений, подала голос я.
— Он уплывал в неизвестном направлении по Адриатическому морю, когда последний раз охотник по имени Ван Хельсинг убил меня. Второй раз. Это было в тысяча восемьсот восемьдесят восьмом году.
— Однако же, твои приспешники уже сто лет в обед как не могут найти уродливого безобразного монстра в человеческих мирах? Если бы он там был, достаточно было бы сунуть его фотографию первому встречному. И если не каждый первый, то каждый третий точно бы узнал его и ответил, в каком направлении скрылось чудовище.
— И к чему ты клонишь? — Владислав воззрился на меня своим бездонным черноглазым взглядом.
— Я клоню к тому, что его никто не видел ни в одном из миров и не помог твоим приспешникам, потому что его и не было ни в одном из миров. Решение нашей проблемы все это время находилось у нас под носом, а мы даже не замечали. Сам подумай, какой в этом смысл, бежать и прятаться от короля вампиров всей сети миров и тысяч его слуг, в абсолютно тебе незнакомом месте, где каждый может оказаться врагом и выдать тебя? Монстр Франкенштейна проплыл по морю, чтобы запутать следы. Чтобы стали искать его где угодно, но не дома, где все так знакомо и привычно, и есть укромное место, куда никто не сунет нос, потому что ищут его в других мирах. Здесь можно затаиться на годы, и никто тебя не отыщет. Ты сказал, что вы обыскали буквально каждый клочок земли. На поверхности. А вы пробовали искать ПОД землей? Все мы, создания ночи, не выносим яркий свет. За годы жизни здесь, должно же оказаться такое место, в котором он мог затаиться на глубине. Подумай, катакомбы, колодцы… Да что угодно.
В глазах Владислава блеснула фанатичная искорка. — Вот теперь ты должна понять, почему сам король всех вампиров во всех мирах выбрал именно тебя. У тебя золотые мозги, Лора. Зомби, если бы они существовали, а не были глупой страшилкой детям на ночь, выстроились бы за ним в ряд и передрались. В девятнадцатом веке монстр жил под разрушенной мельницей рядом с Васерией. Ее спалили дотла люди деревни, увидевшие чудовище на крыше с бездыханным телом отца на руках. Мы с невестами думали, что он потерян навсегда, но он выжил. Под мельницей. И оставался там, пока я не заполучил его.
— Хорошо. — Я наклонилась к нему вплотную и поцеловала в щеку. — Отдавай приказ своим людям запускать процесс воскрешения наших детей. Я иду в Васерию за монстром Франкенштейна!

***

Я открыла гардероб и вытащила оттуда длинное платье в пол крестьянского покроя из грубой холщины. Только элемент неожиданности мог позволить мне одержать победу над чудовищем, раза в три выше меня и шире в плечах. Вряд ли он знал меня в лицо, но спустись я в его жилище в шелках, наверняка, сложил бы два плюс два и понял, что я — королева этого мира. Лучше притвориться заблудшей бедной девушкой-крестьянкой.
Я уже сбросила одежду к ногам и собиралась влезть в просторный ворот одеяния, когда кто-то схватил меня за руку.
— Ты не пойдешь одна. Это безумие. Ты не настолько сильна, чтобы справиться с этим уродом. Ты даже в глаза его не видела, и поэтому не имеешь представления о том, с какой опасностью столкнешься. Я отправлю своих слуг за ним.
— По-моему, мы уже все обсудили. Я не доверю то, от чего зависит жизнь моих детей, ни в чьи иные руки, кроме собственных. А тебе нужно начинать подготовку. Когда я вернусь с монстром, платформа для него должна быть готова, чтобы оставалось только начать. — Я мельком окинула мужа взглядом и опустила глаза. Нашу комнату всегда скрывал сизый полумрак из-за плотно задернутых штор и ультрафиолетовых стекол. Сейчас он стоял возле меня, эмоционально взведенный, нервный, невыносимо прекрасный в полутенях нашей темной спальни, а на мне было лишь только нижнее белье. Не буду говорить, чем это попахивало, потому что ни одной не шальной и не пьяной мысли в моей голове не было. — Я знаю, что делаю. Тревога и стресс… Вы-клю-чай. Все будет в порядке. Уже вечером мы станем родителями. Я бы позвала и тебя с собой, но он знает тебя в лицо, а меня может ошибочно принять за крестьянку.
Я приподнялась на пальчиках и коснулась его губ своими. Не в силах сопротивляться он притянул меня за шею рукой ближе, углубляя поцелуй. Одно соприкосновение уст и сплетенных языков выбило воздух из моих легких, перед глазами потемнело, а в голове что-то стремительно завертелось. Отстранившись, он коснулся ладонью моих волос, а затем и лица. — Ты бесстрашная, решительная, обезбашенная и безрассудная, Лора Дракула. Ты сводишь меня с ума.
— Не так, как ты меня. — Я выскользнула из его объятий, потому что мое тело дало мне понять, что еще несколько секунд, и до монстра Франкенштейна мне будет не больше дела, чем до муравья, копошащегося в траве. Надев крестьянское платье и оправив рукава, я улыбнулась супругу на прощание и вышла из комнаты…
Приятная ночная прохлада здорово бодрила и даже придавала уверенности в собственной неуязвимости и в том, что фортуна сегодня будет на моей стороне. От разрушенной мельницы на окраине Васерии остался лишь едва державшийся прогнивший старый остов. Быть может, сразу после сожжения здесь и оставалось несколько досок в целости и сохранности, сто лет спустя же гниение забрало в свои объятия все, на что только кинуло взгляд. Да и постройка даже в то время вряд ли могла похвастаться новизной. Мельница всем своим видом говорила о том, что дата ее возведения относилась к веку четырнадцатому, максимум пятнадцатому, не позднее. Сделав пару шагов внутрь скелета, некогда представлявшего собой чудо архитектуры своего времени, балансируя на полусгнивших досках и из последних сил стараясь сохранить равновесие, я увидела лежавшую на земле стеклянную пузатую флягу, менее чем на половину заполненную зеленоватой жидкостью. Надпись на этикетке-наклейке провозглашала, что внутри бутылки был абсент. Я наклонилась, подняла бутылку с земли и, откупорив, отпила из горлышка. Сначала алкоголь ударил в голову оглушительной волной жара и боли, а затем заставил философски задуматься о том, как попасть на нижний уровень. Я присела на корточки, устремив взгляд под ноги. Впереди меня доски заканчивались, и зияла глубокая дыра в черноту. А вот и вход. Я поднялась на ноги и сделала шаг вглубь темнеющей пустоты…
Разумеется, вампирские рефлексы позволили приземлиться на обе ноги, но от этого желание материться всеми известными в природе матерными словами и неологизмами, придуманными в тот момент самопально спонтанно, никуда не исчезло, потому что мое приземление с шумом окончилось в мутной от глины, вдобавок к этому — ледяной воде. Фонтан брызг, вытесненный из речки-вонючки силой тяжести, обдал меня с головы до ног мутной грязью. Что ж, не бывает худа без добра. Теперь я была похожа на бедную крестьянку-замарашку еще больше.
С горем пополам выбравшись на сушу, я отклеила мокрые и грязные пряди ото лба и поглядела перед собой. На влажной от сырости и воды земле лежала потрепанная книжица в кожаном переплете, на обложке которой золотыми буквами были выгравированы слова 'Святая Библия'. Я сделала еще несколько шагов вперед и увидела на влажной почве кое-что еще. А именно — следы исполинского размера. Все-таки я оказалась права. Он все еще здесь.
— Поздравь себя, Лора Уилсон, ты нашла монстра Франкенштейна. — Сладко пропело внутреннее 'я', словно заискивая передо мной. Времени разбирать причины, по которым мое вечно недовольное всем и вся и бурчавшее альтер-эго сейчас было так спокойно, у меня не было. Потому что сзади от меня послышалось какое-то движение, опереженное только звуками сиплого дыхания, и, вытянувшись в струну, я замерла на месте. Запах гниения ударил в ноздри, да так отчетливо, что я едва не задохнулась. Обернувшись, я увидела нечто, до глубины души пронзившее и даже сумевшее испугать бессмертного вампира. Догадываюсь, что из-за того, что на улице была ночь, я бы ничего не смогла рассмотреть, будучи человеком, но вампирское зрение служило мне хорошую службу.
Уставившись на меня любопытным взглядом, напротив меня, буквально в двух шагах, стояло нечто в рваном тряпье коричневых и серых оттенков с капюшоном, накинутым на голову. В росте индивид достигал, похоже, порядка трех метров. Гниющая и покрытая трупными пятнами кожа его так называемого лица состояла из нескольких слоев и была скреплена наскоро швами из черных нитей, соединяющими лоб с носом, а нос — с нижней половиной его физиономии. В груди его, не покрытой тряпьем, билось механическое сердце зеленого цвета.
Рассматривая это ужасающее творение рук отца его, я внезапно поняла, что голова моя пронзительно чиста, и никакого четкого плана о том, как мне одержать над ним победу и еще и доставить в замок, в ней не содержится. Похоже я, как и всегда, переоценила свои возможности. Я грешила этим постоянно. Ожидая высокий балл на экзамене, а получая намного ниже. Ожидая, что родители видят во мне большее, нежели выгодную партию для Дэвида Теннанта, а получая суровую правду о том, что это не так. Ожидая, что смогу взять под контроль любовь к Владиславу, а получая свои взрывавшие мне мозг желания, чтобы он душил, бил и издевался надо мной, чтобы чувства в своей маниакальности и острой фазе стали еще острее. Сейчас же моя переоценка своего 'я' могла стоить мне жизни. Тем не менее грел душу и вселял уверенность в своих силах тот факт, что я сделала что-то, чего не смогли ни мой муж, ни его приспешники. Я нашла монстра. С другой стороны, я даже не знаю, на что я рассчитывала, не продумывая способы курьерской доставки сверхценного товара на дом. Что я заявлюсь такая вся в Дольче Габбана, скажу монстру 'Сир, позвольте препроводить Вас на электрический стул', а он непременно ответит 'Разумеется, мадам. Что Вы, что Вы. Не стоило утруждаться и приходить, могли просто позвонить, и я бы пришел сам!'? Да будь я хоть сто раз вампиром, я все равно оставалась хрупкой шестнадцатилетней девочкой. Девочкой с клыками и крыльями, тем не менее вряд ли способной на руках донести трехметровый труп из семи частей человеческих тел до дома.
Первым молчание нарушило чудовище, потому что я не спешила начинать сотрясать воздух, лихорадочно готовя в голове хотя бы какой-нибудь скудный план действий.
— Ты кто такая? Такая… Такая… Такая… — Рокот голоса монстра отражался от пещерных стен эхом, повторяя последнее его слово раз десять подряд.
— Меня зовут Гейл. И я живу здесь, в Васерии. — Брякнула я первое, что пришло мне в голову, а затем начала тараторить со скоростью света. — Извините, что помешала. Я была расстроена, бежала, не чуя ног, прочь из дома. А доски оказались гнилыми, и я провалилась. Помогите мне выбраться отсюда. Пожалуйста… Самой мне не вскарабкаться на такую высоту наверх.
Чудовище доктора Франкенштейна еще с минуту меряло меня изучающим взглядом, затем пророкотало. — Идем за мной. Я покажу тебе более безопасный выход из пещеры. О нем никто не знает. Будешь первой.
Когда монстр повернулся ко мне спиной, я приняла окончательное решение: 'Сейчас или никогда'.
— Когда я провалилась сюда, убегая из дома, я искала кое-что. Точнее кое-кого.
Франкенштейн-сын повернулся ко мне и недоверчиво прогудел себе под нос. — И кого же?
— Тебя! — Я моментально обернулась в бестию и оскалила клыки. Монстр стал абсолютно алым, как и вся пещера вокруг меня. Эффект неожиданности сработал вполне себе успешно. Я даже не могла представить настолько замедленной реакции. Мне удалось подлететь достаточно близко, чтобы вцепиться когтями в его синюшное лицо, изо всех сил пытаясь дотянуться до глаз. Монстр ревел, как раненый лев. Его крики, отражаясь от стен пещеры, вибрировали в воздухе и грозили камнепадом. Когда же он заткнется, наконец. Перевеса сил долго ждать не пришлось. Ударив с размаху мне в живот, монстр одной рукой схватил меня за горло и опрокинул на землю, изо всех сил ударив позвоночником о твердую почву. Ноющий стон издала каждая кость моего тела и, совершенно не к времени мне в голову пришла мысль о том, что была бы я человеком, перелома всего позвоночника от такого удара было бы не избежать. Возможно, и сейчас он был раздроблен, благодаря камням, уютно устроившимся в сырой почве, но быстрая регенерация и отсутствие чувства боли значительно мешали понять, так ли это. Тщетно я извивалась, пытаясь дотянуться когтями до глаз проклятого чудовища. Не в силах удерживать себя в звериной форме, я несколько уменьшилась в размерах, принимая человеческую. Из складок своей одежды монстр достал миленький и хорошо заточенный осиновый колышек. По-прежнему сдавливая мне горло, он занес его над моей грудью и почти прорычал с ненавистью и презрением в голосе.
— Еще одна явилась. Полагаю, ты — Лора. Имея дело с вампирами постоянно, я всегда теперь держу оружие при себе. Похоже, что ты — новенькая. Его невесты были умнее и осторожнее. А ты то ли совсем глупая, то ли бесстрашная. Войти в логово к монстру одна и без какого-либо оружия. Тоже жаждешь воскресить своих детей со своим господином? Думаю, ты была хорошей при жизни. Может, мне и немного жаль, но я уже говорил и невестам, и самому Дракуле, чье нутро такое же гнилое, как мое лицо: больше на его электрический стол я не вернусь никогда.
Кол уже приблизился к сердцу, напрасно я пыталась удерживать руки монстра от себя подальше. Этот живой труп явно обладал силой десятерых вампиров. Я уже приготовилась к неизбежному, когда в воздухе раздался звук выстрела, «лицо» моего несостоявшегося убийцы исказила гримаса боли, и он свалился рядом, прочно придавив меня своей тушей к земле и конвульсивно дергаясь от боли. Веки создания безумного ученого еще подрагивали, давая понять, что он в сознании.
— Еще как вернешься. — Послышался знакомый до боли голос. — Тебя для того и создали, чтобы доказать, что не один Господь способен порождать жизнь на планете. Теперь же твоя жизнь послужит моим целям. Ты поможешь воскресить моих детей. Снова. Можешь быть спокоен, твое согласие не требуется. Мы и без него справимся.
Владислав наклонился, и, усмехнувшись так, что стали видны заостренные клыки, одним рывком вытащил меня за руку из-под тяжелой, как вагон кирпичей, туши трупа.
— Лора, Лора. Только на пять минут выпусти из дома, уже обнаружишь ее под очередным мужиком из Монстрлэнда. Никакого понятия о супружеской верности, преданности, любви, моральных ценностях.
— Остроумно, аж обхохочешься. — Я закатила глаза, а затем благодарно на него посмотрела. — Спасибо. Я думала, что умру здесь и сейчас, сегодня.
— Избавь меня от этого дерьма. Мать моих детей должна научить их всему, чему в свое время ее научила наставница. Дети вампиров пребывают в звериной форме до биологического возраста в три года. Они еще не умеют превращаться. После трех они смогут выглядеть, как обычные дети и будут взрослеть, преодолевая половое созревание до биологического возраста в двадцать два года. После этого все процессы в их организмах остановятся, и больше они не постареют ни на день. А полное взросление от рождения до биологического возраста в двадцать два года по меркам этого мира пройдет у них примерно за три-четыре месяца. Уже через месяц можно будет судить, похожи ли наши дети на папу или на маму. Так что твоя смерть — последнее, что мне сейчас нужно, когда мы — без пяти минут полноценная семья.
— Это все значит, для чего я вообще нужна?
Он смерил меня таким взглядом, который, я была в этом точно уверена, в будущем послужит источником вдохновения для поднятия вопроса во многих странах о введении возрастного ценза 18+ на многие произведения, как искусства, так и так называемого «искусства». Не выдержав накала, я покраснела.
— Хорошо, когда люди без слов понимают. — Улыбнулся граф, и, взяв монстра за руки, обратившись в нетопырей, мы взмыли вверх. Путь до дома по воздуху прошел весьма странно и необычно. Представьте себе двух вампиров, держащих за руки огромного уродливого монстра, да еще и передвигающихся по небу. Представили? Лично мне эта сценка напоминала один момент из сказки русского писателя о лягушке, которая путешествовала с утками, несущими ее на веточке в клювах по небу.
Снизившись на поляну у дверей замка, мы перетащили чудовище через порог вместе с подоспевшим на помощь монархам испуганным и побледневшим дворецким Робертом…

***

Черные небеса взрезал очередной электрический разряд молнии, когда мы с мужем вошли в лабораторию. Взмыв на мост под самым потолком, мы перегнулись через перила, наблюдая за процессом. Внизу копошились впервые увиденные мной карлики весьма нечеловеческого происхождения. До сей поры я даже не знала, что такие субъекты делят с нами замок.
— В девятнадцатом веке у меня был главный помощник в этом деле. — Произнес Владислав, глядя вниз на то, как хлопочут Амбердо и Роберт, раздавая приказы карликам и укладывая все еще не очнувшегося от воздействия серебряной пули, выпущенной из кольта графа, монстра Франкенштейна на подъемный механизм. Похоже, врач-акушер выполнял свои обязанности перед детьми короля даже после того, как они покинули тело матери. — Горбун был самым верным слугой и другом. Мы зачастую обменивались жизненными советами. Но охотник с моей дальней родственницей и компанией убили его. Теперь, единственные, кому я могу довериться в этом вопросе — Андерсен и дворецкий. Но от них много суеты и мало толку. Повешенный, которого я в последний момент вытащил из петли и дал своей крови, зависший между жизнью и смертью, беспрекословно исполнял мою волю. Порой, я скучаю по нему.
— Почему эти люди так поступили? Почему они убили твоего друга? — Я взяла мужа за руку. Невыносимо было смотреть даже на тень боли в его глазах. Эти глаза… Весь он… Создан для любви, а не для боли. Такая красота просто не должна страдать. Не имеет права.
Он обернулся ко мне и улыбнулся своей самой теплой улыбкой. — Им всегда не терпелось покончить со мной, с моими невестами, детьми. Они хотели уничтожить и стереть с лица Земли все, к чему я прикасался, чтобы не осталось даже упоминания обо мне. О чудовище. Девушек постигла жестокая смерть. Одну мою невесту уничтожили святой водой, другая сгорела, третьей вонзили серебряный кол прямо в сердце. А они никому не желали зла. Они просто хотели жить и воспитывать детей. Вместе со мной. Но можешь так сильно не переживать. Дело былое. Я уже почти забыл и живу дальше. Начинаю постепенно забывать, что и сам вскоре умер и оставался мертвым, пока Дьявол не дал мне третий шанс.
— Он, наверное, пугает… Ну… Дьявол, в смысле. Я столько слышала о нем от матери, из книг… Наверное, увидеть воочию — не то же самое. — Я намеренно сменила тему. Я видела, что его все еще трогает гибель невест, но не хотела проронить вслух, что если они умерли и не воскресли, туда им и дорога. Типичная женская ревность и борьба за территорию, но я была рада, что сейчас мне не приходится делить мужа с тремя полуобнаженными вампиреллами-прошмандовками. А уж о том, в каком виде они разгуливали по деревням, мне рассказывал даже Роберт.
— Он — просто Пустота и Тьма. У него нет души, но он — не вампир. Он — нечто иное. Когда находишься рядом с ним, из груди у тебя словно вытягивают всю радость, и ничего не остается. Ни любви, ни света, ни добра. Один лишь мрак. Первобытный и хаотический.
— Жутковато. — Задумавшись, я устремила взгляд вверх, наблюдая за тем, как яркий, слепящий глаза разряд молнии мелькнул на черном небосводе. — Небо было чистое сегодня. Ни облачка. А гроза прямо как по заказу. — Задумчиво пробормотала я.
— Она и есть по заказу. — Тихо произнес Владислав. — Я управляю погодой.
Среди карликов в традиционном черном и главных помощников в одеждах такого же цвета, мы, как монархи, выгодно выделялись контрастным зеленым и черно-золотым. На мне было надето яркое изумительного изумрудного цвета бархатное платье в пол с глубоким декольте и зеленые замшевые туфли на каблуке без узоров. Я увенчала свою голову диадемой, которой меня короновали в день свадьбы. Мой муж же был обречен в чем угодно выглядеть идеально, но сегодня, исключения ради, надел на черную атласную рубашку черно-золотой камзол. В остальном же он не изменял себе: черные брюки и сапоги, волосы зачесаны назад и забраны в хвост, золотая серьга в левом ухе. Я завистливо вздохнула. Мне приходилось часами приводить себя в порядок, наводить макияж, делать завивку, чтобы выглядеть, как королева. Он же не заморачивался, надевал то же, что и всегда, разве что варьировал цвета, но всякий раз выглядел безупречно, достойно короля.
— Поднимай рычаг! Поднимай монстра! — Скомандовал амбициозный Амбердо, и Роберт поднял вверх какой-то рычаг в стене.
Монстр постепенно пришел в себя, когда подъемный механизм пришел в движение. Молчать он и не думал, а изрыгал на наши бедные головы проклятия и характеризуя нас всеми известными ему эпитетами, разве что не используя матерные по той простой причине, что его создавали в этом мире, а не в моем, и он не успел, грубо говоря, нахвататься.
— Адские твари! Горите в аду! — Снова неестественно взвыл он, когда подъемник закончил движение, доставив монстра на крышу и автоматически поднявшись вертикально.
— Теперь генераторы энергии и динамо-машины. — Скомандовал с навесного моста мой супруг, и Роберт с доктором вновь взялись за дело. Тем временем, карлики создавали в лаборатории максимум шумов, переругиваясь и шипя друг на друга. Но вскоре и эти звуки перестали быть различимы. Гром грохотал с ошеломляющей силой, дождь хлестал через проем в крыше на нас, выливая с небес норму осадков минимум половины года за один день, работающие и поблескивавшие током двигатели всевозможных машин тоже издавали свои ни с чем не сравнимые звуки.
В этой грохотавшей Вселенной все-таки было время для идиллии. Владислав приобнял меня за талию, и я положила голову ему на плечо. Моя жизнь всегда была странной, а сейчас стала чудесатее вдвойне, но я ни о чем не жалела. Словно с рождения знала, чего я хочу и никогда не колебалась. Я хотела всю свою жизнь следовать за этим мужчиной и выносить в себе продолжение его рода, его семейного древа. Стать частью фамилии Дракула и дать жизнь потомкам этой фамилии. Будущим сынам Дракона. Или Дьявола, как угодно.
— Разряд! — Дал команду Роберт, и ослепительный свет молнии побежал по проводам и металлическим проводникам, подведенным к каждому из коконов.
— Три удара молнии и жизненная энергия чудовища, и наши дети оживут.
Безумный азарт огнем полыхал в черных глазах. Граф стиснул мою руку так, что я почувствовала боль. Этот азарт был сродни рвению поэта, с которым он читает свои стихотворения на публике, физика, совершающего мировое открытие, будущего профессора, находящегося в двух шагах от балла за защиту диссертации…
Новый удар молнии, и новый разряд пронесся по лаборатории со световой скоростью. Монстр на крыше, находясь под оголтелым проливным дождем, надрывно кричал от боли, которую причиняли ему удары тока в миллионы вольт.
Сразу после третьего удара оболочка каждого из коконов лопнула, и лаборатория заполнилась гомоном, нескончаемым писком и шелестом сотен маленьких крыльев. Итого: семьсот два малыша. Нет, я посчитала их не в воздухе, на такое даже мое вампирское зрение при их постоянном перемещении неспособно, а когда Роберт и доктор Андерсен аккуратно развешивали коконы под потолком и подводили к ним металлические трубки. Маленькие вампиры были зелеными, но не оттого, что совсем незрелые. Вероятно, они еще были покрыты зеленой слизистой оболочкой коконов. По логике, они должны были быть белыми, как я, или черными, как их отец, или серыми, как последствие совмещения хромосом с изменением фенотипа окраски. Крошечные летуны обладали нереально острыми клыками, маленькими красными глазками, перепончатыми лапками и крылышками, а также длинными хвостами. Все это удалось разглядеть, потому что двое самых смелых подлетели к нам и сели на наши вытянутые руки, умильно заглядывая нам в глаза. Стихли даже звуки работавших машин и крики боли монстра Франкенштейна. Единственным звуком в этом помещении был писк новорожденных.
— Ну что же, мать. Дети голодны. Научи их охотиться. — Свободной рукой муж коснулся моего подбородка и посмотрел мне в глаза. — Спасибо за них. Я у тебя в неоплатном долгу.
— Рассчитаешься потом. Ночным дежурством, потому что одной мне за армией новорожденных не уследить.
Прямо с навесного моста я взмыла вверх, в долю секунды обратившись в бестию и вылетела через проем на крыше. В полете сделав двойное сальто, я расхохоталась, окликнув монстра по имени со словами о том, что он — ничто и зовут его никак, когда пытается противодействовать королю и королеве.
Следом за мной, повинуясь чувству импринтинга, через дыру в потолке вылетела стайка, постепенно окружившая меня со всех сторон. Мы полетели вперед, на запад, в поисках земель обетованных, способных нас прокормить. Малыши не отставали от меня ни на миллиметр, поминутно норовя вцепиться в мои большие крылья зубками и коготками, но это было не больно, а скорее, щекотно. Налет на одну из деревень на западе окончился полным фиаско для ее жителей. Считанные секунды оставались ей до насильного выдергивания из сна. Организовав атаку на самых слабых: женщин, стариков и детей, я разбивала деревянные двери одним ударом, летая то вслед за одной стайкой, то за другой, контролируя действия малышей и следя за их безопасностью. Когда все оказались сыты, в деревне не осталось ни единой живой души. Я изрядно утомилась и по пути домой летела гораздо медленнее. У моих детей же энергии было хоть отбавляй, тем не менее, они не пытались вырваться вперед, а радостно пищали, облепив меня со всех сторон, совершая сальто, пируэты и кульбиты в воздухе рядом со мной. Да. Они в отличии от меня понимали, что есть радость бессмертного существования уже сейчас. Я же чувствовала лишь усталость, наперед отдавая себе отчет в том, что в ближайшие полгода отдохнуть не удастся точно. Один за другим маленькие вампирята влетали в распахнутые окна замка. Я влетела последней, проследив, чтобы никто не остался на улице в ненастную грозовую ночь.

***

Около трех недель мы с Селеной обучали новорожденных всему, что знаем сами. Правильно летать и питаться, охотиться и убивать. Только укус взрослой особи был чреват обращением, поэтому моим детям не было необходимости соблюдать наши правила иссушения жертвы до последней капли крови. Моя экс-наставница, а ныне квалифицированный воспитатель наших детей, дала мне знать о том, что принимать человеческий облик малыши научатся к трем годам, но не ранее. А возраста в три года они достигнут примерно через месяц. Пока этого не произошло, за мной бегала, летала, прыгала, носилась и кувыркалась орава из семисот новорожденных вампиров в звериной фазе. День ото дня становилось труднее. Озорники любили поиграть, а их излюбленной игрой стала игра — 'Вцепись маме в волосы. Да чем сильнее, тем лучше'. Надо ли добавлять, что эта игра мне пришлась немножечко не по душе? Ну прямо самую малость. Один раз, утомившись от абсолютного непослушания, я слишком громко топнула каблуком по полу. Маленькая зеленоглазая девочка серого цвета, которую и отец, и Селена называли принцессой или региной, объясняя это тем, что в каждом королевском вампирском выводке рождается регина или регис — единственный претендент на престол, оказавшись рядом и став случайной жертвой несанкционированной агрессии неуравновешенной матери, прижала ушки к голове, поджала хвост, попятилась и виновато посмотрела мне в глаза своими — огромными, размером с блюдца. В них блестели слезы абсолютного горя. Я не выдержала. Взяв чадо на руки и прижав к груди, я довела вампиреныша до такой радости, что она сочла необходимым взвизгнуть от счастья и вцепиться острыми когтями мне в шею и волосы. Я тяжело вздохнула. Три недели казались вечностью. Три месяца, пока они окончательно повзрослеют и застынут в возрасте двадцати двух лет, я переживу, только превратившись в иссушенную мумию. Труп жены и матери. Сил на исполнение государственных дел, разумеется, не оставалось, да и благо Владислав со всем справлялся сам и не требовал моей помощи. Я взяла с тумбочки трюмо бутылочку с соской, заполненную кровью, и поводила перед носом резвившейся малышки. За это время мы привлекли слишком много внимания. Был повод перейти на пакетированную диету, чтобы избежать скорейшего появления охотников на вампиров. С лязгом челюстей вцепившись в бутылочку зубами, вампирка заметно успокоилась. Я снова села с ней на кровать, держа ее на манер младенца. Она была уже триста двенадцатой за сегодня. Еще ровно столько же покормила Селена перед тем, как ушла домой.
Дверь неслышно отворилась, и Владислав вошел в комнату.
— Как дела у Мадонны с младенцем? — Улыбчиво произнес он. Я закатила глаза. Его эпитеты после сегодняшнего были излишни. — Твои нервы, наверное, выматывают тебя до невозможности из-за усталости.
— Помилуй. Какие нервы. — Я отерла пот со лба свободной рукой. — Мне выдохнуть некогда, не то, что задуматься о своем нервно-психическом состоянии. Я не сделаю, не сделает никто. Мне не до себя.
— Так можно быстро сгореть. — Он присел на кровать рядом и положил руку мне на колено, постепенно заводя ее под подол платья кофейного цвета.
— Я тебе руку сломаю. Серьезно. У меня на руках дочь. Триста какая-то по счету. Я понимаю, что все мужчины думают исключительно нижней головой, но убери свои бледные пальцы. Если ты сейчас начнешь, и я к тебе полезу под ремень, мы же ни за что не остановимся, пока вся кровать не окрасится в красный от моей крови. Дела есть. Важнее игр самки и самца.
— Да ты стала убежденной матерью за несколько дней. Куда исчезла моя богиня секса, которая никогда мне не отказывала? — Огорченно присвистнул муж.
— У нее появилась ответственность. Но тебе никто не мешает. Становись убежденным отцом. — Я кивнула головой в сторону тумбочки. — За дело, папочка, вон бутылочка с соской. Иди хватай шестьсот последнего голодного и вперед.
— Ну уж нет, птичка. Я их зачал. Возиться теперь тебе. Подключай слуг. Я - пас. С бумажной волокитой ты мне не помогаешь, поэтому свои материнские обязанности ты будешь исполнять самостоятельно.
— Будто бы я чего-то другого ожидала. — Я фыркнула, кидая в мужа приготовленным ему мной еще днем, черным халатом. — В таком случае, в душ, кукушка. Минут через сорок я заканчиваю.
Поймав халат левой рукой, он склонился ко мне и прошептал на ухо. — Приходи ко мне, моя бабочка. Я знаю, что ты устала настолько, что твое тело уже готово к подчинению и грязному низменному использованию. А оно будет настолько медленным, что ты задохнешься. Я задену каждую струну твоего изнемогающего тела. И тогда просьбы о пощаде не сработают, потому что я грубый, жестокий и беспринципный. Настолько, что уже сказал все, что мог, чтобы ты пришла. Теперь у тебя не хватит сил отказаться.
С лукавой ухмылкой он закрыл за собой дверь.
— Ну еще чего, малышка! — Я возмущенно разговаривала с ребенком, адресовывая речь самой себе. — Что он себе вообще думает? Что я пойду к нему? Он только что сказал, что все дела, связанные с детьми, которых мы сделали вместе, касаются только меня одной! Ты представляешь? Когда вырастешь, знай. Твой отец — ужасный человек. Он — эгоист, Нарцисс до мозга костей, садист и… И… И… И у тебя будет счастливая жизнь, доченька. Потому что мама любит папу. И всегда будет любить. Во всех мирах, реинкарнациях и временах.
Уложив ее на кровать, я наблюдала настоящее чудо. Лапки медленно постепенно превращались в маленькие ручки и ножки. Исчезли крылья и хвост, исчезла демоническая физиономия. На кровати, свернувшись калачиком, лежала маленькая темноволосая и зеленоглазая девочка на вид трех годиков отроду. Создание было настолько неимоверно прекрасным, что я засмотрелась. Гладкая бледная кожа, шелковистые черные волосы и большие зеленые глаза. Девочка напоминала ангела. Плод неразбавленной истинной, пусть и сумасшедшей любви. Острые скулы, тонкие губы и иссиня-черный цвет волос делали ее настолько похожей на Владислава, что я даже забыла, как дышать. Но глаза были моими. И пусть только лишь глазами напоминая мать, девочка унаследовала лучшие черты и от меня, и от него. Посмотрев на меня осмысленным взглядом, она с запинкой по слогам произнесла.
— Ма-ма, а что та-ко-е са-дист?
Наверное, я покраснела до корней волос. Наскоро склонившись и поцеловав принцессу в лоб, я произнесла. — У тебя впереди все время мира, чтобы узнать и это, и много других нехороших слов.
Я вытащила из гардероба одну из своих кофт. Для маленькой регины она стала аж целым платьем, едва была накинута на ее худенькие плечики. — Спокойной ночи, принцесса.
— По-ка, мам.
Напоследок я зашла в лабораторию и проверила остальных. Все семьсот и один висели под потолком и спали, зацепившись когтями за выступы. Регина стала первой, опередив братьев и сестер на день в обретении человеческой формы. Но это значило, что за ней постепенно все станут называемыми условно людьми. Жизнь, определенно, налаживалась. Мои дети были готовы превратиться в людей, душевные боли улеглись и не поднимали голову, а муж забыл полотенце. Последнее оказалось не продолжением фразы, а случайно мелькнувшей мыслью в голове. И я снова закатила глаза. Я очень сильно сомневалась, что это было случайно…
Я спустилась на девятый этаж вприпрыжку, держа в руках белое махровое полотенце, и приоткрыла дверь в ванную. Владислав стоял ко мне спиной. Идеально ровная, сильная и прямая спина Мастера. Я подошла вплотную и коснулась ее полотенцем. Это было сродни чему-то невыносимому. Поднявшись на пальчиках, я касалась полотенцем его спины, стирая мыло, чувствуя кости позвоночника руками наощупь.
— Лора. — Он обернулся ко мне лицом, улыбаясь в полуоскале. — Полотенце изобрели стирать не мыло с тела, а воду.
— А есть разница? — Я глубоко дышала, а перед глазами поплывший мир окрасился ало-багровыми оттенками.
— Для тебя здесь и сейчас точно нет. Что с детьми?
— Регина приняла человеческую форму и заговорила. Остальные спят в лаборатории на манер летучих мышей.
Я опустила взгляд в пол. Грудь моя вздымалась от каждого вдоха, а щеки предательски полыхали… Видеть мужа обнаженным — окончательное расстройство для не слишком-то здоровой психики.
Он втащил меня за руку в ванную. Я не сопротивлялась. Вжав меня спиной в кафельную плитку, на которой были изображены алые паруса на голубом небесном фоне, он коснулся моей груди руками через шелк платья. Я отвернулась от него, склонив голову к плечу и тяжело дыша с каким-то ноющим звуком. Одним резким движением рванув тонкий шелк, Владислав избавил меня от необходимости носить платье. Его колено уперлось мне между ног, и я застонала, чувствуя, как от надавливания коленной чашечки в самый эпицентр боли и наслаждения, начинаю пульсировать и покрываться жаром всем организмом. Он вцепился губами в мой полуоткрытый рот, в то время как его руки терзали мою грудь до тех пор, пока соски окончательно не затвердели. Тогда, сорвав с меня белье, он закинул мою ногу себе на бедро и вошел в меня. Теплая струящаяся вода приятно ласкала кожу, мыльную и перламутровую. Его поцелуи то и дело перемежались укусами, сочетая боль и наслаждение таким способом, что можно было сойти с ума. Мои мокрые волосы оказались достаточно тяжелыми и прилипли к груди. Я медленно откинула их назад, открывая грудь его вожделевшему взору, окатывавшему меня потоками огня. С каждым движением я все сильнее ударялась затылком и поясницей о твердый кафель, пока лавина огня не сшибла рассудок нам одновременно. Не в силах отдышаться, мы кричали в полный голос, вцепившись друг в друга до кровавых царапин. Это была эйфория. Но настолько подпорченная безумием, что ничего сильнее этого уже не могло быть по мощности разрушения и созидания.
— Тебя Дьявол создал, это факт. Ты невозможный. По-моему, я однажды умру с тобой рядом находясь. — Прохрипела я, пытаясь задышать.
— Знаешь, тебя и твою вагину тоже не ангелочки ваяли. Мне пятьсот лет, а мыслей умных в голове не остается, когда тебя вижу. Сплошное желание обладания. День и ночь. Как отрава, как лихорадка. Мысль, что если хотя бы день не буду владеть твоим испорченным лоном, этот день будет прожит зря.
— И что нам с этим делать? — Я коснулась его лба своим, все еще тяжело дыша.
— А что мы можем? Мне снова было мало. Иди сюда.
Наши тела соприкасались. Я чувствовала своей грудью его грудь. Тело окутывало состояние религиозного оргазма, в котором я тонула, не желая всплывать. Неужели в той человеческой жизни я могла подумать, что хоть кто-то сможет заменить его хотя бы на половину процента? Он был одним на всей Земле, во всех мирах, и это было для меня роковое. Выше жизни, смерти и всего земного и неземного, божественного и дьявольского. Лед и пламень. Мое черное солнце.
Я спустилась поцелуями по его груди и животу вниз и встала на колени. Меня не надо было к этому принуждать больше. Я хотела этого сама. Поглотить его, раствориться в нем, как только смогу и плевать, что сейчас много кто мог бы прочитать мне энциклопедию нотаций о душевном разложении из-за привязанности. Несогласные пусть в аду горят. Да, мне сшибло мозги напрочь в тот теплый майский день, но я от этого не страдала, я этим упивалась. Я лишь хотела сделать все, чтобы мой цыганенок никуда от меня не делся.
Он был горячим наощупь, в свежих каплях белоснежной спермы, и я коснулась его языком.
— Не думал, если честно, что после насильного принуждения ты захочешь сама хоть когда-нибудь. — Приглушенно с придыханием еле выдавил он.
— Я не думала, что выживу в шестьдесят шестой палате психиатрической больницы двадцать второго мая. Нет смысла далеко загадывать. Ради тебя я такие пороги переступаю только, чтобы ты получал, что желаешь, что если бы сие мне предложил кто угодно, но не ты, я бы его каблуками по морде отходила. Раньше я думала, что этим только шлюхи занимаются.
— Будем считать, что ты — моя персональная бабочка ночная. — Он ласково опустил руку мне на затылок.
— Твоя — хоть вещь, а не человек. Что угодно, лишь бы быть твоей. Вечно.
Больше я не говорила. Я насаживалась ртом и глоткой на его естество, и длилось это несколько мучительных минут, пока я не почувствовала конвульсии его тела, и теплая солоноватая жидкость не стекла по горлу мне в пищевод. Тогда, распрямившись, я запустила руку в его волосы и поцеловала в уголок приоткрытого от мучительного оргазма рта.
— Ты даже не представляешь, что это за ощущение — обладать мужчиной, которого любишь. Когда он целиком и полностью в твоей и только твоей власти. Ты был в корне неправ, говоря, что оральный секс — синоним рабства. Напротив, он заставляет чувствовать себя непобедимой. И богиней. Твоей богиней.
Больше у нас не осталось физически сил для разговоров. Улегшись на дно ванной (сначала он, а потом я — на его грудь) в белую сиявшую перламутровыми переливами пену для ванн, мы надолго закрыли глаза, позволив мраку окутать нас при назойливом искусственном освещении.

@темы: Трансильвания: Воцарение Ночи 2016

13:10 

Глава 11 - Распад

Ветром коснуться б румянца ланит, Уст целовать твоих пьяный фарфор, Море в груди моей буйной шумит, Волны уносят мой дух на Босфор.
ГЛАВА 11 — РАСПАД

Если избранный путь ведет к распаду всего, что было построено, необходимо серьезно задуматься, стоит ли избирать его изначально?..

Шло время. По прошествии еще полутора месяцев мои дети овладели всеми вампирскими премудростями, в чем даже порой превосходили своих родителей. Теперь каждый из них свободно и беспрепятственно мог со скоростью ветра переходить из вампирской фазы в человеческую и обратно. Внешне, на данный момент, это были юноши и девушки пятнадцати-шестнадцати лет на вид. И, с недавнего времени, их укусы, как и укусы любой взрослой особи, стали ядовитыми и способными обратить человека в вампира, поэтому несколько дней назад мы с Селеной зачитывали всей моей армии подростков кодекс старейшин. Естественно, без ложки дегтя в деле не обошлось. Еще будучи совсем маленькими, когда внешний вид их соответствовал возрасту в пять лет, однажды с охоты вернулись домой все, кроме нашей любимой малышки регины. Я не хотела верить, что ее убили охотники. Я организовала поиски по всем мирам, но вот миновал уже месяц, и ничего не было слышно. Сказать, что я переживала и не спала ночами — ничего не сказать. Ее отец тоже был мрачнее тучи, переходя от сносного состояния неудовлетворения всем и вся вокруг к неконтролируемым приступам агрессии, когда летела посуда, ломалась мебель, а слуги, попадая под горячую руку… Короче говоря, приходилось им несладко. Соли на рану добавляло еще и то, что подходя к завершению переходного бунтарского возраста, наших детей посетило неконтролируемое желание жить своей жизнью и самим выбирать свой путь, и они разбрелись, кто куда. Куда глаза глядят. Из всех семисот двух с нами дома осталось всего двадцать шесть. Некоторые, наиболее амбициозные, с разрешения Хранителей Баланса Измерений, переселились в другие миры, где популяция вампиров была не столь велика и, разумеется, не столь заметна. Мы были научены горьким опытом, поэтому не препятствовали желаниям своих детей. Пропавшая регина была не единственной потерей в нашей жизни. В биологическом возрасте восьми лет одним из охотников был убит наш сын, маленький Питереску. Я называла его на англоязычный манер — Питером или Питом. Каждый день из последующих серых будней после утери сына я относила цветы к каменной статуе маленького ангела с кудряшками и печальными глазами. Статуя была слеплена по образу и подобию Питереску, который никому не желал зла, любил потренькивать на отцовском фортепьяно и играть со мной в прятки. Да, их было семьсот два. Но с каждым было что-то особенное, свое, чего не было ни с кем другим. Я помнила каждое дитя по имени, на внешний вид и по любимому занятию. Потерять даже одного было невыносимой утратой. Теперь никто не трогал клавиш пианино, и никого мне не приходилось искать часами в темных коридорах замка. Все это, как и часть меня, умерло с Питереску. Других детей занимало иное. Регина, например, любила подолгу мечтать, сидя у окна. Кроме этого, природа допустила странный инцидент, поэкспериментировав с первенцем и рожденным ребенком вслед за ней. Скрещивание хромосом сделало еще удивительнее и без того удивительный факт. В нашем выводке родилась пара близнецов. Но Вы ошибетесь, если подумаете, что идентичное сходство у них было друг с другом. Нет. Они были нашими близнецами. С минимальными фенотипическими изменениями. Мальчик и девочка были просто неразлучны и не расставались ни на миг. Они даже изобрели свой собственный язык для общения, чтобы никто не мог их понять кроме их самих. Наблюдая за их играми, мы с мужем не могли невольно не вспоминать свое детство. Разумеется, между моим и его детством пролегло пять веков, но от этого не становилось менее странно. Маленькие копии Лоры и Владислава целыми днями носились, цепляясь за ноги Роберта и прочей прислуги, ставили ловушки для той же самой прислуги, чем доводили горничных и самого дворецкого до состояния, близкого к истерике. Короче говоря, парочка была еще та. Но журить и ругать королевских детей никто не смел, поэтому юные Анна и Влад Дракула чувствовали себя абсолютно безнаказанно, продолжая систематически доводить всех, кроме родителей. Нас они побаивались, и, особенно, отца. После потери регины, которая даже не получила имени, и Питереску, граф стал мрачнее ночи. Таким подавленным, с все чаще случавшимися вспышками агрессии, я его еще не видела никогда. До случившейся трагедии с двумя нашими отпрысками, он был истинным отцом своим детям, носил их на руках и катал на спине, баловал сладостями и кровью… Но боль утраты изломала все счастливое в нем. Он переживал глубоко и безысходно, а я по ночам молила высшие силы позволить мне забрать его боль и переживать ее за двоих. И пусть наградой мне бы стало окончательное схождение с ума, я пережила бы это с радостью, если бы мой муж никогда больше не переживал скорбь и душевные муки. Поэтому, в какой-то мере, я понимала Анну и Влада. Находиться рядом с Владиславом, когда он в ярости, психологически угнетало даже меня. Что уж говорить о детях, чей удел пока — вечная радость и шалости. Таким образом наши копии, обменявшиеся цветом глаз, (Анна унаследовала черные — отцовские, Влад же, напротив, мои — изумрудные), держались от нас подальше, и, полагаю, в душе были невероятно рады этому факту. Когда они пришли к возрасту без пяти минут шестнадцати лет, естественно, доставать всех вокруг детскими шалостями, вроде подножек, напрыгиваний из-за угла и укусов в ноги, им расхотелось. Теперь они морально издевались, затевая словесные пикировки, продвигая свои таланты в черном юморе и подтрунивая даже над приезжавшими к нам по государственным делам принцами и принцессами, баронами и баронессами, герцогами и герцогинями, графами и графинями. Остановить эти повзрослевшие копии нас было невозможно. Как оказалось позже, и это проявилось после достижения ими биологического возраста в четырнадцать лет, обменялись наши с мужем двойники не только цветом глаз, а и характерами. Анна была мрачной и даже в какой-то мере злобной заводилой. Влад же, более мягкосердечный и добродушный, становился невольной жертвой игры в 'А тебе слабо?', и охотно подчинялся доминировавшей сестре, помогая ей строить козни всем, кто попадал ей в поле зрения и чем-то имел горе не угодить. А не угодить, впоследствии несчастный, мог даже незаправленной в брюки рубашкой. Анна унаследовала и самые мне самой омерзительные в себе черты. Надолго уединяясь с братом в комнате, она выходила в синяках и кровоподтеках, с разбитым в кровь носом и лиловыми следами от асфиксии на шее. Пока я не уделяла этому должного внимания. Регенерация быстро залечивала ее раны, и я хотела верить, что она — не я, что перебесится и заживет дальше. На поверку, это оказалась абсолютно напрасная надежда. Анна, будучи нашим первенцем, а у проклятых существ первенца всегда преследует зловещая карма, потому что он, как ни один последующий ребенок, впитывает в себя все особенное, что есть в отце и матери, комбинируя полученное и лепя из этого себя, (а уж особенного у нас с Владиславом было на десять томов по психиатрии), с детства была надтреснута и морально изувечена. С моим желанием покоряться выбранному мужчине, ей достался ужасный характер этого мужчины, ставшего ее отцом. И она никак не могла определиться, чего в ней больше — подчинителя или подчиняемого. Она заставляла брата, не склонного к жестокости, избивать ее, а если он, из-за мягкости характера отказывался, тогда уже она его молотила железными предметами до крови. Хуже всего было то, что я знала, почему она выбрала брата объектом доминирования над ней. Изувеченная клеточная память ее матери, жившая в ней яростной жизнью, забрав неизмеримо большую часть меня, чтобы передать ей, толкала ее к единственному мужчине, который был внешне идентичен тому, кто ввел ее мать в состояние зависимости и подчинения. Но однажды она поняла, что ее брат — не совсем то, чего она желает. Его характер раздражал ее и доводил до белого каления, и в один прекрасный день она напоролась на то, за что боролась. На излюбленную внешность, но характер злобный, импульсивный и несдержанный, как и у нее самой. Не знаю, как и когда я успела проморгать это, но вернусь к данной теме позднее.
Помимо всех прочих неприятностей еще одно горе вошло в мой дом, но касалось оно только меня. Андреа погибла… Об этом мне сообщил Деран, которого я увидела во время прогулки лежавшим у входа в пещеру, совершенно безжизненным, словно мертвым. Андреа была единственной ниточкой связи между мной и умевшим разговаривать волком, поэтому, когда ее не стало, не стало и малейшего представления о том, как мне поддержать его. Мне самой требовалась поддержка, но в замке, где Владислав чуть не умер по ее вине, все только с облегчением вздохнули. Маленькое злобное волчье отродье сдохло. В таком ключе говорил даже Роберт, наш всегда толерантный седовласый дворецкий. Того, что это была моя единственная подруга, не замечал никто, поэтому сквозь тернии своей боли об утрате подруги пробиралась я одна, без чьей-либо помощи.
Через пару дней, когда я уже совсем отчаялась и абсолютно потеряла надежду, вошедший ко мне в комнату Роберт принес сложенный пополам видавший виды потрепанный конверт. Когда дворецкий вышел, и я осталась одна, я с нетерпением вскрыла письмо и вытащила записку, написанную наскоро и небрежно неровным почерком. Пробежавшись глазами по тексту, я прочла следующее:
— Необходимо поговорить. Срочно. Жду тебя сегодня в половину восьмого вечера в саду за парком, где похоронена Бет. Объясню все при встрече. А.
Я оказалась совершенно сбита с толку и не знала, чему верить. Деран не стал бы мне врать насчет подобных вещей, но сомнений в том, что записку прислала Андреа, тоже не оставалось. Только она знала историю бывшей королевы этого мира и место ее захоронения. Поэтому, чувствуя себя уверенно, будучи бессмертным и неуязвимым существом, в половину восьмого я явилась на обозначенное в письме место.
Прислонившись спиной к белой деревянной беседке, овитой плющом и розами, в которой мы с графом дали начало жизни нашему потомству, стояла молодая симпатичная девушка лет семнадцати-восемнадцати на вид с длинными прямыми каштановыми волосами и карими глазами. Девушка не была мне знакома, она не была похожа ни на одного из моих знакомых, но все же что-то в ней смутно напоминало мне о ком-то, но вот о ком? Я не могла утверждать с точностью. Завидев меня издалека, юная красавица улыбнулась, заставив меня обомлеть. Это была улыбка Андреа. Улыбка маленькой девочки, которую я оплакивала, на лице взрослой девушки.
— Здравствуй, мамочка. Как жизнь, что нового? — Девушка снова улыбнулась, но тень грусти мелькнула в ее глубоких карих глазах.
— Ты же умерла… Мне Деран сказал, он сам видел. И, как? Ты взрослая… Что, черт возьми, здесь происходит?.. — У меня вдруг резко закончился словарный запас, и, проигнорировав ее вопросы, я задала десяток своих.
— Слишком долго объяснять, и слишком мало времени у меня в запасе. Я не умерла. Меня убили. Но убийцы мало что знали. Я, как и ты, связана с этим миром. Моя душа не может упокоиться, и поэтому я воскресла в иной оболочке, в более взрослом теле. Только вот вопрос времени, когда мои убийцы снова найдут меня и попытаются убить. Или и того хуже…
— Что может быть хуже смерти? Мы с Дераном места не находили. Мы оплакивали тебя…
— Хуже смерти могут быть вещи, о которых тебе и правда лучше не знать. А насчет скорби, я пришла сюда как раз по поводу Дерана. Я не могу встретиться с ним напрямую. Он… Он не отпустит меня ни за что. А я должна бежать как можно дальше. Если они отыщут меня, они убьют нас обоих. Я не могу позволить любимому погибнуть. Уж кому, как не тебе это понимать. Скажи ему, что я жива, что я в порядке. Но пусть не смеет меня искать. Когда все уляжется, я вернусь к нему, и мы будем вместе. А пока нельзя. Но скажи ему, что я его… Ну, ты знаешь. Исполнишь мою просьбу?
— Конечно, Андреа. Разумеется, я скажу.
— Хорошо. Спасибо. И удачи тебе. Что бы ты обо мне ни думала порой, я знаю, что временами бываю невыносима, но ты мне дорога. И всегда будешь моей лучшей подругой. Иди сюда. — Волчица крепко обняла меня на прощание и развернулась в сторону парка. — Береги себя, Лора.
— Ты не расскажешь, куда уходишь? И когда вернешься? Что за люди тебя преследуют?
— Прости, Лора, я знаю, что тебе небезразлично, я знаю, что кроме Дерана, ты — единственная, кто меня оплакивал, но я не могу. Чем больше мои близкие и друзья знают, тем в большей опасности находятся. Просто знай, что теперь меня зовут Кира. Это все, что я могу рассказать. До лучших времен. Не надеясь на возвращение, говорю тебе 'прощай'. Прощай, живи счастливо и спокойно. Теперь твоему счастью ничего не грозит, потому что мне не до вас. — Бросила девушка через плечо и устремилась в сторону парка быстрым шагом.
Сегодня дома мне делать было абсолютно нечего. Каждый из домашних был занят собственными делами, а кто и самоуничтожением. В замке было всем не до меня. Поэтому я приняла решение облегчить боль единственного друга, который оставался в шаговой доступности, и направилась к пещере, теперь уже официально принадлежавшей Дерану. Отыскала я его на его привычном месте — на раскладушке возле окна. Идентификационная система сканирования не работала, и все двери оказались открыты, позволив мне беспрепятственно войти внутрь. Постель Андреа была заправлена и, медленно и верно, покрывалась тонким слоем пыли. На раздавленного ужасными жизненными обстоятельствами волка было невозможно взглянуть без боли. Он лежал, положив лапу на заостренную морду, прикрывая ей глаза, а по черному сухому носу стекали маленькие капли слез.
— Деран… — Я осторожно присела рядом с ним, не зная, как начать разговор. Волк даже не пошевелился, нервно тряхнув лапой и задев ей за ухо. Через пару мучительных минут молчания, он, наконец, произнес надтреснутым хриплым голосом.
— Уйди. Оставь меня. Мне больно, пойми. Тебя никто не трогал, когда ты почти что потеряла близкого человека. Не трогай же и ты меня.
— Я пришла сюда как раз поэтому. Я хочу вернуть тебе надежду, избавить от боли, потому что как бы там ни было, борьба видов и все прочее с этим связанное, но мы — все-таки друзья. Мне нужно кое-что тебе сказать. И это касается Андреа.
— Ее уже ничто не касается и не коснется впредь. Я видел, как ее убивали. Это было ужасно. Я хотел напасть на этих наемников, но она мне не позволила. Андреа частично владела магией и закрыла невидимой стеной выход из пещеры. Я рвался, глядя, как ее убивают, но натыкался на незримую преграду. — В его голосе сквозила только боль и тоска.
— Она спасла тебе жизнь, зная, что сама не может умереть. Если бы ты вступился, те люди просто убили бы тебя. Но… Андреа жива. Знаю, что в это трудно поверить, но я видела ее сегодня. Она просила передать, что любит тебя, но не может сейчас вернуться, пока сбивает со следа убийц-наемников. Она выглядит немного иначе, старше своих лет, и зовут ее теперь Кира, но это она. Это Андреа.
— Мне многие говорили, что ты сумасшедшая и не зря. Ты либо из ума выжила окончательно, либо смеешься мне в глаза над моей болью. Что и говорить. Творения ночи всегда были лживы, омерзительны и издевались над хорошими людьми. Жизнь после смерти? Ты сама хоть слышишь, что говоришь? Андреа считала тебя своей подругой. Андреа, но не я. Пока она была жива, я просто был вынужден терпеть тебя. Вампира, который вырвал сердце моему отцу, разбил о стену голову его жене. Который обескровил мою маленькую сестренку и выбросил ее хрупкое тельце в овраг. И все это было сделано ради того, чтобы вернуть к жизни другую тварь ночи. Не знаю, что в тебе видела моя подруга. Я не считаю и никогда не считал, что ты лучше короля. Ты ему подстать. Два моральных урода, для которых гедонизм находится в центре стола, которые готовы получать чувственные наслаждения друг от друга путем принесения человеческих жертв в невероятном количестве. Моя любимая рассказала бы мне о том, что жива, сама, не посылая вестников, так что хватит издеваться надо мной, дешевая лгунья. Ты сейчас еще жива только потому что была дорога ей, в противном случае, я перегрыз бы тебе горло, пусть и ценой собственной жизни.
Тяжелая когтистая лапа одарила мою щеку смачной пощечиной, оставляя на белой алебастровой коже три кровавых борозды от когтей. Разумеется, в зубах и когтях полукровок не содержалось яда оборотней, поэтому когда-то Андреа и сказала, что среди них двоих с Дераном бояться нужно только ее. Но шрамы… Шрамы теперь останутся надолго, потому что зубы и когти полуоборотней были не менее серебряными, нежели у чистокровных оборотней. Тремя шрамами больше, еще одним другом меньше. Больше Деран не проронил ни звука, а я, тихо всхлипывая от боли и зажимая рукой кровоточившую щеку, что оказалось тщетным занятием, ведь вскоре кровь уже сочилась сквозь пальцы, пулей вылетела из пещеры по направлению к дому, не оборачиваясь и не надеясь увидеть волчье жилище больше никогда в жизни…

***

— Что это, черт тебя дери, такое? — Граф встретил меня у самого выхода из дверей замка, сверкая яростным взглядом, почувствовав кровь на расстоянии и увидев, во что превратилась моя щека. Он схватил меня за плечи и тряханул изо всех сил, сжав мой подбородок в правой руке и резко рванув мою голову налево. — След от когтей оборотня. Где ты умудрилась нарваться? Полагаю, если это сделала не твоя дохлая шавка-подружка, значит, определенно точно ее парень. Я убью его.
— А ты — мастер дедукции. — Злобно прошипела я. — Ты видишь исключительно верхнюю часть айсберга и даже не пытаешься заглянуть под воду. Можешь судить сколько угодно его поведение, но держись, пожалуйста, в стороне от него. Ему больно. Сейчас ему только разборок не хватает. Я долго терпела праздники и ликования в честь моей мертвой подруги, а сейчас меня тошнит уже и от этого дерьма, и от этой напускной ярости из-за того, что меня тронули. Мне напомнить, что шрамы на моей спине до сих пор даже не побелели, не то, что не зажили?
— Я — твой муж, я тобой обладаю и только мне решать, что с тобой будет. — Он резко вывернул мое запястье до хруста. — Спину никто не увидит, а лицо — визитная карточка королевы. Брыкайся, сколько тебе вздумается, но даже твое лицо — моя частная собственность. А я не позволю, чтобы портили мое безнаказанно.
Ярость в его глазах рассыпалась снопами огненных искр, обжигая меня с головы до ног. Я схватила его за руку, придвинула рывком к себе и голосом, исполненным ледяного презрения, произнесла. — Тронешь Дерана, и это будет последняя капля. Никаких извинений, никаких вторых шансов и попыток переиграть, начать сначала. Все будет кончено. Окончательно и бесповоротно. Я прокляну тебя, всеми Богами клянусь и всем, что свято для меня — жизнью твоей.
Он выдыхал мне в лицо тошный, черный и клубящийся запах безумия. Сандаловый аромат парфюма кружил голову, выжигал на моих легких огненные узоры, забивал все поры, лишая дыхания.
— Моя маленькая, сладенькая девочка, с чего ты решила, что можешь указывать мне, что делать? Не обманывай себя. Получив мужа, ты не получила над ним контроль. Я люблю тебя, но не путай это понятие с мягкотелостью и несвойственным мне желанием прогибаться под весом женской воли. Я принимаю решение, что делать, а ты либо подчиняешься, и все у нас с тобой сахарно и прекрасно, либо противишься и вспоминаешь, каковы прикосновения моего серебряного хлыста. — Он с силой отшвырнул меня, и я, как сломанная кукла, подкошенно рухнула к его ногам. — Не забывай о своем месте, любовь моя. К вечеру волк будет мертв. Попробуешь предупредить его — у меня в голове уже есть, как минимум, шесть вариантов из того, что можно с тобой сделать после этого. Но, как знать? Может, что-то из этого тебе и понравится, о, моя патологически зависимая от меня, изнывающая от желания во мраке ночи мрачная сучка. Тайны твоего развратного сердца все, как на ладони. Что бы я ни сделал, ты будешь молить меня о любви, молить укротить томный жар твоего тела, который пронизывает каждую клеточку, каждый нервный отросток. Лора Уилсон, ты ничего в этой жизни не жаждешь кроме меня. Это ущербно и однобоко, но мне это нравится, поэтому я принимаю тебя и умоляющей, и жалкой, и распластанной. Но прекрати строить из себя эмансипированную женщину. Я ненавижу дешевый треп. Прекрати обманывать саму себя. У нас не демократия и не равноправие. Я — монарх. А ты… Ты — лишь моя вещь.
Он резко развернулся на каблуках и вышел вон…
Я поднялась с пола и развернулась в сторону лестницы. Облокотившись на перила, в длинном черном платье в пол с глубоким декольте и с забранными в высокий хвост волосами стояла, прожигая меня морозным взглядом, моя старшая шестнадцатилетняя дочь. Не прошло и трех месяцев, как мои дети стали мне ровесниками. Теперь мы с Анной были наравне, разве что ее телосложение отличалось большей худобой… Мой зловещий двойник. Предания гласят, что единственной целью жизни тени или доппельгангера является довести своего двойника до смерти и сломать ему жизнь. Смыслом своего бытия Анна как раз и сделала цель причинить мне максимальные страдания. Я попробовала пройти мимо нее, но она схватила меня за руку.
— Куда-то торопишься, мама? Ну же, поговори со своей малюткой. Ты столько времени, начиная с самого моего рождения, проводила с отцом, забивая болт на меня и других моих братьев и сестер, что нам всем ужасно не хватает общения с тобой. Правда.
— Отпусти мою руку, Анна. Я — не враг тебе. — Я посмотрела дочери в глаза, пытаясь вложить в этот взгляд все тепло и любовь, которые во мне были. Получалось, конечно, с трудом. Что-то не давало мне испытывать теплые чувства к ней, при всем том, что любила я всех своих детей одинаково. Той же любовью платили и они мне, но эта девушка… Она была исчадием ада. Она была женской версией своего отца с единственной лишь разницей: если он любил меня при всем его сумасшедшем и яростном темпераменте, она — ненавидела. Причин я не знала, но при всем этом инстинкты твердили во весь голос держаться от нее подальше.
Девушка хрипло и грубо рассмеялась мне в глаза в ответ на предложение мира.
— Разумеется, ты — мне не враг. Ты — моя конкурентка. Жаль, что я не могу убить тебя прямо сейчас. Но когда наберусь сил, я сделаю это, можешь не сомневаться. Рукой под ребра… — Анна сдавила рукой мою грудь в алом шелковом платье, продвинувшись ладонью по ней вниз, в область сердца. — Надавить и вырвать сердце.
Она ударила меня кулаком в солнечное сплетение, и воздух точно выбили из моей груди. Я ловила его ртом, задыхаясь, схватив дочь за руку. Что-то привлекло мое внимание. На ее венах виднелись темные длинные полосы, которых я раньше не видела. Что-то мешало им заживать и регенерировать.
— Ты опять заставляешь своего брата резать тебя, конченная ты психопатка! — Я с шумом вдохнула, яростно выворачивая ей запястье до хруста. — Отвали от Влада, прекрати портить моего невинного сына, иначе тебе мало не покажется.
Я в ответ ударила ее под дых и, когда она упала на колени, а волосы перекинулись через ее плечо, я увидела свежие кровавые борозды на шее сзади.
— Что? — Девушка расхохоталась мне в лицо, яростно окидывая меня пренебрежительным взглядом сверху вниз. — Я тебя умоляю, мамочка. Если бы тебе дали больше мозгов от рождения, ты бы, наверняка, поняла, почему раны на теле вампира не заживают. А еще ты бы поняла, что мой брат, маменькин сыночек, который боготворит тебя, жалкий и убогий слизняк. Я все детство верила, что он достойный. Что мы можем играть вместе. Но нет. У меня другой партнер для игр, мамочка. Ну же. Я понимаю, что рожденные людьми в наше время — безоговорочные идиоты. Но ты хотя бы попробуй включить свои мозги и пораскинуть ими, бедная, бедная овечка. Давай сыграем с тобой в ассоциативную игру 'Волки и овцы'. Мужчинам-хищникам нравятся невинные слабенькие овечки, им нравится играть с ними, сдирать с них шкурку иногда. Но знаешь что? Женятся-то они на волчицах, им подобных. А теперь пойми, ты — трепетная жалкая овца, а волчица — я.
Девушка снова психотически рассмеялась.
— Нет. Закрой свою пасть. Ты не посмеешь сказать этого вслух. Владислав выше этого. Даже не смей клеветать на отца. — Я отвернулась от нее, нервно сжав руку в руке. Я не могла ее слышать. Это было выше моего понимания, выше всего, во что я верила.
— Я могу ничего не говорить, но раны на моих венах и на шее от серебряного хлыста из подвала. Ты и сама об этом знаешь. В нашем доме нет больше ничего, чем можно было бы оставить незаживающие шрамы.
— Нет! — Вскрикнула я, развернувшись к ней, вырвав из стены канделябр и швырнув его в девушку. — Заткнись! Заткнись! Ты сама себя покалечила и сейчас нагло лжешь. Ты хочешь сгноить меня. Ты хочешь, чтобы в этом доме никто не был счастлив.
Отбросив от себя подсвечник и отерев кровь с губы, Анна холодно процедила сквозь зубы, снова начиная демонически смеяться на последней фразе. — Конечно, конечно. Да, мамочка, я сама себя покалечила. А еще я сама себя девственности лишила. Вот такие дела.
— Ты не доживешь до того момента, пока решишься убить меня. — В мгновение ока я оказалась рядом с девушкой, и, схватив ее за горло, начала душить. — Я первая убью тебя, неблагодарная дрянь, за клевету в адрес отца. Мы тебе дали жизнь! Смей это уважать!
Один удар каблуком в колено лишил меня равновесия. Нависнув надо мной, моя дочь состроила страдальческую мину, а затем рассмеялась.
— Я принимала душ. Он зашел. Думал, это ты. Честно говоря, когда он понял, что не ты, кажется, даже облегчение испытал. Твой моральный компас давит на него с невыносимой силой. Он не может держать себя в руках, и ему хочется выпустить зверя погулять. А с тобой, в силу любви к тебе, он не может этого позволить. Зато я — незаменимая его отдушина. Я люблю жесткость. Я не рыдаю и не размазываю сопли по щекам после каждого удара или горячего секса. Я не заставляю его чувствовать себя виноватым за то, какой он на самом деле. А в истинном обличии он прекрасен. Он — Демон Ночи, и этим он прав. Не знаю, за какие заслуги ты получила такого мужчину, но я раздавлю тебе позвоночник, чтобы он был моим. Я разрушу и твой брак, и твою жизнь, мамулечка, но отец будет моим. Быть может, во мне по отношению к нему и играет какое-то унаследованное от тебя чувство, но мне плевать. Я всегда добивалась, чего желаю и впредь буду. А желать-то мне уже нечего. Видела бы ты, как он предан и благодарен, когда не нужно сдерживаться, бояться причинить боль. Видела бы ты, как он счастлив, когда я сама прошу бить меня. Он нашел, наконец, достойную. Смирись или умри.
Последние слова Анна произнесла, стоя каблуком на моем позвоночнике. Ударив меня ногой в спину для пущего эффекта, она развернулась на каблуках и направилась по лестнице вверх.
Я глубоко выдохнула и, сомкнув веки, закрыла лицо руками, из последних сил держась, чтобы не разрыдаться. В совершенно отупевшее от горя и безысходности сознание не шла ни одна умная мысль о том, что делать дальше и как жить в этом искареженном безумием доме и мире, в целом. Через пару дней я получила письмо от Киры с известием о том, что Деран мертв. Пока она не подозревала о том, кто виновен в случившемся. Ей было попросту не до этого. Боль снедала ее. Зато знала я. Знала и чувствовала свою вину, ущербность и никчемность. Я полюбила чудовище, убивавшее хороших людей, не гнушавшееся состоять в мерзостной связи со своей дочерью, не гнушавшееся даже пытать собственного ребенка, и, благодаря этой любви, наступила и на свою мораль, и на все, во что верила ранее. Так больше не должно продолжаться. Так больше не могло продолжаться… Нагрянули тяжелые времена для меня. Времена поставить окончательную и бесповоротную точку на болезни, чье имя Его Величество, Граф Владислав Дракула…

***

А через неделю я собралась с силами и мыслями и потребовала развод. Я заранее знала, что отрываю пласт себя, без которого даже дышать не смогу, но это было необходимо сделать. Всем, кто остался дома, было нечего терять, а у меня еще был крохотный шанс сохранить рассудок, потому что, не смотря на все мои ужасные поступки, которые я совершила из-за любви или по причине зашкаливших после обращения эмоций, я никогда не изменяла любимому человеку в нашей же собственной постели, я никогда не избивала любимого человека до шрамов, которые будут заживать несколько лет из-за того, что хлыст был серебряным, я никогда не глумилась над смертью близких моим любимым людей и никогда не убивала ни одного друга любимого человека. И уж подавно, чего я не делала — своими действиями я не доводила людей до гниения и саморазложения сроком в три года, я не прекращала поиски регины, которая, возможно, еще была жива. А самое главное — я не спала с собственным ребенком, при этом нанося ему увечья. Владислав был неисправимым злом. И я знала, на что иду, соглашаясь связать с ним жизнь. Я знала, что будет непросто, но ради любви была готова понять и принять многое. Только вот инцест стал последней каплей… Возможно, я ему тоже опостылела не менее, чем он мне, потому что брак был расторгнут в одну подпись на бумаге за пять минут.
Я уходила в никуда налегке, не взяв с собой абсолютно ничего. Сгущались сумерки. Воздух пах грозой. Небо пронзил разряд молнии, и, постепенно, оно начало затягиваться черным покрывалом. На душе было не менее беспросветно. Мрак снаружи, мрак внутри. А внутри его лежало столько, что, если его вытащить, им можно было обернуть весь земной шар. Замок как-то съежился и начал казаться меньше в размерах, чем был в тот день, когда я только прилетела сюда. И ничего странного в этом даже не было. Просто внезапно он перестал быть домом, и в нем не осталось для меня больше места. На пороге в дверях молчаливо стояли отец и дочь, взявшись за руки. Он не стыдился своих поступков. Король провозглашал инцест в открытую. Одна из моих дочерей, которая осталась в замке, самая младшая из выводка, Каролина, попыталась выбежать за мной и попросить остаться. Девочка плакала. А у меня разрывалось сердце от боли, но я не оборачивалась. Каролина была полным и безоговорочным антиподом Анны. Светловолосый ангел во плоти. Ворониха, дочь своего отца, крепко стиснула плечи Каролины, не позволяя ей убежать за мной.
— Пусть идет, Кар. Туда ей и дорога. Она никогда бы не стала хорошей матерью. — Анна плюнула мне вслед.
Я обернулась назад, окинув последним взглядом замок. На одно мгновение я задержалась взглядом на его лице. Даже после всего, что он натворил, его лицо все также действовало на меня. Опьяняюще, наркотически. Я нервно сглотнула. Нельзя было позволить зависимости и дальше рушить все в моей жизни. С глаз долой, из сердца вон. Я много раз говорила эту фразу, но только сейчас применила ее на деле.
В последний раз я мысленно потянулась к его сознанию, вкладывая все свои чувства в слова.
— Я любила тебя. Безрассудно, больше жизни, ты был моей Вселенной и Богом. У нас могла быть идеальная жизнь. Мы были богаты, имели власть, красоту и вечность впереди. Все миры были у наших ног. Но ты все разрушил. Сейчас я чувствую только скорбь и боль, а я, как мне кажется, заслуживаю большего. Прощай, Владислав. Прощай…
Сухой и надломленный голос произнес лишь одно слово в тот момент, когда я, может быть, все еще хотела простить и все эти грехи, лишь бы услышать раскаяние, лишь бы услышать, что он любит и готов на все, чтобы быть со мной. Да, я была неисправимой дурой. Я хотела забыть все чудовищное, что он сделал, лишь бы знать, что ко мне он относится иначе… Но все, что он произнес, после чего весь мир сжался до единственного слова, было: — Прощай.
Прибавив шаг в никуда, покидая единственное место, ставшее мне домом, я больше не обернулась ни разу…
Сказка снаружи, кошмар внутри. Это было самое верное определение нашим до мозга костей истлевшим отношениям, которые только и умели, что вызывать интоксикацию всего организма… Моего организма. Гроза осветила черный небосвод, и дождь хлынул, как из ведра.

***

Новый старт и новая жизнь. Как Вы полагаете, с чего подобное начинается? Все верно. Я ушла в Васерию и нашла себе крестьянского тридцатилетнего мужа. Этот мужчина знал обо мне, кажется, все, что только смертный может знать о бессмертном. Он влюбился в меня с первого взгляда, прогуливаясь возле леса рядом с пещерой Андреа и Дерана, когда я прибыла в Трансильванию, спустившись со спины монстра, в прекрасном голубом платье. Даже Джордж Ласлоу, мужчина с человеческой памятью, помнил во что я была одета в день прибытия столько лет назад. Мою же память с каждым часом все больше разъедала боль, выжигавшая в груди огромную черную дыру, которую даже частично не заполняло новое замужество. Разумеется, родственники новоиспеченного мужа и не догадывались о сути моей природы по той простой причине, что не знали королеву в лицо. Поэтому я заплетала волосы в косу, носила просторные холщовые крестьянские платья, днем работала в огороде, а по вечерам — в розарии, и не давала ни единого повода усомниться в том, что я — человек. Джордж, в силу своей любви ко мне, то носил мне козью кровь, то поил своей собственной, чтобы я не оголодала настолько, что явила бы при пожилых людях багровые глаза с вертикальными зрачками или клыки, а родителей Ласлоу на старость лет инфаркт не согнул от того, что сын женился на вампирше. Джордж являл собой идеал любой девушки. Он был добрым и отзывчивым парнем, немного полноватым, что абсолютно не портило его, потому что он был невероятно широк в плечах, а телосложением напоминал русского богатыря. На его широком и добродушном лице были глубоко посажены маленькие, но выразительные голубые глаза, а голову его украшала вьющаяся золотая шевелюра. Веснушки на его лице скорее придавали парню озорной красоты, чем портили. В общем и целом, как я и хотела. Ничего общего с Вороном. Никаких напоминаний о короле. Ни-че-го. Свадьба была не слишком громкой. Просто погуляли всем селом с песнями, плясками, водкой и игрой в карты до рассвета. Поцелуй после клятв верности был воистину вымученным. Как Джордж ни пытался нежно коснуться моих губ своими, баррикады стояли настолько прочно, что я даже челюстей не разомкнула. Что уж говорить о соприкосновении языков. Чтобы хоть один мужчина смог поцеловать меня и углубить поцелуй, в мире должна была бы случиться атомная война. Я и не поняла, в какой момент жизни так сломалась, что для меня стала невозможной не только фактическая измена сексом, а и даже измена прикосновением. Тем прикосновением, от которого можешь получить чувственное наслаждение. Гулять с Джорджем по деревне за ручку мне ничто не мешало, но сразу после свадьбы я сказала ему, что если он попробует прикоснуться ко мне в сексуальном отношении, он сгниет через три года. Все еще горевшая по бывшему, я лицемерила как могла. Еще тогда, когда Владислав рассказал, что мой организм обладает сильнейшим иммунитетом против трупных ядов и бактерий, и именно поэтому я не сгнила, как Дизара, он намекнул, что мое тело само по себе является еще и антидотом против подобного заражения. Слишком поздно я узнала, что могла бы спасти жизнь Дизаре, если бы вколола ей свою кровь. Факт того, что сама я — противоядие от гниения после физической близости с вампиром, делал меня самым чистым вампиром в мире. Мой организм мог даже вылечить от болезней человека, но что я могла поделать? Я могла притвориться, что начинаю новую жизнь с новым человеком, но не могла притвориться, что люблю его настолько, чтобы желать. Желание, влечение, томление… Все это привязалось к единственному во всех мирах, и, чем сильнее я его желала, тем меньше обращала внимание на привлекательность других мужчин. Потому что, в конце концов, когда один мужчина медленно и верно становится всем в жизни, остальные обесцениваются до статуса ничтожных пустышек. В результате, я перестала всех представителей сильного пола и вовсе за мужчин считать. Они были просто какими-то нелепыми амебными существами, посланными, чтобы разредить популяцию женщин, как разрежают морковку от лука. И, может быть, он вышел из моей судьбы и перестал ей быть, но это ничего не меняло, потому что глаза, тело, мозг, душу и сердце не обмануть. Они желали того, на чем сейчас стояло табу. И им было плевать, что я устроила это табу. Мои чувства восставали поперек меня все два с половиной месяца, что я жила вместе с Джорджем. Тем временем, мир не мог продолжать существовать без королевы. Владислав вскоре женился, и, самое главное во всем этом, для меня было, что его женой стала не Анна. А на личность новой королевы, если это была не моя дочь, мне было ровным счетом плевать.
Мой супруг же был так добр и нежен со мной, что я не понимала, откуда столько любви в сердце человека может взяться по отношению к монстру, крадущемуся в ночи. Джордж с любовью укрывал меня от солнечного света. Он перестал носить крест на шее, чтобы я случайно не обожглась и перестал пить святую воду, потому что поил меня своей кровью. Лучшего мужчины, действительно, было не сыскать в мире, потому что он безропотно принял, что у нас с ним никогда ничего не будет в интимном плане, не докучал и не лез с этим. Джордж Ласлоу потерял голову, влюбившись безропотно, тотально и на всю жизнь…
Я поправила шаль на плечах и склонила лейку над грядкой. Маленькие помидоры начинали краснеть, морковь вовсю росла вверх и распушалась, а вредителей с картофеля, который, как мы планировали, прокормит нас холодной зимой, я сняла еще с утра.
— Не устала? — Улыбнулся Джордж, задумчиво хрустя морковкой, и устремил взгляд к северу. — Думаю, сегодня будет дождь.
Я закатила глаза. — Почему всем кажется, что я — белоручка? Будучи человеком и живя с родителями, я занималась хозяйством в свободное от учебы время. Меня не так-то просто утомить, дурень, я — вампир.
— О, ишь… — Я уже привыкла к тому, что 'ишь' было у Джорджа словом-паразитом, каждый раз, когда он чему-то был крайне удивлен, но не хотел этого показывать. — Ты умная. Похоже, что школу закончила. — Восхищенно с придыханием выпалил он.
— Еще и Институт, да кому это теперь нужно. — Фыркнула я.
— Даже интересно, что такое этот ваш и-и-институт. — Еле выговорил Джордж. — У нас таких нет, только школы. А насчет вампиров, ты это потише. Вон, родители не спят. Из окошка смотрят.
— Боишься того, что твоя жена — кровососущее порождение ночи? — Я намеренно громко это выпалила, впервые за долгое время, рассмеявшись. Ничего критичного не произойдет. На худой конец, внушу семье Ласлоу все забыть, и дело с концами.
— Э-эй! — Он подскочил вплотную, зажал мне ладонью рот, а потом еще более приблизился, собираясь поцеловать.
— Джордж… — Я быстро выскользнула из объятий крестьянина. — Табу. Вето. Нельзя.
Я коснулась пальцем его губы и по-сестрински улыбнулась весело и открыто. Я относилась к Ласлоу, как к младшему брату, которого у меня никогда не было. Вот вроде и легко с человеком, а чем-то большим в то же время, с самого начала знаешь об этом, он не станет никогда.
— Табу же вродь как на сопостельные дела. Почему я не могу поцеловать жену? Я же от этого не умру. — Обиделся простодушный Ласлоу. — Ты такая красивая и такая ядовитая и недоступная.
— Поцелуй разжигает желание. А нам этого не надо. — Я подняла с земли веревку, в душе кляня себя за вранье и поиск лазеек. Хотя, то скорее вещало мое неугомонное внутреннее 'я'. Подсознание же генерировало в мозгу лазейки избегания близких контактов одну за другой со скоростью света. — Ты сказал, что будет дождь, а куст алых роз остался неподвязанным. Наведаюсь-ка я в розарий днем…
Нежно овив зацветающий куст алых роз, я сдавила сильнее, привязывая веревку к частоколу. И сама едва не задохнулась. Пока я обходила его со всех сторон, заманивая в сети, я поранила палец до крови и тонкая, но пронзительная боль напомнила мне о таких же острых, как укол колючкой, укусах. Танго у куста в розарии… Я затягивала веревку, привязывала туже, и это словно мое горло оказывалось в плену ремня короля проклятых и его рук. Распускавшиеся бутоны алых роз… Алая роза — символ девы, призванной уничтожить этот мир, своим присутствием обозначив воцарение Ночи. Ассоциативное мышление было моей погибелью. Оно вызывало в памяти все, что было, постоянно вскрывая старые раны, как сейчас. Воспоминания разъедали сознание. Тяжело дыша, я оперлась спиной на частокол. Милый, милый… Губы сами хрипели его имя, пока руки, сначала терзая шею, потом сжимая грудь, в конце концов не сползли под грубое платье в исподнее. Еще до начала визуальных явлений, только вспомнив его имя, я уже была насквозь взмокшей. А потом визуализация хлынула в голову, сдавливая череп. Жар окатил с головы до ног, и я коснулась пальцами незанятой руки виска. Затем, тяжело дыша, я прислонилась лбом к частоколу. Меня выгнал. Спит с другой. С другими… За что я вся по нему. Господи… Я даже изменить не могу. Я мастурбирую в розарии на мысли о шее его, о серьге в его ухе, о цыганском проклятом остроносом профиле, о шрамике над верхней губой, о сильных плечах и руках. Жар и бред сотен тысяч ночей. Спускаясь по его телу мысленно все ниже и ниже, я взорвалась огненными волнами. Дернувшись несколько раз всем телом в такт руке, я замерла, стирая свободной рукой слезы и все еще сжимая себя внутри другой рукой с хрипами в полукрике. Владислав. Владислав… Эти розы помнят симфонию этого дурмана… Песню имени его… Владислав… Влади… Зачем ты отпустил меня?.. Ради чего свою сломанную игрушку выбросил на помойку?.. Разве не знал, что включить ее в жизнь могут лишь твои руки?..
— Слабачка. — Выдохнуло внутреннее 'я'. — Посмотри, во что ты превратилась. Это так низко уходить в розарий и кончать от мыслей о своем дерьмобоге, имея мужа! Какая же ты тряпка. Ушла телом, мозгами осталась. Даже он бы смеялся сейчас над тобой и был бы прав. Он бы сейчас только пальчиком поманил, и ты бы тут же влезла на него, не раздумывая, даже если бы он отымел десять твоих дочек перед этим у тебя на глазах. Вот и задумайся над тем, какая ты идиотка. На мыслях 'сосать у короля' все мысли заканчиваются вообще. Отстойно тобой быть, да при другом человеке не жить мне. Лучше бы свое неудовлетворение с Джорджем загасила. Хотя бы вылечила парня собой. У него куча болезней, у бедного.
— Вот хочешь мы с Лорой тебе раскручивающийся фак покажем? — Рассмеялось подсознание голосом Владислава. — Не знаешь, что это, хоть увидишь. Не забывай, что твои речи к черту идут. Мысленно хозяйка со мной. Со своим подсознанием.
— Мысленно хозяйка идет домой. — Грубо оборвала я внутренних дуэлянтов, пока они не приступили стреляться. — И физически тоже…
Я вошла домой и села на грубо сколоченную лежанку, задумавшись. Два месяца я не посещала логово разврата, не видела бывшего и детей, и радовало уже хотя бы то, что первый срыв случился только сегодня. Все как-то резко вышло из-под контроля. Ну, то есть, мои желания вышли. С одной стороны, это было отвратительно, с другой, если никто не видел… В конце концов, тряпкой я была бы, если бы пошла к нему умолять вернуть меня, но если мне хватило одной короткой ласки в розарии, чтобы успокоить душу в огне, быть может, я не такая уж и зависимая от него. Небо сегодня было, на редкость, звездным. Я переоделась в белое льняное платье с открытыми руками, шеей и широким вырезом на груди, а полурастрепанная коса скользнула по плечу назад. Через несколько мгновений в комнату вошел Джордж, также в белых льняных штанах и рубашке. Не так быстро, как я привыкла, но вскоре он наклонился к моему уху, поцеловав в мочку.
— Сдавайся. — Шептало с шипением внутреннее 'я'. — Теплый, живой человечек. Ты даже не представляешь, насколько хорошо и приятно будет…
Я слышала тахикардичное сердцебиение крестьянина. Я слышала его учащенный пульс. А еще я слышала матерившийся голос моего подсознания, метавшегося, словно зверь по клетке.
— Отталкивай сейчас же! Твою мать! Убью!
Нервно облизав свои пухлые губы, Джордж присел на кровать сзади меня, положив руку мне на колено, слегка приподняв подол моего платья. Ни-че-го. Полная пустота. Человеческое тело устроено просто. Оно реагирует на любое прикосновение возбуждением. Мое, вампирское, по уровню взведенности тянуло сейчас на минус зеро. Видимо, эмоциональный фактор не менее важен в занятии любовью. Рука Джорджа медленно, но верно поднималась от колена по внутренней стороне бедра вверх, второй он уже тискал мою грудь, а единственное, что сейчас чувствовала сломанная прежним хозяином игрушка, было отвращение. Я резко скинула его руки с себя, раздраженно выпалив.
— Джордж, я уже все объясняла. Давай ты не будешь бараном у новых ворот. Хватит меня трогать.
— Я знаю, что мы не можем. Но прикасаться я могу. Не забирай у меня этого. — На этих словах последовал поцелуй в шею. — Лора, ты — моя жена.
— Да убери ты от меня свои руки! — Я вскочила с кровати, оскалившись. Комната вместе с Джорджем постепенно покрывалась лиловыми оттенками. — С первого раза я выражалась смутно или что?
— Успокойся. Успокойся, милая, не надо нервничать. Это было всего лишь прикосновение.
— Не нервничай? Успокойся? Всего лишь прикосновение? — Я рассмеялась громко и дико. — Ты у меня сам сейчас успокоишься навеки, поганый извращенец… Придите!
Я взмахнула в воздухе руками. Поначалу ничего не происходило, а потом послышался тихий и неясный гул, шум крыльев. А потом стекла окна комнатушки вдребезги разбила целая стая летучих мышей. Объективно, Джордж ничего со мной не сделал и не заслужил никоим образом наказание. Но так я была устроена. А в тот момент бешенство и вовсе накрыло меня с головой.
Маленькие осклабленные темные создания вцепились моему мужу в лицо и трепали до тех пор, пока я не дала им знак остановиться. В то время, как Джордж оплакивал ссадины на своем лице, я сбежала обратно в розарий. Упав под куст роз, я дала волю слезам, разрыдавшись на голоса, как ребенок. Изуродованная кукла Его Величества. Я ненавидела саму себя. Ненавидела то, что он вылепил из меня. Ненавидела, что не позволяю другим касаться себя, потому что душа моя больна. Ненавидела боль…
Моя рука услужливо нащупала веревку, которой я только днем подвязывала розы и, дернув за нее, распустила ветки, ударившие меня по лицу шипами до крови, что успокоило меня, как глоток свежего воздуха в иссохшиеся легкие. Как и обещал Джордж, к вечеру хлынул дождь. Да не просто хлынул, а за пару минут вымочил меня до нитки. Я одна. Я здесь совсем одна. И дождь. Никого, кто мог бы понять, умирающую в путах созависимости душу. Для нормальных людей сие есть омерзительная патология. Никто не услышит, никто не поймет. Ненавижу боль…
В ушах зазвучали пророческие слова, некогда произнесенные Дизарой.
'…Если он еще не бил Вас, значит, Вы еще не до конца его знаете. Рано или поздно он поднимет на Вас руку. И Вас жаль даже больше. Потому что, когда шрамы зарубцуются, Вы захотите еще. И еще. Он приучит Вас к боли и свяжет ее со своим присутствием, и Вы сойдете с ума, умоляя его о причинении большей боли, чтобы чувствовать его ближе. И ближе. И ближе. И процесс деградации и падения будет вечным… Он приучит Вас к боли и свяжет ее со своим присутствием, и Вы сойдете с ума, умоляя его о причинении большей боли, чтобы чувствовать его ближе. И ближе.'
— Я ненавижу боль, ненавижу. — В слезах шептала я, трясущимися руками делая из веревки петлю. — Мне все это глубоко противно.
Мгновение, и веревка уже опутала шею. Осталось только затягивать. — Я выше этого. Я не зависима. Я здорова.
Резкий рывок затянул петлю так сильно, что глаза начало вытаращивать из орбит. Я беспомощно хватала ртом воздух… Я тосковала так, что дай Бог ему быть так любимым другой. Я была голодна. Ничто не насыщало меня, не приносило желанный покой. Господи, молю, верни мне его… Только его кровь и сперма могли меня насытить… Голова взрывалась снопами искр от раздирающих ее голосов. Я сжала виски и вскрикнула…
'Он приучит Вас к боли и свяжет ее со своим присутствием, и Вы сойдете с ума, умоляя его о причинении большей боли, чтобы чувствовать его ближе. И ближе.'
Слова звучали и гремели в голове, прокручиваясь без конца и края, словно надоедливую пластинку заклинило.
— Вернись ко мне. Верни меня. Я ненавижу боль. Я ненавижу жизнь. Я без тебя не умею… — Ослабив петлю и сделав пару вдохов, резким рывком я снова затянула узел. Алчно не вынося боль, хоть я и достаточно беспроблемно ее переносила, я причиняла ее себе намеренно сейчас сотни раз. Чтобы забыться на короткий миг, вспомнить минуты, когда все было хорошо. Вспомнить, как удавливали любимые руки, и ничего в жизни больше не было нужно. Ни статусы в обществе, ни богатство, ни даже воздух, а только этот отвратительный обычным людям доминантно-сабмиссивный паразитизм хищника и жертвы…
Вернулась я домой насквозь промокшей, отбросив веревку в угол, с лиловыми следами на шее, не успевшими регенерировать. С волос моих стекала вода. Я бросила безразличный взгляд на Джорджа, промывавшего царапины на лице водкой, и прошла к лежанке.
— Я ведь, знаешь, сходил с ума с первого дня, как ты появилась здесь. Ты приехала сюда с ним, ты была еще человеком, а уже стала звездой моей путеводной. Я не женился. Я отверг всех женщин. И вот, счастье, наконец, улыбнулось мне. Я получил жену, которую хотел. По крайней мере, я так думал. Сейчас я вижу правду. Тебя нет у меня ни физически, ни духовно тем более. Никакого толку, что ты здесь есть, если к тебе не прикоснуться. А я — парень, и у меня есть желания. И права за много лет безответной любви.
— Ошибка. — Я покачала головой, скрестив ноги по-турецки под собой.
— Что? — Он резко обернулся в мою сторону.
— Ты — моя гребаная ошибка, потому что других альтернатив мне не дали. И прав у тебя никаких, Ласлоу. А что касается безответной любви, почувствуй всю ее мощь на своей шкуре, пока я мщу всему миру через тебя. Меня выгнали из дома, лишили детей. Любимый мужчина, которому я отдала тело, душу и жизнь. Как бы ты там ни говорил, что любишь меня, ты и близко подобного не испытывал, так что довольно пустого трепа. Не надо сравнивать пять минут томлений, когда подрочить хочется, а 'Плейбоя' нет рядом, с моими чувствами. Ты проиграешь. В любом случае.
Слава Богу, он оказался умнее и спрашивать, что такое 'Плейбой' не стал. Я все равно была не в настроении объяснять фишечки нашего мира убогим Трансильванским провинциалам…
Оставшееся время я наслаждалась работой в огороде и розарии. С Джорджем мы больше не разговаривали, тем не менее, я исправно готовила и накрывала на стол в гнетущем молчании. Его родители не могли не восхищаться мной, ведь я исполняла столько дел одновременно и все успевала…
В периоды бурь и ураганов, мы с Джорджем бежали под дождем босиком, спеша накрыть посевы, чтобы их не сломало ветром и не смыло ливневыми потоками. Все это на мгновения возвращало меня к прежней человеческой жизни, заставляло чувствовать себя более живой в мире без крови, богатства и разврата на шелковых простынях. С этим мужем мне не нужно было убивать. У нас было все, что необходимо любой молодой паре. Все это было почти что прекрасно, но рана в груди не заросла, и двигаться дальше меня ничто не мотивировало. Мы жили тихо, мирно… И мертво. Без любви и чувств. А для меня такая жизнь была аду сродни. Вскоре по ночам все чаще начали изводить кошмары, а огненная лихорадка свивала все мое тело, порождая невыносимые мучения. Очнувшись, я узнавала от Джорджа, что бредила всю ночь напролет, выкрикивая его имя. С каждым днем мне становилось все хуже. Я уже была готова ползти в замок на коленях, умоляя меня вернуть, как однажды… Одной прекрасной ночью… Произошло то, чего никто никак не ожидал…

@темы: Трансильвания: Воцарение Ночи 2016

13:16 

Глава 12 - Маленькие смерти большого мира и очищение от греха

Ветром коснуться б румянца ланит, Уст целовать твоих пьяный фарфор, Море в груди моей буйной шумит, Волны уносят мой дух на Босфор.
ГЛАВА 12 — МАЛЕНЬКИЕ СМЕРТИ БОЛЬШОГО МИРА И ОЧИЩЕНИЕ ОТ ГРЕХА

Будет трава остра,
Также, как боль моя,
Лишь твоего костра
Больше не вспомню я.

Сначала отказал слух, затем зрение, и, на скорости, я влетела в ворота всем телом. Удар был оглушающим и даже сопровождался каким-то треском. Игнорируя боль и черные круги перед глазами, я снова рванулась через ворота мимо понурых и серолицых стражников, которые и в крестьянской робе узнали меня, даже не пытаясь остановить. Потеряв титул королевы, я не лишилась, однако, авторитета.
Путь вверх по лестнице до шестнадцатого этажа я проделала в обличии бестии, а затем опустилась на пол, приняв человеческую форму. Вся дорога длилась не дольше нескольких секунд. Мне же казалось, что миновала целая вечность, прежде чем я толкнула дверь в свою бывшую спальню. Спиной ко мне возле кровати сидела брюнетка с завитыми в кольца волосами, собранными в хвост, в тонком черном блистающем платье. Анна… Рядом с ней терлось существо непонятного пола и происхождения. По всей видимости, новая королева. Осмотр находившихся в комнате занял тоже не более нескольких секунд, и, уже сделав шаг внутрь, я почувствовала, как меня намертво схватили сзади за руки, оттаскивая от порога. Селена… Тем временем, две девушки в комнате услышали наше присутствие и разошлись в стороны, являя нашему взору кровать и мертвое тело короля на ней, в рваной залитой кровью одежде, с исполосованными шрамами лицом и шеей.
Глаза его были закрыты, чтобы больше никогда не видеть бренный белый свет, а горделивый профиль упокоившегося и выражение лица остались все такими же холодными и надменными по отношению к миру.
Анна смотрела на меня высокомерно, с плохо скрываемым презрением. Глаза ее были покрасневшими и воспаленными от слез… Вторая просто чувствовала себя не в своей тарелке, но особой скорби не испытывала. Одного взгляда на мертвое тело любимого хватило, чтобы сойти с ума и выйти из-под контроля. Я рвалась из рук Селены, как бешеный зверь, пытаясь изогнуться и ударить ее когтями.
— Пусти!!! Пусти меня, Селена!!! СЕЙЧАС ЖЕ!!! ВЛАДИСЛАВ… ВЛАДИСЛАВ. Н-Е-Е-Е-Е-Т!!! — Я истерически верещала, срывая глотку, извиваясь и мечась, как раненый зверь в крепких руках наставницы. Кровавая пена выступила на губах, а тело начали сотрясать конвульсии и судороги. — Милый… Милый. Пусти, пусти меня! Он не… Он не умер. Я должна быть с ним! Пусти. Убью…
Я дрожала всем телом, слезы стекали по щекам и лились потоками уже по шее и груди. — Пусти же. Пусти меня, умоляю, умоля-я-я-ю…
Я осела на пол, тщетно пытаясь вырваться, крича так, что барабанные перепонки лопались, и стекла в окнах угрожающе звенели, так и норовя вылететь из ставней и обрушиться дождем из осколков на землю. Крик шел из глубин груди, где некто стягивал нити внутри меня с такой силой, что клубок в солнечном сплетении мешал просто так заткнуться.
— Роберт! Роберт, быстрее! Я ее не удержу! Выносите тело или она сейчас рехнется! Ей нельзя на это смотреть.
Бледный дворецкий в мгновение ока оказался рядом с нами вместе с Амбердо Андерсеном. Завернув в покрывало тело моего бывшего мужа, они понесли его прочь из комнаты. Я выгнулась всем телом в сторону безжизненного, выносимого слугой и доктором свертка, крича уже охрипшим и осипшим голосом. — Дай. Дай мне к нему прикоснуться. Пожалуйста. Селена. Последний раз. Один только раз. Последний разочек… Господи… Господи, за что?.. Он не умер… Не умер… Я три дня назад с ним разговаривала. Это все ложь. Ложь. Вы это все подстроили. Влади… Вернись ко мне. Ты здесь. Я знаю. Ты не ушел. Это все выдумки. Хватит меня обманывать. Он… Он не… Он не умер… Господи… Господи… Господи… Верни его. Или убей меня. Я не могу, не могу, не… Пожа-луй-ст-а-а-а. Владислав… Любимый… Нет… Нет… Не-е-е-е-е-е-е-е-ет…
Мой голос почти шелестел, бормоча уже далее несвязный бред. Только когда тело вынесли, Селена позволила себе отпустить меня, и я легла прямо посреди пола, остужая кипевшую голову о холодный коридорный паркет, сдавив затылок руками.
— Почему… Почему ты не дала мне попрощаться?.. Почему не дала поцеловать его напоследок? Почему?.. — Жалостно проскулила я из последних еще оставшихся во мне сил. Лежавший на венах и начавший гореть еще за полчаса до прогулки кулон, подаренный им в самое черное Рождество моей жизни, остывал. Он исполнил свою функцию предупреждения… А больше короля не было на этом свете. Не было и связи его с этой ставшей никчемной металлической хреновиной.
— Маленькая… — Селена села рядом, опуская руку мне на затылок. — Его пытали. Несколько часов, прежде чем он умер. Серебром, волчьим ядом, святой водой… На его теле не осталось живого места. Кожа сходила пластами, руки и ноги сплошь в кровавых язвах и нарывах, в струпьях. Позвоночник был сломан и раздроблен. Тебе нельзя это видеть…
— Плевать, что и как. Я всего лишь хотела попрощаться. Я хотела коснуться… В последний раз… Пусть он изломан, пусть в ранах… Это ничего. Это ужасно, но это не оттолкнуло бы меня от его тела. Я люблю его, Сел, пойми… Я просто хочу попрощаться. Коснуться губами каждой раны, каждого шрама, исцелить их слезами. Господи… Владислав… Владислав… Счастье мое… Господи… Убей меня, возьми мою жизнь, Боже, но не забирай мою любовь!.. Не отдавай его красоту тлену и гниению, Господи. Верни его, Господи. Он не должен умирать. Я должна… Как же так… Я не могу… Не могу без души моей жить. Не могу жить без жизни моей. И без сердца моего не могу… Он везде, Господи, я молила его отпустить меня, но он влез мне под кожу одним случайным взглядом в мою сторону… Господи, дай мне уйти… Возьми душу грешную рабы твоей. Избавь меня от этого… Господи…
Упрямо встав на колени, я подползла к краю кровати в комнате, приподнявшись и обхватив руками железный вензель. Боль скрутила меня в три погибели, и, не отдавая себе отчета в том, что делаю, я ударилась виском о выступающую каменную розу. Кровь потекла вниз по голове, и, сочтя это успокаивающим, я ударилась второй раз. А затем третий, не забывая при этом утробно кричать и надрывно рыдать во все горло.
Оказавшись рядом в мгновение ока, Селена крепко сжала мои ледяные руки в своих. Кровь струилась по моей голове с шипением, затекая мне в глаза. Все вокруг было в крови. Даже мир затягивался алым, как кровь. — Малышка, прекрати себя калечить. Болью горе не омыть.
Селена голосом и интонацией опытного психолога шептала мне на ухо, как ей казалось, ободряющие слова. Но таковых в мире не существовало просто напросто. Мой король… Любовь всей моей жизни, в выборе которой я не колебалась ни минуты, желая, чтобы мы с ним никогда не заканчивались. Боль моя… А боли он мне причинил, как физической, так и душевной столько, сколько ни один человек за десять жизней бы не смог. И вот… Его безжизненное тело скоро обратится в прах. Прахом стала я сама, проклиная жизнь. Надо было разорвать и слить в утиль этот глупый фарс новой жизни. Если бы только я ушла с ним три дня назад, я бы не позволила этому случиться… В произошедшем была лишь моя вина. Меня одной.
— Не омыть, а я попытаюсь. Оставь меня. Все оставьте.
— Явилась, змея… — Черные тени на глазах Анны превратились в черные ореолы под глазами от слез. Слезы даже размывали ее алую помаду. Дочь склонилась надо мной, выдыхая мне прямо в макушку. При этом глаза мужа взирали на меня с ее лица с ненавистью и презрением. — Он ждал тебя, а ты не вернулась. Он так желал, чтобы ты была рядом, что ночами в агонии хрипел твое имя, молил свою бабочку расправить над ним крылья. Но нелепая жизнь с нелепым мужем стала для тебя внезапно выше всех твоих обязательств. Выше твоей настоящей семьи. И теперь ты доказала, что и как жене тебе также грош цена; не более, чем матери. Теперь она роняет крокодиловы слезки, бедняжка. Я нашла отца, тупая ты челядь. Твоя подружка, с которой ты якшалась, предавая весь род наш, заимев в друзьях оборотней, волокла его в лес, наигравшись своими орудиями пыток, чтобы бросить на съедение волкам, воронам и прочим падальщикам. Я не позволила ей этого сделать практически ценой жизни. Мы дрались с ней не на жизнь, а на смерть. А когда папа умирал от воздействия отравы, я держала его за руку. Я, а не ты. Яд оборотня затуманил его сознание, поражая клетки мозга. Он не видел незначительной разницы в цвете глаз. Он цеплялся за меня, думая, что это ты, называя твоим именем. Я даже не переубеждала, потому что пытки, оные папа вынес в руках этой суки, которую ты должна была убить в первую же встречу, вместо того, чтобы разговаривать с ней, длились несколько часов. Эта тварь даже на нем одежды не оставила, чтобы резать мясо по-живому беспрепятственно, а он ни разу не вскрикнул. Вынес мучения и унижения стоически, глядя ей в глаза. А ей мало было пыток физических. Она загибала и морально, убеждая его в том, что он — неизлечимая тварь, настолько, что даже любовь всей жизни предпочла ему другого. Лучше бы ты умерла вместо отца. Тогда никому бы не было больно. Надо быть рядом с близкими и любимыми в жизни. А не ныть, что теряешь их, после смерти. Хоть бы смерть отца так уничтожила тебя, чтобы ты истлела и сгнила заживо.
Голос мой звучал глухо и безжизненно. — Ты права, Анна. Лучше бы я умерла…
Я не хотела с ней спорить. Я чувствовала лишь свою вину и правоту слов своего ребенка. Ей было больно. Она хотела найти виновного, которому можно мстить, потому что, как бы тошно мне ни было это признать, любила моя дочь отца хоть и не совсем дочерней и сумасбродной, но сильной любовью. Что же насчет меня… Я все испортила и уничтожила. И гореть мне синим пламенем… Что я наделала, что?..
Все вышли… Селена, Анна и новая королева. Мой мир погрузился в тишину. Все еще не отходя от кровати, я коснулась кончиками пальцев шелковых простыней. Когда-то он спал здесь. Когда-то я умирала от страсти в его объятиях. Тоже здесь. Теперь же здесь недавно лежал его окровавленный труп, и белый шелк насквозь пропитался кровью. Любимой кровью. Я касалась губами простыней, чувствуя, как кислота боли внутри разжижает все внутренние органы, превращая их в кашицу. За все мои семнадцать лет я не чувствовала ничего ужаснее. Утрата — болезненно-горькое мрачное чувство, и я никому не желала потерять свой центр мироздания. Со мной поступили жестоко. Я была рыбой, а он — моим океаном. И сейчас меня взяли и выкинули на сушу, милостиво не прикончив. И это медленная агония. Когда задыхаешься, и воздуха не остается в легких. Ничего не остается…
Я с трепетом касалась окровавленной простыни перстами, затем что-то осенило меня. Я встала на ноги, сходила на маленькую кухонку шестнадцатого этажа и взяла из тумбочки остро заточенный нож. Затем, уже в своей комнате, кинув его на кровать, открыла гардероб и вытащила оттуда его любимую черную шелковую рубашку. Крепко прижав ее к груди, к своему грубому крестьянскому серому платью, я прилегла на кровать, сворачиваясь калачиком. Вдыхая запах его кожи, касаясь губами воротничка, я тихо прошептала. — Вот мы и остались двое на этом свете. Я и ты. А он больше не вернется к нам… Не вернется никогда.
Слезы снова взяли верх надо мной. Мне не дали с ним попрощаться. Что я теперь могу? Только разговаривать с его рубашкой. А вот и он сам сидит рядом и кладет свою ладонь мне на разгоряченный лоб. Я перехватываю эту руку, губами касаясь перстня с символом Ордена Дракона, затем головой. Я не отпускаю ее.
— Бабочка, прекрати себя убивать. Меня здесь нет, Лорели. Ты опять с головой уходишь в видения.
— Не говори так. Для влюбленных все реально. И жизнь после смерти, и перерождение. Иди сюда. — Я обвила руками шею черного ангела, спрятав лицо у него на груди. Даже мое внутреннее 'я' заткнулось и рыдало в тряпочку вместе со мной, прекратив костерить моего мужчину, на чем свет стоит и обвинять во всех бедах на планете. Подсознание завывало в голос в тон внутреннему 'я'.
— Я когда-то сравнивала незримые вериги твоей власти надо мной с паутиной, в липкие сети которой попав, я не могла пошевелиться… Как ничтожная мушка в плену паука. Знаешь, что теперь с этим стало?.. — Я слегка коснулась его шеи губами, гладя рукой по затылку. — Теперь липкие сети паутины затвердели и превратились в тонкие острые лезвия. Если раньше я металась в них и просто увязала все глубже и глубже, опутывалась ими, словно коконом, теперь… Теперь я мечусь и режу свое тело, наталкиваясь на них. Они острые, они причиняют такую боль, что незримо я уже истекаю кровью. У меня нет сил больше в них барахтаться, но в какую сторону бы я ни дернулась, там оказывается все новое и новое лезвие. И я получаю все новые и новые порезы. Мне душно от этой боли, ее ничего не гасит. Выхода из острых пут нет. Я вырвусь из них, только умерев. Дай мне руку, ангел мой. Сегодня еще есть. А завтра не будет существовать. Я знаю, как покончить со своим бессмертным существованием и разделить ад на двоих. Я приду к тебе, и мы снова будем вместе. Я больше никуда от тебя не денусь. И это будет длиться вечно…
Я с любовью положила рубашку рядом с собой. Владислав исчез также быстро и легко, как и появился. Мое воображение играло со мной, не справляясь с болью…
Ты ушел и оставил меня в этом мире одну, никому не нужную. Смотри теперь, что я с этим сделаю. Я задрала рукав платья, взяла в руки нож и полоснула по вене, вскрывая ее. Открыв рот и глубоко дыша от нестерпимой боли, я смотрела, как полумертвая кровь змеилась по бледной, как мел, коже. Рана быстро регенерировала, и теперь только кровь на запястье и ниже напоминала о том, что я сделала. Меня раздражало, что повреждение затянулось. Первый раз в жизни я восставала против своего сильного вампирского организма. Взять Вселенную, раскрутить вокруг ее оси и зашвырнуть в бездну вместе со своим никчемным бренным телом. Вот единственное, чего я сейчас желала. Не светить двум Солнцам над одной планетой. Не ужиться второй любви в моем сердце. Кроме него ничего нет… И не будет. Уже не будет. Мир восставал передо мной во всей его уродливости. Моя любовь мертва. Я выдохнула, закрыла глаза и полоснула снова, заводя лезвие все глубже в руку, под кожу. Я кромсала себя беспорядочно, и, только на короткое время, пока рана не успевала затянуться, а моя кровь стекала на его любимую рубашку, только так я чувствовала, что мы вместе, что я приближаюсь к желанному мной завершению этой гиблой болотной жизни. Но, когда регенерация снова брала свое, меня накрывал новый приступ панической истерики, сдавливавший мне виски, бросавший в жар, а потом в лед мое полумертвое от боли тело. Я опустилась на кровать, пряча лицо в подушки, закрыв глаза и тяжело дыша, стеная беспрестанно его имя, когда все рукава моего платья пропитались кровью насквозь, а руки уже изнывали от боли. Повреждения затягивались, но хотя бы боль оставалась со мной. Претерпеть боль физическую ничего не значило в сравнении с невозможностью справиться с душевной. Но вскрытие вен было лишь отвлечением. Бесполезным занятием. Мне нужен был яд оборотня, чтобы со всем покончить. И я его достану… Только отдам должное мужу, похоронив. А затем меня не станет. Не станет окончательно и навсегда. Сегодня еще есть, а завтра не будет существовать… Завтра никогда не наступит… И в этом был мой единственный покой и успокоение. Симфония Грига о пещере горного короля, наконец, семимильными дошла до финального акта. Ужасающий хор, взрывавшийся на последних нотах ярым безумием, кружил меня в Средневековом вальсе Чумы, Чахотки и Смерти. Маска Чумы была черной, на Чахотке был накинут алый балахон, а Смерть носила белый саван. Они почти получили меня. Они получат меня завтра, на рассвете…

***

Черное закрытое платье из крепа в пол, сурово затянутое лентами корсета. Черная шляпа с сеткой-вуалью, опущенной на лицо. Так лучше. Красные зареванные глаза и опухшие от слез щеки не регенерируют, как раны и, по крайней мере, их не будет видно. Последний взгляд на отражение в зеркале. Все последнее. Каждое свое действие я отсчитывала, как последнее. Последний раз сняла грубую крестьянскую робу и зашвырнула ее в угол комнаты с омерзением, потому что именно новая жизнь стала причиной всех бед. Последний раз надела траурное черное платье из крепа. Последний раз посмотрела на себя в зеркало. Новое утро не наступит. Все было последним. А тело супруга мне даже не позволили омыть. Роберт и остальные, вероятно, боялись, что я окончательно двинусь. Я горько и иронично усмехнулась. Куда уж больше… Никто этим тоже не озаботился. Уложили, как и было после многочасовых пыток…
В скорбной процессии нас было двадцать восемь. Я, оставшиеся в замке дети и Селена. Амбердо Андерсен, Роберт и еще двое слуг несли богатый черный бархатный гроб с бахромой и золотой вышивкой символа Ордена Дракона на крышке. Хоронили в закрытом гробу. Даже здесь мне не дали сказать 'прощай' последний раз… Новая королева попыталась возразить что-то вроде того, что гардероб теперь принадлежит ей, и, дескать, я не имею права надеть на похороны бывшего мужа свое собственное платье. Тявкала она долго и пронзительно, как назойливая болонка, пока не осточертела мне настолько, что я просто отшвырнула ее с дороги, милостиво и услужливо спустив с лестницы. Вампирша некрасиво и грубо прокатилась кубарем несколько пролетов, разрыдалась на первом этаже от конфуза и стыда и не пошла на похороны. Оно и лучше. Попрошу Роберта, чтобы выставил самозванку вскоре и созвал люд на выборы новых короля и королевы. Король умер, и, как говорится, да здравствует король. Королева в процессе подготовки к смерти. Скоро в Трансильвании будут другие правители. Как знать, быть может, более мудрые, добрые и справедливые.
Похороны еще не начались, и я в компании дочери Каролины и Влада стояла в тени больших вязов кладбища. Наши свидетели со свадьбы — Каролина и Морган припоздали, но вскоре прибыли и сейчас стояли немного поодаль, беседуя со светловолосой Лианой Дракула…
Мой немигающий взгляд был устремлен на надгробный камень Питереску. Скоро на кладбище для фамилии Дракула уже места не останется. Питереску, Владислав, а завтра и Лора… Никто из моих детей не знал о моем плане и лучше пусть так и будет. Я совершала непростительный эгоистичный поступок, потому что не могла больше претерпевать муки боли в жизни без него, но моим детям, потеряв отца, нужно было во что-то верить. Мысли о том, что завтра придется жить и без матери были бы и вовсе невыносимы. И, хоть это и было ужасно, но мои дети были совершеннолетними. Мы дали им все, что могли в свое время. Они жили своей полной насыщенной жизнью и остро не нуждались во мне. Я могла позволить себе уйти.
Анна стояла отдельно ото всех, приобняв старый вяз и склонив на него голову. Ей было проще умереть, чем встать рядом с нами. Мы все для нее были убийцами ее отца и любви по совместительству. Она не показывала слез. Ее глаза были сухими, но красными, и, в очередной раз, я подивилась силе выдержки дочери. Она шла против всего мира за него одна. В гордом одиночестве. Делая вид, что черный цвет ее одежд, на самом деле, не символ траура, а повседневная одежда. Даже в этом она была похожа на отца. Я любила яркие цвета раньше. Она же всегда носила черный. С детства. Я не помню Анну Дракула в одежде других цветов.
— Твоя сестра против всего мира. Ей не до нас, смертных. — Безжизненно и безразлично заметила я, обращаясь к Владу. Холодное смирение с ситуацией, наконец-то, окутало меня с головой, давая покой от пережитого стресса. Я знала, что осталось восемь часов до наступления утра, когда мы воссоединимся в вечности. Продумав суицид до деталей, я успокоилась и охладела. Меня практически ничего более не терзало и не истязало душевно.
— Не суди ее строго, мама. Она скорбит, и скорбь эта сильна. Ее усиляет психический недуг. — Влад взял меня за руку, затянутую в черную перчатку по локоть и поцеловал ее. Каролина Дракула куда-то отлучилась, и мы с сыном оказались под вязами абсолютно одни. Я посмотрела на юношу взглядом, полным тоски. Те же длинные, как смоль черные волосы, тот же овал лица, скулы… В фигуре не было столь разительных сходств. Отец его был шире в плечах и в груди. А о силе его рук можно было легенды слагать. Но я не отводила взгляда от лица сына. Этого было достаточно. Мой муж не умер. Он все еще здесь… Что-то маетно дернулось в самой глубине моей разломанной души. Нечто происходило здесь и сейчас. И я не понимала, что именно. Но через сорок секунд поняла, когда, столкнувшись с изумрудным цветом глаз Влада, почувствовала, что на меня будто вылили ушат ледяной воды и вернули в реальность на бегу. Я застыла в паре миллиметров от его губ, когда глаза сына, мои зеленые глаза на лице мужа, спустили меня с небес прямо в грязь с размаху с головой. Не он. Не он… Просто двойник. Просто мой сын, близнец своего отца. Я отвернулась, дрожа всем телом, и как-то надломленно произнесла.
— Извини, милый. Сходство и впрямь разительное… Я теряю голову рядом с его близнецом. Наконец-то, я начинаю понимать и меньше судить его влечение к Анне…
— Ничего страшного, мама. Ничего не случилось. Все в порядке. — Влад попытался обнять меня за плечи, но я вырвалась и пошла по направлению к уже начавшимся похоронам, громко ответив сыну.
— Ничего не в порядке, Влад. И не будет. Твои руки на мне — последнее, чего я сейчас желаю. Прости меня за это.
Говорили мало и скупо. Даже нашим собственным детям было нечего сказать. Единственными, кто мог произнести что-то хорошее, были мы с Анной, но обе давились и кашляли от слез, поэтому были просто не в силах.
Вуаль-сетка стала моим телохранителем, скрывавшим гримасу боли, слезы и глубоко запавшие красные глаза с синюшными ореолами вокруг них.
Все было более менее сносно, пока могильщики и слуги не решили опустить гроб в землю. Тогда все-таки тот факт, что мне не дали попрощаться, сыграл свою гнусную роль. Я не планировала портить похороны, но что-то внутри меня сломалось и возжелало препятствовать захоронению супруга, будто его закапывали живьем. Внезапно все стали врагами в одну секунду. Они хотели, чтобы его похоронили, дали успокоиться, упокоиться и жить тихо-мирно в загробии…
Прости меня, любовь моя, я не такая…
Пусть страдает, агонизируя всю жизнь, но живет. Я не дам ему покоя, не дам упокоиться в миру. Пусть терзает мою душу, хоть будучи мертвым призраком, но не покидает.
Расшвыряв могильщиков и слуг к вязам, а кого и в вырытую могилу, я сорвала крышку с гроба короля…
Я задохнулась, будто из меня по частице высосали весь воздух. Он, действительно, был мертвым, и теперь я это видела и чувствовала. Кровь от следов когтей запеклась, став черной, уродуя идеальные черты любимого лица. Тело было неестественно выгнуто. Да, мне говорили, что у него был сломан позвоночник и раздроблены практически все кости, но это не то же самое, что увидеть. Мой прекрасный изломанный ангел… Он был жестоким. Он не знал любви за столетия предательств, ненадежных людей рядом, потерь, им перенесенных. Он потерял Маргариту, свою единственную любовь, а впоследствии и дочь. Под властью жажды крови он стал другим человеком, нежели тот, кем он являлся при жизни. Но мой муж не заслужил такой участи. Не заслужил умереть так. Позорно. От рук шестнадцатилетней сучки. Даже парадный камзол, вышитый золотом, на нем был мокрым от крови. Я не была готова увидеть, во что превратилось это тело. Тело, на которое я молилась. Тело, ставшее моим Богом. Тело, которое я желала так сильно, что презрела и возненавидела все насущное земное. Трясущейся рукой в перчатке я коснулась его щеки, второй зажимая себе рот, чтобы не взвыть во всю глотку.
— Не-е-е-е-е-е-е-ет!!! — Подсознание вскричало раненой птицей, и упав на землю, больно ударившись коленями, лишившись зрения на доли секунды, а затем взяв себя под контроль, я вскочила и ринулась прочь, игнорируя сочувствующие крики желавших догнать и помочь. Что они могли? А ничего они не могли.
Ветер свистел в ушах и в голове, разбивался звеневшими осколками о каждый миллиметр омертвевшего от боли и горя тела. Я бежала, не разбирая дороги, куда судьба заведет. Главным для меня сейчас было не останавливаться. Ни при каких обстоятельствах. Я не желала, чтобы меня догнали. Затормозила я только спустя бесконечное количество минут, оказавшись в какой-то деревне. Ноги уже просто отказывались нести вперед, и я медленно двинулась человеческим шагом вперед по тропинке.
Люди выглядывали из окон. Никто не боялся меня. Все пытались приветливо улыбаться и кланяться. Я прибыла в страну непуганых идиотов. В Васерию. Здесь на любого вампира накладывалось вето охоты, но мне это не помешало, однако, покончить с Гейл, пусть это и было у нас дома. Господи. Лучше бы он водил домой и трахал этих девочек, чем-то, что произошло… Сейчас бы я смирилась с чем угодно, лишь бы чудо случилось, и он вернулся. В чем-то моя дочь все-таки была права. Надо любить любимых и быть с ними рядом при жизни, а не рыдать после смерти, что принципы мешали принимать тех, кого любишь, безусловно. Эта проклятая деревня причиняла мне боль постоянно. Она символизировала собой все беды моей жизни. Здесь мы с мужем гуляли вдвоем, разбрасывая золотые монеты. Я была в белых кружевах. Я была счастлива, как никогда до этого в жизни. А сейчас я иду по этой тропинке одна в черном траурном крепе с вуалью на лице, заполоненная скорбью, разлившейся по венам. Это невыносимо вспоминать счастливые моменты, и видеть, что место совсем не изменилось, а тебя жизнь изломала настолько, что ты даже вдохнуть без боли не можешь. Затем шлюха Гейл в моей постели родом из Васерии. И, наконец, финальный аккорд — крестьянский быт с Джорджем Ласлоу. Тоже здесь. Попытка обрести новую жизнь, ложное счастье. А потом я потеряла Его из-за беспечности, малодушия и желания сохранить рассудок здравым, сбежать от пороков и демонов Владислава… Его имя тупым ножом полоснуло по венам. Не вскрыло, но и покоя не оставило со мной, рисуя на легких и внутренних органах чувство дальнейшей жизни, в которой его не будет…
Васерия стала столь мощным напоминаем о всех моих бедах, что внезапно захотелось поднести зажженную спичку и с презрением кинуть ее в чей-нибудь дом. Чтобы огонь пошел от крыши к крыше… Слышать крики умирающих и радоваться. Безумно радоваться, что не одна я в жизни потеряла центр мироздания, любимого, хозяина, наставника и отца, мужа, отца моих детей, а и горят семьи. Женщины, дети, чьи-то родственники… Горит весь мир, агонизируя.
Он говорил не бояться его потерять. Внушал, что удержит меня над бездной и никогда не оставит. Но теперь он упокоен. Уже, наверняка, похороны окончились, и он в земле. Сукин сын. Зачем давал обещание, которое не смог сдержать?
— Лора, Лорели, прекрати себя терзать. Это не ты, это скорбь.
Вот, пожалуйста, идет рядом, будто ничего и не случилось. Протягивает руку в мою сторону, по которой я бью изо всех сил. — Оставь меня! Оставь! Гребаная кучка бестелесного призрака. Я ненавижу тебя! Хватит прикидываться им! И ненавижу его. Обещал быть рядом вечно, а ушел, будто бы слово сказано не для того, чтобы его держать. Предатели…
Я нервно толкнула первую попавшуюся дверь и вошла. Жилище было довольно скромным. Даже более, чем родной дом Ласлоу. По-хорошему, так в нем не было ничего, кроме одной грубо сколоченной лежанки. На ней сидела девушка лет семнадцати с ребенком. Младенец сладко спал, а рыжая веснушчатая мать уставилась тем временем на меня во все глаза. Я видела эту девочку. Я знала ее. Но откуда?..
— Как тебя зовут? — Глухо и безжизненно обратилась я к ней.
— Арина, Ваше Величество. — Опешила она. — Вы очень помогли нашей семье, когда принесли те золотые монеты. Помните, я танцевала, ловя их из Ваших рук?
— Верно. Прости. Плохо с памятью на лица в последнее время. — Я оперлась спиной на дверь, тяжело выдыхая и снимая рукой в черной перчатке черную вуаль с почерневшего от боли лица. Глаза, действительно, выделялись издалека черными ореолами, словно я глотала яд неделями подряд. Я отбросила шляпу с сеткой в угол дома, и черные локоны рассыпались по плечам, по черному крепу моего платья. Все было монохромным и черным. Никакой капельки света. И это, еще называется, умер самый черный человек этого мира. Я его даже сравнивала с поэтическим образом портившего жизнь и ломавшего судьбу Черного человека, но дело было лишь в том, что он портил все на своем пути не потому что имел дурную карму образа, с которым я его сравнивала. Просто он был бесконечно фатальным. А живя рядом с фатальными людьми и не успеваешь уследить, как быстро тебя зашвыривает на дно и размазывает. У сильных людей всегда жестокая судьба и плохой характер. Как и наклонности; — весьма дурные…
— Что-то случилось, Ваше Величество? — Тревожно спросила Арина, окидывая взглядом мой траурный наряд, и, не будучи дурой, складывая дважды два и понимая, что к чему.
— Мой муж умер. Нет у тебя больше короля, Арина.
— Мне жаль. — Помолчав, прокомментировала мою реплику девушка, качая младенца на руках. Искренности в ее глазах я не увидела. Конечно, как и все люди. Радуются только, когда подаешь, а когда просто так — как и все остальные, желают той же самой смерти созданиям ночи.
— Приходи ко мне. Я жду тебя. Я ждал тебя несколько веков… — Голова начинала медленно и верно раскалываться. Его голос прорезался в сознание, прокладывая себе путь острыми колюще-режущими по моей голове предметами. Каждая фраза, адресованная мне… Я была абсолютно бесконтрольна… Войдя в мое сознание единожды, он меня уничтожил навсегда…
— Я не знаю, как жить дальше. Я не умею… Когда мы были вместе, и все еще было зыбко, но идеально, я не просила у него ничего. Ни сокровищ, ни украшений, ни богатств, ни роскоши, ни иных благ. Я лишь хотела, чтобы это длилось вечно, чтобы мы никогда не расставались. Я даже не просила его любить меня, хотя была благодарна за любовь. Мне было достаточно того, чтобы он позволял себя любить и быть рядом… — Слезы стекали по моим щекам, и мне было плевать на то, что скажет или подумает Арина по этому поводу. Было плевать, честно говоря, уже на все.
— Это пройдет, Ваше Величество. Поверьте моему опыту. Может, я и мало пожила, но у меня есть ребенок от любимого человека, а сейчас в мою жизнь входит другой любимый человек. Возможно любить двоих и даже больше, Ваше Величество. Вы еще найдете свое счастье. И почувствуете свободу в груди. Как вся боль уходит, отпускает во имя будущего.
Я рассмеялась, держась за голову.
— Серьезно? Двоих? Издеваешься? Или это такой способ прикрыть приключенческие похождения своей вагины, называя любовью каждое свое желание поиметь нового мужика? Ну-ка, скажи мне, милая. — Оказавшись рядом с девушкой так быстро, что она даже вздрогнуть не успела, я сдавила в руке ее горло, подняв над собой, и установила глазной контакт, проводя линии связи с ее подсознанием. Одновременно с этим непроизвольно увеличились мои клыки и стали видны из-под верхней губы, а мир от накатывавшего на меня бешенства начал алеть, лиловеть, багроветь и заплывать всеми мне известными оттенками красного. — И не смей врать. Почему тебя бросил отец ребенка?
Взгляд девушки стал стеклянным. Она подчинилась моей воле и бесцветно ответила. — Он бросил меня, потому что застал в постели со своим лучшим другом. Но у нас с этим его другом все хорошо. Мы скоро поженимся.
— Нет, солнышко. Не поженитесь. Шлюха! — Я швырнула обмякшее в моих руках тело безвольной Арины под единственное, что было в этом доме, кроме лежанки. Под образа. — Вот о чем я и говорю. Мне с вами, раздвигающими ноги направо-налево, даже не о чем говорить. Умной такой себя считаешь, да? Жизнь познала? Несколько членов в себе ты познала, вселенская тупость. Когда-то муж мне сказал, что проблема людей нашего мира в том, что они потеряли веру и забыли кого нужно бояться. Но я вот смотрю на тебя и понимаю одно. Как бы тошно мне ни было от религии, как бы глубоко я ни презирала все с ней связанное, я вижу, что это люди здесь потеряли веру и забыли все святое, что есть изначально в человеке. Дружба, любовь, верность и преданность — непреложные чувства. Я лучше умру от скорби и боли десятки раз, чем предам его, чем забуду каждый взгляд его, каждую улыбку. Я лучше пройду смертные муки агонии, чем откажусь от избранного моим сердцем мужчины, каким бы порочным он ни был порой. Я лучше умру с ним вместе, чем буду счастлива с другим. Если любишь по-настоящему, не пройдет. Но откуда тебе знать это, если ты трахалась на глазах отца своего ребенка с его другом, тварь? Крестьянская шалава решила поучить меня, как справляться с болью. И смех, и грех. Я пыталась начать новую жизнь! И, знаешь, не вышло как-то. Я не могу даже чужое прикосновение выносить. Я ощущаю физическую боль и измену от одного тактильного контакта. Что уж о большем говорить?
Я заметила, что Арина попыталась пошевелиться и почти что истерически вскрикнула. — Не смей поднимать голову. Молись, тварь, своему треклятому Богу за отца своего ребенка, который вынес такое предательство! Молись за то, чтобы в загробном мире твой король обрел покой, иначе я тебе голову по полу раскатаю на кровь и мозги. Мразь.
В голове снова зазвучал его прекрасный проклятый голос. — Ты — реинкарнация моей погибшей шесть веков назад жены. И я вернулся из смерти, чтобы дождаться тебя. Ради тебя я проклял Бога и всех святых. Ради тебя я стал чудовищем, которого ты теперь боишься… — Память еще человеческого бытия сдавила виски, и, закричав, я осела на пол, сдавив в руках разгоревшуюся голову. Это была сила такой нечеловеческой пытки, что убить меня было бы сейчас самым милосердным поступком. — Стоило бежать столько времени, когда можно было принять меня и стать счастливой навечно?..
Ты отнял у меня мое 'навечно', Боже мой, заткнись, пожалуйста. Я люблю тебя, но не смей трепаться у меня в голове. Я и без этого на грани…
Выдохнув и утерев слезы, я встала с пола и подошла к до смерти напуганной, не смевшей даже приподнять головы крестьянке. Накрутив жидкие рыжие волосы на ладонь, я повернула ее голову к себе. Я отражалась в ее глазах. Белая, как полотно. Черные, спутанные от бега, а до этого бывшие идеальными локоны. Черные круги под глазами, и сами глаза с лопнувшей сетью сосудов, окрасивших белки в красный цвет. Чудовищное зрелище. Но я и сама была чудовищем. Мне уже было плевать, как я выгляжу. Боль на вдохе, боль на выдохе. И ничего кроме.
— Не повезло тебе сегодня, Арина. В такой день я не выношу шлюх и неверность особенно сильно. Когда я была счастлива, мне было плевать и на тебя, и на моральные аспекты, и на предательство. Я тебе монетки кидала. А сегодня жизнь у тебя заберу. Хотела бы я тебе показать, что есть 'Вы еще найдете свое счастье', 'Почувствуете свободу в груди' и 'Можно любить двоих и даже больше', пройдя по твоей деревне со спичками, от дома к дому, и, спалив дотла весь ваш гнилой мирок, вывесить на каждом сгоревшем и обугленном доме флаг с именем моего мужа, а потом пойти дальше, спалить дотла все миры, а когда все вокруг уже будет гореть, сжигая благодатным огнем всех мужей, любое мое потенциальное «счастье», оборвать и свою жизнь, чтобы вы, низшие существа, хотя бы в загробном мире поняли, что нужно дружить до последней крошки соли, съеденной вместе, а любить до последнего вздоха, но Владислав с особой любовью относился к вашей деревне и этому миру, поэтому я их не трону. Мне дорога память о нем и его воля.
— Ты тут. Просто в это трудно поверить. Ты бы поняла, если бы ждала кого-то больше пяти столетий. Может, я — зверь и чудовище, садист, каковым ты имеешь право меня считать, но сейчас у монстра болит где-то слева. Там, где половину тысячелетия уже ничего не бьется. Сегодня я чуть не потерял тебя, едва получив. Снова. Не знаю, был ли я готов. И привыкну ли когда-нибудь к тому, что Судьба всегда тебя забирает. Потому что чудовища не заслуживают свое 'долго и счастливо'… — Новый приступ мигрени накрыл меня с головой. Я вжалась в стену избы. Слезы катились по щекам, не переставая, а голос не прекращал поднимать все хорошее, что было между нами. Стиралось все ужасное, и от этого было еще хуже… Добрая память с отсутствием плохих воспоминаний — бомба, взрывающая каждый нерв в твоем теле… — Навсегда и дольше… Не отпущу, родная. Ничего не бойся. Я с тобой навсегда. Я удержу тебя над пропастью… Девочка моя… Я люблю тебя, мой хрупкий мотылек… Спасибо за них. Я у тебя в неоплатном долгу…
— ПРОВАЛИВАЙ! ПРОВАЛИВАЙ КО ВСЕМ ЧЕРТЯМ И ДЬЯВОЛУ! ЗАТКНИСЬ, АДСКАЯ ТВАРЬ! — Издав нечеловеческий утробный крик, я сползла по стене вниз и грохнулась на пол изо всех сил. Голова моя склонилась набок. Кровавая пена из прикушенных в кровь губ стекала по уголку рта. Безжизненный и помутневший взгляд разглядел в полутьме окровавленную голову Арины с рыжими, также испачканными кровью волосами, отделенную от тела острыми вампирскими когтями и безвольно откатившуюся в угол… — Нет. Не уходи… Прости меня… Вернись ко мне… Избей меня. Удави на своем ремне насмерть. Спусти с меня шкуру еще десять раз, и пусть шрамы, оставленные твоими руками, никогда не заживают. Я так малодушно злилась из-за них, а сейчас понимаю, какие это все мелочи, по сравнению с тем, что тебя нет нигде в этом мире. Убей меня, но вернись…
Не сдерживая слез, поминутно переходивших в крик, я закрыла побагровевшими черными перчатками лицо, уже чувствуя на плече, как крест, как приговор призрачную руку с перстнем, украшенным символом Ордена Дракона. Сжав эту руку своей, я коснулась губами, а затем лбом кольца, замерев в глухом молчании… — Вернись ко мне, моя любовь. Я больше не могу…

***

Во время внушения я вызвала в памяти рыжей образ отца ее ребенка. В его дом я вошла, молча, передав руками в залитых кровью черных перчатках младенца в пеленке ему прямо в руки. Молодой темноволосый и голубоглазый парень ошалело смотрел на меня. Видимо, ему еще не доводилось видеть вампира настолько близко от себя. А уж вампир, при том, что весь в крови, но, тем не менее, сохранивший жизнь младенцу — это вообще был нонсенс.
— Воспитай малыша, как он того заслуживает, Герик. Это девочка. Ее не должна воспитывать шлюха. — Тихо и сломленно прошептала я. — Знаю, после обращения я убила немало детей, и мне нет оправдания, но это было до того, как я сама стала матерью и научилась питать чувства к маленьким. Раньше я не понимала этого, теперь понимаю. Дети заслуживают лучшего. Обещай мне, Герик, что с девочкой будет все в порядке…
Герик осел на стул, все еще пребывая в состоянии шока, но уже крепко прижимая дочь к груди. — Обещаю, Ваше Величество. У моей дочери будет только самое лучшее.
И он не лгал.
— Хорошо. — Я опустила руки и отступила назад, понимая, что пугаю его. — Ты — хороший парень. Желаю тебе найти ту, что оценит тебя по достоинству. И будет любить и тебя, и твою дочь, как свою собственную. Прощайте.
Не оборачиваясь, я покинула избу Герика и направилась к пещере на опушке леса. Не за горами наступление рассвета, и мне осталось последнее дело в жизни. Больше я ничего никому не должна. Пришло время уйти. Чума, Чахотка и Смерть итак заждались. Негоже заставлять ждать персон, которые существуют на Земле раз в несколько тысяч дольше меня самой…

***

Теперь пещера оборотней пустовала. Деран был убит моим бывшим мужем, а убийца любви всей моей жизни бежала одному Богу только известно от кого. Это место было заброшено уже давно. Автоматическая система сканирования, по-прежнему, была отключена и не работала, как в тот роковой день, когда Деран ударил меня когтями по лицу в ответ на мои попытки помочь, что запустило коллапс последовавших за этим событий. Смерть волка, а затем и смерть моего мужа в качестве мести. Я коснулась щеки. Видимо, в когтях полукровок содержится меньше серебра. Шрамы на моей спине от посеребреного хлыста все еще не побледнели, а три следа от когтей Дерана уже даже не были заметны. Рука лишь при прикосновении ощущала небольшой рельеф от некогда кровавых борозд. Визуально же ничего не было заметно… Не стоила эта ерунда смерти Дерана. И ничего не стоило смерти моего мужа… В пещере воздух оказался сперт, было удушливо жарко и пыльно. Жара каждым вдохом полоскала легкие. Я окинула взглядом одинокую сиротливую раскладушку и кровать под белым шерстяным покрывалом. Коснувшись пальцами излюбленного места Дерана, я грустно улыбнулась и присела. Как бы я ни старалась возненавидеть Киру за содеянное, я не чувствовала, что имею на это право. Совсем недавно на этой раскладушке лежал мой друг, которому было слишком больно узнать правду. Он, как и я, после всего случившегося просто разучился верить в хорошее. Но Деран был не только моим другом. Он был любовью всей жизни Андреа и Киры, и как там ее еще звали… Не имеет значения. Я сама хотела жечь деревни и миры, чтобы мстить ни в чем не повинным людям. А убийца ее любимого был практически в шаговой доступности. И она отомстила. Я бы тоже отомстила на ее месте… Поэтому я ее понимала. Потеряв любимого человека, становится плевать на моральные аспекты. Хочется размазывать кровь и кишки по стенам. Так я поступила с посмевшей намекнуть мне на то, что я имею право жить дальше без мужа, Ариной. Так и Кира поступила с Владиславом. Я не была гуманнее. Мне было не в чем ее винить. Просто ее жертва оказалась всем в моей жизни. Но, как бы больно ни было признать, он сам был виноват, совершив эту опрометчивую выходку с убийством Дерана. Видимо, все, что я сказала Арине, действительно, было для меня не пустым звуком.
Я любила до последнего вздоха, но и дружила до последней крошки соли, съеденной вместе, поэтому даже в смерти смысла жизни не могла винить подругу. Он символизировал всю боль ее жизни. Нападал, пытался изнасиловать, убил ее лучшую подругу - Бет, по его вине погибла Мия, сестренка Дерана, а теперь и сам Деран. По его вине ей пришлось вынести несколько десятков ударов плетью, потому что она была связана со мной. И она держалась, отпустив его, потому что я умоляла ее, после смерти Мии, Венири и Кронина. Но не сдержалась, обезумев от потери Дерана…
Кровать Андреа или Киры, как угодно, была заправлена как и тогда, когда я в последний раз на ней сидела, беседуя с Дераном. Время покрыло ее густым слоем серой пыли…
Я мысленно вернулась в прошлое, когда еще до своей беременности проводила время с друзьями здесь. Перед глазами возник ухмыляющийся беспокойный образ кареглазой растрепанной девчонки…
Андреа посмотрела на меня, склонив голову набок.
— Вампира можно убить, не только используя ядовитые зубы и когти волка.
— Ты блефуешь. Мы бессмертны и всесильны. — С гордостью ухмыляясь, я подняла указательный палец вверх, а маленькая волчица звучно рассмеялась, и в ее карих глазах заплясали бесенята.
— Что скажешь, когда я удачно использую выделенный из моей же крови яд оборотня скажем на… Моем враге номер один, а, по совместительству, на твоем благоверном? Каждую ночь после смерти Бет, лелея себя мыслью о его смерти, но еще не обладая истинной силой оборотня, чтобы убить древнего вампира, я занималась выделением яда из своей крови. Я — алхимик, Лора. И моя кровь полностью сжигает кровь вампира, так как в своем химическом составе у нее и яд оборотня, и высокое содержание серебра.
Андреа соскочила с постели, задрала белое шерстяное покрывало и нажала на углубление в ножке кровати. С пронзительным скрипом вперед медленно выехала деревянная полка, заставленная пробирками, колбочками, баночками, бутылочками, тюбиками, пузырьками. Андреа вытащила один небольшой, плотно закрытый пузырек и протянула мне… На белой этикетке алым фломастером была выведена лишь одна буква — 'V'.
— 'V', так как яд для вампира. — Андреа удовлетворенно помахала пузырьком перед моим носом и положила его обратно, задвинув полку внутрь кровати одним нажатием на ее ножку. — Так что если твой тошнотворный драгоценный бриллиантовый муженек, наконец, опостылеет до смерти, у меня будут все ответы на твои молитвы. Обращайся, я тебе с радостью помогу. За Бет я буду безумно рада оказать тебе помощь в таком благом деле. Подольешь в еду и…
Губы девочки скривила подлая усмешка.
— Андреа! — Я возмущенно прикрикнула на волчицу и смерила ее злобным взглядом. — Без грязных намеков, пожалуйста. Я люблю своего мужа.
— Конечно, любишь. — Ее усмешка стала еще злее и подлее. — Каждую ночь с неистовой силою. Прости, но я не могу не говорить об этом. Вся округа знает, ржет в кулак и перешептывается. Да, Владислав, да, любимый. Еще… А-ах!
Волчица уже открыла рот, чтобы имитировать стон, как, побелев от злости, я резко вскочила с места, в прыжке накинулась на нее, сбивая с ног и вжимая в пол, оскаливая клыки.
— Заткнись, мелкая. Разговорилась шибко.
Деран хрипло кашлянул, забавляясь нашей пикировкой. Наблюдать за тем, как девчонки надирают зад друг другу, было его излюбленным занятием. Он не верил, что мы всерьез можем друг друга покалечить. Любая наша драка была в шутку.
— Совсем распоясалась языком, малявка. — Раздраженно и недовольно проворчала я, поднимаясь сама и протягивая руку, помогая встать Андреа.
— Слишком болезненно реагируешь. Выдыхай и будь поспокойнее, тогда и подкалывать тебя станет не интересно. А то, как о нем речь заходит, тебя аж выкручивает, вся выбешиваешься и заводишься. Помяни мое слово, эта слабость тебя убьет когда-нибудь. Потому что твой ненаглядный красавец-вампир — твоя ахиллесова пята. А в нашем мире, где нужно выживать ежедневно, нельзя иметь слабости. — Резюмировала волчица, угрюмо потирая ушибленный бок и спину.
— А ты прекрати издеваться, тогда я прекращу реагировать!
— Пфф, тоже мне святые праведники. Не трогай их и словом. Если я не начну все, что касается его, обращать в шутки, пусть и в злобные, затрагивающие тебя, то я сосредоточусь на своей ненависти к нему, и, тогда его хрупкая трепетная шкурка не дотянет до очередной ночи любви. Может, ему и пятьсот лет, но слабенький он. Ломала я ему кости, еще будучи мелкой девчонкой, на раз-два. И на каждую боль он так болезненно реагирует, я тебе скажу. Недостойно короля так вопить и стенать от мелких царапин и порезов. Карл не был таким размазней.
Я обреченно покачала головой. — Ты меня достала. С тобой поговорить так, чтобы ты вновь и вновь не задела его, невозможно.
— А потому что он все еще топчет эту прекрасную землю своими грязными сапогами и своим грязным присутствием на ней. Прекращу издеваться только тогда, когда его не станет. А хочешь иметь его рядом, подле себя, терпи, молча, и не протестуй. Подколки — единственное, что мне осталось в полном бессилии и невозможности уничтожить всеми фибрами души ненавистного мне врага… А ты — скромница. Ведешь себя, как девственница, застуканная за обжиманками. — Фыркнула волчица. — Замужняя женщина, еще называется.
— Я? Скромница? Я — порочное порождение ночи. Ты меня явно с кем-то перепутала.
— Слабо устроить бешеное в самом центре деревни на глазах толпы крестьян? Как тогда, в церкви. Слухи дошли и до моих ушей. Как там? Душой еще не постарела?
— Ты вот сейчас спрашиваешь слабо ли что-то сделать бездушному и бесшабашному всесильному бессмертному вампиру? Да мои клыки в двух сантиметрах от твоей шеи!
— Не такая уж ты и порочная, и всесильная, и бессмертная, и бесшабашная, какой себя рисуешь. — Андреа насмешливо фыркнула. — Да мне стоит только оцарапать тебя, и ты умрешь в мучениях. Бесшабашным и порочным не стыдно. А ты раскисла за последние месяцы. Что с тобой стало?
Девочка легонько толкнула меня носком обуви в ногу. — Давай. Соглашайся. Взамен гарантирую, что не притронусь к нему несколько месяцев, что бы эта сволочь ни натворила.
— А если он будет против? Я моралью не отягощена. Я — эксгибиционистка в крови. Иначе бы не затеяла подобное в церкви.
— Если он будет против. — Андреа плотоядно ухмыльнулась. — Весь мир узнает о том, что король — трус и не имеет права называться мужчиной, а шкурка его пострадает. В твоих интересах уговорить мужа. Думай, думай, Лора. Я гарантирую несколько месяцев беззаботной жизни и ничем не омраченных наслаждений нон-стоп за какую-то ерунду.
— Тебе-то это зачем?
— Существование у нас серое и скучное, так скажем. Посмотреть не на что. А ваша постельная жизнь уже обросла легендами за все это время. Увидеть воочию, это же антипод катарсиса, и то еще зрелище. — Ее глаза горели нездоровым маниакальным блеском.
— Ненормальные извращенцы. — Выдохнула я. — Но твои угрозы и шантаж меня уже заколебали. По рукам. За несколько месяцев жизни без твоего вмешательства я даже змею на глазах толпы оближу, не то, что буду с мужем целоваться.
— Наш договор не поцелуи предполагает. Это большее. Раскрыть тела и души на глазах своих рабов. Предстать пред ними, в чем мать родила, абсолютно беззащитными и вынести на их суд всю грязь своей зависимости друг от друга. Я знаю, что он, хоть и в меньшей степени, чем ты, но все равно медленно и верно по тебе иссыхает. Просто хотела предупредить, на что идете.
— Мы без крыши, нам плевать. С самооценкой все в порядке. Пусть рабы готовятся лицезреть искусство. Наши тела вместе — пик совершенства, а не позорное вскрытие тайн обоюдной созависимости. Любой художник эпохи Ренессанса на панталонах мамочки бы удавился, чтобы получить нас в качестве натурщиков. Во сколько театр открывается?
— Завтра. Ровно в полдень. Будет целая толпа на главной площади деревни. — Ухмыльнулась Андреа.
— Да ты не ликуй так, а то лопнешь. — Я сделала постную мину и встала с кровати. — До завтра. Мы разрушим ваши представления о пользе катарсиса. Страсти правят миром и людьми, а не очищение.
— До завтра. Завтра я увижу твою тошнотворную к нему привязанность, эротическую бурю вожделения своими глазами. Спорю, это стоит миллиарда золотых.
— Спорь…
Я моргнула, едва улыбаясь, вспоминая тот день. Нам сорвало башню. Мы были бесшабашными, кровь гуляла, пусть и в мертвых венах, закипая и пронизывая весь организм. Оба организма, как один. И это был не гнусный позор, на что втайне и рассчитывала моя полусгнившая подружка. Я знала ее мотивы. Ненавидя его так сильно, она была готова даже прекратить нападки на врага на несколько месяцев, лишь бы он вывернул тело и душу перед толпой, и его освистали, возненавидев еще сильней, насмехались впоследствии. Но вышло иначе. Крестьянки стыдливо прятали глаза, краснея. Я видела их все усилявшееся возбуждение и знала, что не желать моего мужчину может только мертвая женщина. Или женщина, которая любит других женщин. Ожидая нашего позора и освистания на площади, Андреа проиграла. Мужчины, как один, вожделели меня. Женщины — моего мужа. И никто даже был не в силах подумать о чем-нибудь здравом в тот момент. А я чувствовала себя на верхушке мира. Обнимая и целуя своего мужчину на глазах толпы, я могла всем доказать, как мне повезло, что он мой. Мы были моложе, безрассуднее, нам не было стыдно. Мы разожгли собой пламя в толпе. Андреа осталась недовольна, а я улыбнулась ей, коварно подмигивая из объятий Владислава. Наши подданные остались нашими подданными столь же верными, сколь и были. Просто увидели, что и мы не менее люди, чем все остальные. Что твари ночи тоже умеют любить друг друга. Я подбросила воздушный поцелуй в толпу и услышала аплодисменты. Проиграв и не имея права даже напасть на него в ближайшее время, Андреа обломалась и сплюнула на землю, раздраженно удаляясь к своей пещере. Маленькая победа была за нами. Тогда я улыбнулась и поцеловала мужа, обвив руками за шею…
Больше никогда я не смогу его коснуться. Он в сырой и холодной земле, а я — в наказание — на ее поверхности…
Встав на колени, я приподняла покрывало и коснулась углубления в ножке кровати. С привычным ей скрипом вперед выехала полка с пузырьками, колбочками и прочими приборами с неизвестными мне жидкостями. Я же искала яд 'V'. И нашла его среди прочих колб и сосудов. На белой этикетке красным фломастером была выведена строгая аккуратная английская 'V'.
Дорога домой миновала в полусне. Окружавшие меня пейзажи виделись мне смазанно, как в черно-белом кино.
Я закрыла за собой дверь в нашу опустевшую спальню на шестнадцатом этаже, предварительно пинками выгнав оттуда решившую возникнуть о том, что это ее покои, новую королеву, и села на кровать, приподняв покрывало и касаясь шелковых простыней, где столько ночей мы провели вместе. В груди леденело и застывало, индевело и покрывалось инеем от слова 'Никогда'. От слов 'Больше никогда'.
Как человека, которого всегда привлекала филология, меня манила, и я даже не отдавала себе отчета в том, насколько сильно, русская поэзия в адаптации. Непостижимая русская душа и поэтов, и прозаиков всегда казалась мне чем-то большим, нежели рядовая душа американца. Я любила свою страну и нацию, но то непостижимое русское, словно больше относилось ко мне, нежели родное, данное от рождения. Закрыв глаза и прижав руками в черных, обагренных кровью Арины перчатках яд к груди, я склонила голову вниз, и черные локоны рассыпались по моим плечам. Я тихонько запела последний раз в жизни слова русской поэтессы по имени Анна. Как моя дочь-близнец.

Слава тебе, безысходная боль
Умер вчера черноглазый король…
Жаль королеву. Такой молодой…
За ночь одну она стала седой.
Дочку свою я сейчас разбужу,
В темные глазки ее погляжу.
А за окном шелестят тополя:
«Нет на земле твоего короля…»

Плечи мои вновь сотрясались от беззвучных рыданий.
Я открыла глаза, и мой воспаленный взгляд упал на фотографию, сделанную нами в один из безоблачных дней на белом мосту над рекой. Он улыбается. Я улыбаюсь в бежевом кашемировом пальто, склонив голову ему на плечо. Теперь это не более, чем воспоминание. Призрак минувших дней. Все исчезло в жестокости и уродливости этой жизни. Никогда больше не будет нас. Никогда. Не в силах видеть тень былого счастья, я опустила фотографию стеклом вниз и крепко сжала призрачную руку с перстнем Ордена Дракона на своем плече.
— Я иду. Иду к тебе. Вечность зовет.
Взошло солнце, ознаменовав новый день. Я смотрела на его рассветные блики, улыбаясь, будучи почти свободной, сквозь паутину из слез, сжимая одной рукой руку мужа в своей, а другой - яд. Моя кровь сгорит. От меня ничего не останется, кроме оболочки, которая сгниет и истлеет рано или поздно…
И пусть нас не пустят в рай наши грехи…
Я открыла крышку пузырька и вылила содержимое в рот, все еще улыбаясь новому дню, в котором меня уже не будет.
Но у нас есть целая вечность в аду, и это не так уж и плохо. Главное, не где ты, а с кем. А я отправлялась к своему королю и отцу.
Жидкость оказалась нестерпимо огненной. Влившись в мои раскрытые губы, она тут же обожгла мне горло, прошлась по венам, заставляя тело биться и дергаться в огненных конвульсиях. Боль накрыла черным покрывалом с головой, но я не кричала. Я улыбалась. Я была свободна. Свободна от жизни, в которой разодрала всю душу в кровь…
А где-то далеко от этого скорбного замка мертвой четы Дракула шелестели тополя. О том, что нет на земле и не будет больше моего короля…

@темы: Трансильвания: Воцарение Ночи 2016

13:26 

Глава 13 - Две минуты до полуночи

Ветром коснуться б румянца ланит, Уст целовать твоих пьяный фарфор, Море в груди моей буйной шумит, Волны уносят мой дух на Босфор.
III. БЫТЬ ХРАНИТЕЛЕМ АРХИВОВ

ГЛАВА 13 — ДВЕ МИНУТЫ ДО ПОЛУНОЧИ

Тщеславие губит порой даже королей…

Яркое солнце слепило глаза. Я чувствовала его тепло кожей и всеми органами чувств, что даже успокаивало, не смотря на то, что раньше я избегала летних лучей, и на то, что сознание упускало из памяти нечто важное. Я резко села на кровати и коснулась ладонью лица. Лоб горел. По венам неслась раскаленная огненная жидкость. Сердце яростно билось в груди, а учащенный пульс мешал дышать, стуча в голове. Грудь сдавливало так, что все внутренние органы будто бы сжимались, словно я находилась под могильной плитой. Огненной могильной плитой. Я оглядела себя с головы до ног. На мне была надета розового цвета ночная рубашка с серебристыми оборками, а кровать подо мной смутно напоминала кровать Андреа.
Оторвав взгляд от себя и подняв голову, я придирчиво осмотрела стены помещения, и убедилась в том, что это была пещера моей подруги окончательно. Рядом с кроватью, на которой я спала, стоял прикроватный столик, а, напротив, старенькая раскладушка Дерана, никем не занятая. Я поднялась на ноги, и тут же мою грудь пронзила насквозь резкая боль, словно изо всех сил сердце проткнули кинжалом. Дэна солгала. Избавление не снизошло на меня, как было обещано. Мои чувства остались там же, где и были до полуночи. Полночь… Дэна нашла меня и притащила сюда. Боже мой… Мы… Мы были вместе. Если она забрала меня, одному Богу известно, что она с ним сделала. Преодолевая боль в груди и во всем теле и резкий взбрык тахикардии, я пробежалась босиком по комнате до двери. При попытке открыть ее, я потерпела фиаско. Автоматическая система сканирования вместе с идентификатором личности и вместе с блокирующимися на выход дверьми возобновили работу, так как прежняя владелица вернулась, и больше ей не было необходимости бежать. Никакие ключи и отмычки не помогли бы мне выбраться из места моего заточения. Дверь могла быть открыта только снаружи внутрь и только хозяйкой пещеры. В доме своей лучшей подруги я оказалась заложницей и пленницей, еще и не зная, что случилось с моим мужем, которого я должна была разлюбить, приняв силу, которую мне передавала Дэна после полуночи. Но не разлюбила. Я приподняла руку и уставилась на ладонь. Огонек с уже еле различимой литерой 'K' горел спокойным оранжевым светом. Видимо, что-то пошло не так. Владислав говорил, что когда произойдет переход сил от Тефенсен ко мне, и я захочу убить каждого вампира, которого увижу, метка станет черной. Но, однако же, она не стала. Сердце, исполнившись ледяным ужасом, застучало чаще. Мне мешал этот назойливый звук. Даже в нем было что-то неестественное, как и во всем, что меня сейчас окружало. Что с моим мужем… Если она что-то сделала, Богом клянусь, я ее уничтожу…
Со злости я трижды пнула закрытую металлическую дверь и смела с прикроватного столика все приборы, что стояли на нем. Затем снова ударила в дверь, только теперь обеими руками, от бессилия громко выругавшись.
Проделав все эти немыслимые манипуляции, краем глаза я случайно зацепила свое отражение в зеркале. Что-то в нем насторожило меня, и на негнущихся ногах я подошла ближе, устремив взгляд в отражавшую меня гладь. Из зеркала мне в глаза смотрела веснушчатая рыжеволосая девочка лет двенадцати на вид. Ее волосы едва доставали до лопаток. Все, чего у меня не отняли от прошлой жизни — это мои глаза. В них, изумрудных, блестевших от слез, сейчас жила целиком и полностью и Лора Уилсон, и Лора Дракула. Внешне же ни с той, ни с другой меня ничего не связывало. Я была худощавой, плоской и хрупкой девочкой-подростком с тонюсенькими руками и ногами. В ярости я чуть не разбила зеркало. Эта тварь забрала у меня мое тело, красотой которого я гордилась почти так же, как браком и короной. Пока я выдыхала огонь, осознавая реальность, в которой лишилась любимого мужчины, наших детей, своей короны, как бы это мизерно ни звучало, но своего гардероба, которым я тоже гордилась, и, в конце концов, своего совершенного шестнадцатилетнего тела, взамен получив комнату в пещере в пару квадратных метров и внешность пигалицы, послышался едва различимый щелчок, и дверь отворилась с внешней стороны.
На пороге оказалась Дэна, пребывавшая в, на удивление, отличном расположении духа. Искренне улыбнувшись мне, вышеупомянутая подошла к окну и рванула занавески в стороны. Яркий неразбавленный солнечный свет кипящим потоком на скорости ворвался внутрь комнаты, заставив меня пронзительно взвизгнуть и вжаться в пещерную стену.
— Милая! Что за реакция? Чего ты боишься? — С кривой ухмылкой спросила девушка. В зеленых глазах Тефенсен плясали бесенята, а полуприщуренный взгляд насмешливо изучал меня.
— Дэна, ты совсем ополоумела? Спалить меня решила? Что ж. Вперед. Может, хотя бы так я избавлюсь от тебя.
Девушка-дракон только фыркнула. — Я перетащила тебя через границу с реальным миром, вернула обратно и немного поработала над твоей внешностью и физиологией. Во-первых, ты больше не вампир, не проклятое создание ночи, которому билет в один конец до вечности в шкуре живого трупа, но ты могла это и без меня понять по пульсу в теле и по учащенному сердцебиению, которое я даже отсюда слышу. Теперь ты можешь радоваться солнцу, как и когда-то, в смертной жизни. Со временем ты обвыкнешься и поймешь, какой это дар, снова не быть проклятой. Твое существование конечно. Ты можешь умереть. Но к тебе вернулась душа, радость, обычные земные чувства. Во-вторых и в-третьих, об остальном — чуть позже, хотя, вижу, что новое тело ты уже успела оценить. На самом деле, ты заставила меня понервничать. Я уже думала, что не смогу тебя найти, и придется претворять в жизнь угрозу, данную мной вчера, но потом я нашла этих райских птичек. Обняв друг друга так, словно ничто не сможет разлучить их, они сладко дремали под вязами. Пришлось попотеть, чтобы оторвать тебя от этого вампирского выродка ночи. Твои пальцы так вцепились в его рубашку, что я уже думала, что придется тебя без рук забирать.
Я побелела, сцепив руки в замок под подбородком и с шумом выдохнула, прикрыв глаза, контролируя гнев из последних сил. — Что было потом?
— Ничего интересного. Перетащила тебя через границу, поманипулировала с магией и вернула в свою пещеру. А что? — Дэна изумленно на меня воззрилась.
— Меня не интересует, какие пакости ты проделала с моим несчастным телом. Я не об этом сейчас спрашиваю. Что было сразу после того, как ты решила утащить меня? — Я буравила ее яростным взглядом, в котором метались поминутно лед и пламя. — Что ты с ним сделала?
— Ах, ты про это. Ну у нас с тобой был пакт. Я вернула его из преисподней, пока тебе было до него дело, но ты начала новую жизнь без чувств к нему. Есть достойный кандидат, исполнив свою миссию Хранителя Архивов, за которого ты выйдешь замуж и родишь ему детей. Все крестьяне ненавидят короля и всегда готовы к переизбранию властей, а единственная, кому он еще был нужен, твоя экс-дочь, принцесса Анна, напоролась на оборотня в Травенсе и отдала так называемую душу Дьяволу. За ненадобностью король умер. Да здравствует новая власть. Еще помню тепло его сердца в своей руке. Сдох, как миленький. Отметим? Ненависть к вампирам, наверняка, ликует в тебе сейчас всепоглощающим огнем.
Я отвернулась от нее, еще раз с шумом выдохнув, и села на кровать Андреа, спиной к девушке-дракону. Черный яд потек по венам, разжижая все хорошее, что во мне было. Он просто играл мне на гитаре на берегу озера. Он уже не хотел никого убивать и никому мстить. Но эта прогнившая насквозь дрянь отняла у него жизнь. Отняла у меня… Плечи мои задрожали, нервный жар пронзил меня насквозь с головы.
— Да ты какая-то подозрительная, любовь моя. Дай-ка мне ручку. — В мгновение ока, я даже не успела понять, что происходит, Тефенсен очутилась со мной рядом и выкрутила мне клейменную руку назад, уставившись на спокойно горевшую оранжевую метку на ладони. — Ах ты ж, дрянь поганая. Метка должна быть черной. Понятно почему сидишь, слезки пускаешь. Отвергла мою силу, значит, да? Отказалась? Да ты была обязана Родину продать, мать забыть, от всего на свете отказаться, пока я передаю тебе силу! Что с тобой, мать твою, а? Я пытаюсь избавить тебя от пагубного влияния этого придурка, а ты что? Так ты мне платишь за добро? Я почувствовала себя с утра плохо, думала, процесс передачи сил дурно сказался, и от нехватки энергии я полностью обессилена. А нет же. Такого быть не должно. Я, наоборот, почувствовала бы себя обновленно, если бы передача состоялась, а ты… Ты ударила меня моей же силой. Сука…
Дэна наотмашь одарила меня пощечиной по лицу рукой в кожаной перчатке, и я упала на пол, на колени. Боль ударила в голову. Мое вампирское тело на подобное бы даже не отреагировало, но человеческое, к моему горю, чувствовало каждую мелочь. Щека горела, предательски полыхая огнем, и я подняла взгляд на нее, исполненный мрачной ненависти. В нем не было ничего человеческого.
— Я вырву из тебя жизнь по нерву, а когда ты уже будешь задыхаться от боли, убью. В словарях таких слов еще не придумали, чтобы описать, как я тебя ненавижу, Тефенсен.
— Еще бы ты не ненавидела. Твое 'хочу' всегда было для тебя важнее всего на свете. Даже дружбы. И хоть голову разбей… Даже не знаю, кому уместнее, глядя на тебя. Себе или тебе. До каких пор это будет продолжаться? Где кончается твое безумное желание подчиняться и подстилаться под бездушного монстра только потому что он красивый? Ей-богу, я однажды зашла в замок по делам. Уже не помню ради чего я пришла, но хотела с тобой поговорить. Дошла до двери вашей спальни. Ты ноги ему омывала перед сном. Распластавшись перед Его Величеством на полу и склонившись над тазиком, словно служанка, а не жена. Я отказываюсь это понимать. У вас слуг столько, что можно ничего самим не делать. Но нет. Тебе бы ему ножки мыть да в коленку целовать потом. Мне стало тошно, и я ушла. Не думай, что я ничего не замечаю. Все, кто с тобой общается, знают, во что ты превращаешься под его тошнотворно-тлетворным влиянием. Это девиантное поведение, милая. Отклонение от нормы. — Тефенсен выдохнула и сменила гнев на милость, усевшись на кровати, подогнув под себя ноги, протягивая мне руку.
Все еще с ненавистью глядя в глаза девушки-дракона, я вспыхнула и подняла голову выше, пытаясь смотреть на нее максимально надменно. — Если для тебя это девиация, спешу тебя поздравить, у тебя не все дома. Могу встать и без твоей помощи, не тяни ко мне свои грабли. Когда любишь человека всей душой, всем телом, всем мозгом, сердцем и кровью, любишь каждую клетку его организма. Все, к чему он прикасается, тебе дорого. В этом вся суть. Если ты этого не понимаешь, ты ущербная и обделенная в эмоциональной сфере по жизни, которая что угодно всегда сведет к сексуальной теме и подчинению. Мне тебя жалко, Дэна. Какой же пустой жизнью ты живешь. Тебя никто никогда не полюбит по-настоящему. Довольно с меня. Я не желаю тебя видеть. Меня тошнит от тебя. Поищу себе крышу над головой в другом месте. Я не останусь в стенах убийцы. Убийцы без причины на убийство. Только потому что ей захотелось забрать жизнь, и она это сделала.
Я встала с пола, развернулась в сторону выхода и почти переступила порог, когда тихий вкрадчивый надломленный голос меня остановил. — Я проверяла тебя. Тест на эмоциональность, который ты с треском провалила. Я ничего ему не сделала. Забрала тебя и ушла, пока он спал. Ну, может, разве что сонное заклятье применила, потому что так вы бы оба без боя друг от друга не оторвались. Я не такое чудовище, каким ты меня считаешь. Я никогда не ударю спящего в спину. Это низко даже для меня. Если я издевалась, поступала жестоко, на то была причина. Без причины я даже такого монстра, как он, трогать бы не стала. Вчера он не заслуживал смерти. Тут ты права. Он давно проснулся и уже дома. Успокой свое больное сердце, дурочка… Все с твоим номером один в порядке. Я знала, что эти чувства все равно прорвутся. Была уверена, что что-то пойдет не так. Я не хочу, чтобы ты умирала и загнивала душевно, поэтому я дарую ему жизнь. Но условия остались те же. Во-первых, я избавила тебя от того тела, которое рождало в твоем бывшем муже зверя. Гибкость, пластичность, высокая грудь, изгиб поясницы, бедра. Он сам не понимает до конца почему так яростно на тебя реагирует, подчиняет, подвергает пыткам, что толкает его издеваться над тобой. Он стал заложником своих мрачных желаний. Они хоть и иначе, чем тебе, но расплавляют ему мозг не меньше. Я убрала возможность бурной реакции. Теперь у тебя тело девочки-подростка без намека на порок. Твоя душа прекрасна, и в своей красоте она вполне обойдется и без телесных изгибов, волнующих умы сластолюбцев типа твоего бывшего. Во-вторых, ты больше не вампир. Ты избавлена от необходимости влачить существование во тьме, не видя солнца. А самое главное, что вряд ли тебе понравится, благодаря моей магии ты — снова девственница. Я забрала все порочное, что в тебе было. Стремление убивать, жажду крови, безудержный секс и возможность привлекать мужчин. Сейчас тебе это будет абсолютно не нужно, у нас иная программа на настоящее время. Сначала я тебя подготовлю к пониманию того, что есть бытие Хранителем Архивов, в процессе этого ты начнешь забывать его, а когда будешь готова, я передам тебе силы снова. И все сложится. Но теперь слушай меня внимательно и запоминай. Я дала ему жизнь, но каждое воспоминание о тебе стерто, высушено, мертво. Если хочешь, чтобы король жил, даже не смотря на то, что ваши жизни теперь пойдут порознь, принимай к сведению, что ты должна оставаться невинной до тех пор, пока не исполнишь миссию Хранителя Архивов. В чем она состоит, узнаешь, когда придет время. Следить за тем, чтобы ты оставалась непорочна, будет добрый, красивый и прекрасный молодой человек — Аарон Виллипет. Он из твоего мира, и Хранители Баланса Измерений натаскивают его, чтобы он тоже стал Хранителем Архивов. Когда вы оба исполните то, для чего предназначены и станете Хранителями Баланса Измерений, тогда, по достижению тобой двадцати трех лет, вы поженитесь и создадите собственную семью. Измерение для проживания выберете сами. Захотите — останетесь здесь, захотите — переберетесь в родной мир. В жизни с Аароном тебе не придется даже отказываться от своей семьи. Ты сможешь навещать родителей, чего не могла сделать, будучи кровожадным вампиром и живя со своим Владиславом. Критичные правила насчет соблюдения непорочности действуют только на Хранителей Архивов. Хранители Баланса Измерений устанавливают уже свои порядки и живут, как хотят, поддерживая баланс и контролируя все существующие миры, затыкая за пояс даже сильнейших. Есть, правда, во всем этом один нюанс. Аарон проследит, как будущий муж, чтобы ты оставалась благодетельна. Но проблема в том, что он не вездесущ. Ему нужно есть, отдыхать и спать. Если каким-то непостижимым способом ты встретишься со своей альфой и омегой, и, Бог тебя упаси, сделаешь что-то, после чего он узнает тебя… Если оставшись с ним наедине, ты потеряешь контроль, и вся твоя невинность полетит к чертям, тогда его шкура за это ответит. И больше я в ад не спущусь. Об этом тебе тоже необходимо помнить. Такого, конечно, не должно произойти. Для него тебя никогда не существовало, и сейчас он должен уже искать себе королеву для нашего мира. Сохрани благоразумие, милая, ибо ты прекрасно знаешь, как я буду смаковать каждый его последний вздох, а потом, если ты еще раз подставишь меня, каждую минуту твоих тренировок я буду напоминать о твоем бывшем, рассказывать подробности последних минут его жизни в наичернейших красках. И это будет ад на земле. Я не запугиваю тебя, просто предупреждаю о вреде безответственного отношения к своей невинности. Помни еще и о том, что я всегда вижу и знаю все, что происходит, на территории нашего мира. Держи его нежные маньячные ручки подальше от себя, иначе вскоре придется надеть черное платье. Сегодня ты отдыхаешь, это твое право. А завтра с утра — на тренировку. Вся необходимая тебе одежда в шкафу. Начинаем рано. В седьмом часу. Советую лечь спать пораньше и выспаться. Вижу, ты что-то хочешь возразить и оспорить, но это не обсуждается. И не заставляй меня шантажировать тебя. Никаких отказов я не приемлю, а куда надавить, чтобы ты была на все согласна, знаю. Нет необходимости все это произносить вслух. Я, в любом случае, своего добьюсь. Не по-хорошему, так по-плохому.
Вечер спустился, по моим подсчетам, слишком быстро, а за ним следом явилась ночь. Уговаривая себя уснуть и убеждая в том, что могло бы быть и намного хуже, и, что хоть мы и не вместе, но все еще живы, я понемногу погрузилась в забытье, а потом отключилась…

***

Утро заставило меня вынырнуть из сна с криком. Я села на кровати, держась за голову в лихорадочной тряске всего тела. Затылок неистово горел, душу и вовсе будто поджаривали на нескольких кострах одновременно. Выдохнув и отерев пот со лба, я только сейчас умудрилась заметить, что с раскладушки за мной наблюдает пара изумрудных глаз. Обладательница очей, золотоволосая девушка-дракон, раздраженно и безнадежно покачала головой, с шумом выдыхая.
— Что? Что опять не так? Я с человеческой жизни нервно-больная. Сюрприз? — Раздраженно буркнула я, не отпуская голову, которую будто зажали в стальных тисках и давили бесконечно долго. Рыжие волосы оказались влажными от холодного пота, объявшего меня с головы до ног. Выдохнув, я воззрилась в зеленые глаза подруги.
— Безнадежная ты, а не нервно-больная. Все у тебя в порядке: и интеллект сохранный, и речь богатая, и чувствуешь себя идеально, когда наркотик рядом. Мне уже мозги себе высверлить хочется, чтобы не видеть и не слышать этого. Опять всю ночь металась по кровати в лихорадочном бреду и кричала, звала его. Этому конца не будет. Я смертельно от тебя и всей этой маниакальной связи устала.
— Так что тебе мешает отпустить меня, чтобы проклинать, молча, вдали от меня? Я поселюсь на какой-нибудь окраине села, и тебе не придется меня видеть и угнетаться из-за этого.
— Да ты спишь и видишь тот миг, в котором я от тебя отвяжусь и позволю тебе вновь скатиться в рабыни. Можешь не надеяться, этого не произойдет. Твой жар, подскакивания по ночам и нервное состояние сейчас — просто абстиненция, и не более того. Но я не видела, чтобы синдром отмены длился всю жизнь, если жить в отрыве от наркотика или алкоголя. Пострадаешь. Прекратишь. Забудешь. Вытравишь. Обещаю. Собирайся на тренировку. Уже почти семь утра.
— Легко все списывать на абстинентный синдром? — Злобно воззрилась на нее я, утирая вновь набежавший пот.
— Я с наркоманами иначе не общаюсь. Как эти фрики платят за то, чтобы купить себе смерть в пакетике, так и ты себе смерть в плащике покупаешь ценою души своей. Еще раз повторяю: готовься к тренировке. Я жду тебя на поляне перед входом. Доставай одежду, и в бой!
Дэна покинула комнату, громко хлопнув дверью, но щелчка за этим не последовало. Выход оставался незаблокированным, чтобы я могла покинуть пещеру. Проклиная себя и весь белый свет, я подошла к шкафу в углу комнаты и открыла его… Очень долго придирчиво изучая ассортимент, я, наконец, выбрала бежевые шорты и белый топ на широких бретелях. Зашнуровав кроссовки, я вышла на улицу и окинула взглядом Дэну, приступившую к разминке мышц. Золотоволосая девушка-дракон была прекрасна. Ее изящная фигура теперь вызывала во мне ярость. Превращение в подростка совсем не входило в мои планы. Даже всерьез собираясь стать Хранителем Архивов, я не могла и подумать, что придется пережить подобные трансформации. Тефенсен, вдобавок, намеренно лишила меня даже родного цвета волос. Да, быть может, кто-то и мог считать рыжих прекрасными ведьмами. Я же с этим цветом волос становилась невзрачной девушкой-дурнушкой.
Моя подруга оделась также, как и я. Единственными тремя отличиями было то, что ее одежда была салатовых и зеленых тонов, облегала ее стройную фигуру, а на руках у нее красовались черные перчатки без пальцев. В порыве приступа зависти я мысленно прокляла ее трижды за то, что выглядит, как девушка, а я — как ребенок, представ перед ней решительной, уверенной, исполненной сил со сведенными бровями.
— Я здесь. — Нагло вздернув подбородок, я с вызовом посмотрела подруге в глаза.
— Это, конечно, прекрасно, но, увы, этого мало. Надо посмотреть на что ты способна. Без своей вампирской мощи. Драться умеешь?
— На то, чтобы лишить тебя нескольких зубов и сделать из них себе ожерелье, чего уже давно хотела, моих навыков борьбы хватит. Меня тренировали в Институте. Я ходила на курсы подавления агрессии. Там нас учили справляться с гневом, разбивая рукой кирпич. Не вижу, что бы отличало тебя от кирпича. Единственная разница в том, что кирпич не принесет столько вреда, даже свалившись на голову. А Селена уже здесь учила меня охотиться и сражаться с охотниками. Все в порядке с моим умением драться. — Скрежетнув зубами, съязвила я.
— Как скажешь. Тогда начали. — Дэна сначала потерла руки, затем размассировала колени, выгнула позвоночник и с удивлением воззрилась на меня. — Не планируешь делать разминку?
— Тебе и без разминки не жить, когда я за тебя возьмусь.
Ее лицо озарилось кривой ухмылкой. — Самоуверенная до ужаса. Давай, прояви себя.
Я выставила правую ногу вперед, перенесла на нее вес всего тела и крепко сжала руки в кулаки, выпрямив спину так, что сейчас она напоминала лезвие меча. Я напрягла все мышцы в теле, закрыла глаза, совершила глубокий вдох и также глубоко выдохнула.
— Наступай. Совершай выпад. — Сказала Дэна, скучающе зевнув и даже не занимая оборонительной позиции. Я молниеносно, как мне казалось, совершила выпад. Мой кулак просвистел в сантиметре от ее носа. Обойдя противника сзади, я попробовала ударить со спины. Это был мой танец с заранее запланированным поражением. То снова близко, то опять далеко. От каждого моего выпада, не прилагая особых усилий, Тефенсен нарочито медленно уворачивалась со скучающим выражением лица. Минут двадцать спустя я окончательно выдохлась и опустила руки с максимально кислой миной.
— Ну что ж. Раз все резервы исчерпали себя, и тебе совсем нечего мне предложить, пожалуй, моя очередь. — Все еще зевая, произнесла Дэна.
Нападение девушки-дракона оказалось внезапным и стремительным. Совершив пару ложных выпадов, чтобы сбить меня с толку, Тефенсен стремительно обошла меня сзади и нанесла оглушительный удар ладонью по позвоночнику. С величайшим трудом удержавшись на ногах и восстановив равновесие, я, однако, не уследила за своими ногами, и одна ловкая и коварная подножка уложила бы меня, если бы Дэна не перехватила и не перенаправила мое падение в другую сторону, носом в землю. Но с ее «доброй» руки я обрушилась на спину. Боль была внезапной и ошеломляющей. Она ударила мне в голову и лишила чувств на какое-то время. Тяжело дыша, я чувствовала только, как мое сердце рвет грудную клетку тахикардическими ударами, а также, как сознание заволакивает черная непроглядная пелена. Издав нечеловеческий стон, я свернулась калачиком. Боль казалась невыносимой. За последние годы я уже успела забыть, какие неприятные ощущения вызывает малейшее телесное повреждение. Я была неуязвима и не чувствовала боли. Разве что когда пыталась отравиться ядом 'VW'. Или когда муж сек меня серебряным кнутом.
— Поднимайся. — Раздался сухой голос сверху, и Тефенсен пренебрежительно пнула носком кроссовка меня в бок. — Хватит себя жалеть себя.
— Я… Я… — Голос прервался дважды. — Не могу. Мне больно.
— Больно — это когда тебе наносят полсотни ударов посеребреным хлыстом. Но ничего не случилось. Встала с алтаря и пошла. Без чьей-либо помощи. — Словно прочитав мои мысли, произнесла Дэна. — До чего же омерзительное зрелище. Совсем расклеилась. Больше ни на что не годишься? Только прогибать кроватку под вампирским выродком?
— Убью! Тварь! — Еле сдерживая утробное рычание, вложив всю силу в правую ногу, я направила удар Дэне в коленную чашечку. Слегка выдохнув от боли, на короткую долю секунды девушка потеряла равновесие. Резким рывком я поднялась на ноги. Я дрожала в приступе бессильной ярости, стоя напротив подруги, сжав руки в кулаки до такой степени, что побелели костяшки пальцев, и закусив губу до крови. Новый удар я направила ей в живот и, наконец-то, не промахнулась, дизориентировав девушку и практически заставив упасть, но, вопреки всем законам гравитации, она удержала равновесие. Я наносила удары друг за другом, без передышки, не давая Тефенсен возможности отдышаться. Каждый мой удар теперь отточенно попадал в мишень. Не смотря на боль, хотя, вероятно, мои манипуляции доставляли ее сверхмощному телу не больше неприятностей, нежели комариные укусы, девушка нагло и нахально ухмылялась. Увернувшись, видимо, я начинала сдавать позиции, Дэна выдохнула.
— Уже лучше. Пусть и бездумно, пусть по десятибалльной шкале и на минус десять, но тебе удается меня дизориентировать на доли секунды. Знаешь, чем ты мне нравишься? Ты ничего без мотивации делать не будешь. Тебе просто неинтересно. Но, если подлить масла в огонь, ты горы свернешь. С другой стороны, это и печально. Я столько сил потратила, чтобы научить тебя не вестись на провокации, и все зря. Патологически верная насильнику, ты отрицаешь все, что не связано с ним, а на все, что связано, реагируешь и кидаешься, как полуголодный волк на свежее мясо. Испорченная, больная и порочная сказка вас двоих, где раненая бабочка все еще трепещет от одного упоминания о своем душегубе, никак не обретет завершение… Живое до сих пор настолько живое, что и не планирует подыхать. Я травлю тебя, вас обоих, но вы гнетесь в обратную сторону и никак не желаете расходиться и забывать друг о друге. Но при всем этом, ты должна знать, что я пойду до конца, выпущу этот яд из тебя даже с кровью. Я не устану, не отстану, и мне никогда не надоест. Елозить наждачкой по оголенным нервам — десерт для неуравновешенного гурмана вроде меня.
— Отстанешь, когда твои внутренности стекут по моим рукам. — Прошипела я и нанесла еще один удар, который должен был прийтись ей на шею, но, увернувшись, девушка снова в мгновение ока оказалась за моей спиной. Левой рукой она сдавила мне горло. Выпустив драконьи когти, она царапала ими мою шею, пока я, в состоянии ледяного ужаса, застыла в состоянии изнеможения, обессиленности и невозможности пошевелиться. Больше я ничего не могла поделать. Это было полное и безоговорочное фиаско.
— Твоя взяла. Ты победила. Теперь отпусти. — Голос мой все еще звучал озлобенно, но, вместе с тем, и поверженно.
— От природы тебе дан резерв внутренних сил. Душевные терзания закалили тебя настолько, что ты сильнее простого смертного. Ты в состоянии одержать верх надо мной. Чуть что, мизерный шанс свернуть удочки, и она уже сдается. Соображай. Что нужно сделать в ситуации, если нож у горла? Какая часть тела осталась незадействованной? Или ноги даны тебе только чтобы раздвигать их перед своим Владиславом, отвратительным дохлым Вороном?
Нанеся болезненный удар ногой в колено Дэны и сделав оборот вокруг на сто восемьдесят градусов, я посмотрела на нее взглядом, абсолютно лишенным сил.
— Сколько можно, Тефенсен? Когда эта травля прекратится? Я устала от тебя, но я не буду чувствовать себя виноватой за то, что полюбила, по твоему мнению, не того человека. Мне не жаль. Мне не стыдно. Мне жаль лишь, что я попалась на твою идиотскую уловку.
— А ты заставь меня замолчать. — Криво ухмыльнулась она. — Заставь меня проглотить мои слова вместо завтрака. Победишь меня, и я заткнусь. Так, что ни единым словом больше о нем не обмолвлюсь. В противном случае, я знаю, как мотивировать тебя драться. Это будет слепой катарсис.
Я атаковала неожиданно и молча. Моей целью было сбить противника с ног, повергнуть, вдавить в землю и заставить Тефенсен жрать эту землю, чтобы она, наконец, заткнулась и вместе с почвой и травой съела свои низменные тошнотворные реплики о любви всей моей жизни.
— Глупая, маленькая дурочка. — Дэна захватила меня в объятья, как в тиски, левой рукой так сдавив мои грудные ребра, что я вскрикнула от резкой невралгической боли. — Создала себе икону и молишься, упрямо игнорируя весь кошмар, который всегда шлейфом тянулся за этим браком. Я все еще спасти тебя хочу, потому что, да, мне настолько не все равно. Не помнит твой Владислав о тебе. Назад не повернуть, сделанного не отменить, пути в прошлое отсечены. Что же ты делаешь с собой, сестра… Ты до смерти себя доведешь, безумная. Я только его имя произнесла, а твое сердце под моей рукой уже в галоп сорвалось. Единственная моя цель — сделать тебя свободной от созависимости. Я не хочу тебя терроризировать, это не доставляет мне безумного удовольствия, но, черт возьми, как же мне не хватает твоего дыхания полной грудью! Чтобы сердце твое не тянулось к инфаркту, а голова — к потере сознания от этой реакции собачки Павлова на лампочку, ибо ты, ей-Богу, сейчас, как жертва эксперимента выглядишь. Потом ты поймешь, как неправильно жила. Какими ложными идеалами… Груз, мешающий жить, покинет грудь. Тяжесть исчезнет. Станешь Хранителем Архивов, убьешь и заживешь дальше. Я видела твое будущее. Ты сама избавишь себя от этого паразита. Возьми новое имя. Теперь тебя будут звать Корина. Возьми новую жизнь и Аарона Виллипета. Я все это тебе даю. ЗАБУДЬ ЕГО! — Последние слова Дэна выкрикнула с такой силой, что у меня мороз пошел по коже.
— НЕТ! ПУСТИ! ПУСТИ МЕНЯ! — Бешено извиваясь в ее крепком захвате, я то ли сама вырвалась, то ли она разжала свои стальные объятья. Нахлынувшая боль взяла свое, и слезы заструились по моим щекам. — Из-за тебя и тебе подобных я и возненавидела весь мир кроме него. Он меня не правил, не переделывал, всегда принимал такой, какой я была. Влюбленной в него, безумной, нервно-больной. А вы… Ненавижу. Ненавижу вас всех!
С глаз долой, из сердца вон. Я ринулась прочь от Тефенсен так быстро, как только могла с человеческой способностью бегать.
Побежала, куда глаза глядят, а коварная извилистая тропа привела меня под окна замка. Сейчас мне казалось, что я не бегу, а ползу с черепашьей скоростью. Одышка, аритмия и боль от побоев замедляли каждое движение, так что, когда я, наконец, остановилась в полном изнеможении, с меня сошло несколько потов, силы окончательно покинули меня, а добежала я всего лишь от пещеры Дэнеллы до бывшего дома.
Скрывшись от глаз стражников и всех тех, кто мог меня увидеть, за кустом цветущих алых роз, я заглянула в окно, когда он зашел в единственную комнату первого этажа. На сердце сами собой расцветали розы, и рисовались огненные узоры. Вжавшись лбом в стекло, я выдохнула. Непостижимый. Так рядом. Только рукой подать. Черный камзол подчеркивает и без того идеальную фигуру…
Он сел на диван, задумчиво склонив голову на грудь. Длинные черные ресницы едва заметно подрагивали, темные пряди волос спадали на бледное худое печальное лицо, а пальцы левой руки задумчиво терзали нижнюю губу. Сейчас я при большом желании не смогла бы увидеть в нем садиста, морального урода, который когда-то жестоко меня избивал. Его фигура и лицо в своей неподвижности напоминали изваяние древнего, могущественного и прекрасного божества. Огненная волна акупунктурной линией прошлась по каждому моему нерву, и я судорожно выдохнула, ощущая, как сердце роняет кровавые слезы. Он не помнит обо мне, да и я выгляжу иначе, но все, чего я хотела сейчас, это ворваться внутрь и кинуться ему на шею, расцеловать каждую клеточку его тела. Я всерьез намерилась совершить подобное безумие, когда дверь в комнату отворилась, и вошла женщина, на вид лет тридцати. Контрастное в сочетании черного и белого платье подчеркивало ее великолепную фигуру. Крупные зеленые глаза, бледная аристократическая кожа и длинные черные локоны… Она напоминала какую-нибудь прекрасную Богиню. И меня. Меня прежнюю. Так я выглядела когда-то, пока не потеряла все.
Взглянув в окно, женщина обернулась к моему бывшему мужу. Он рассеянно окинул ее взглядом, затем одарил своим фирменным ослепительным чувственным оскалом, и, в конце концов, вытащив из кармана бархатную алую коробочку, украсил ее протянутую ему руку обручальным кольцом. Два дня… Мы не виделись два дня, а он уже женится. Дэнелла, действительно, забрала, вырвала из его памяти каждое воспоминание обо мне. Он не мог так быстро меня забыть. Не мог… Я сползла спиной по стене замка вниз, склонив голову на колени, сдавив ее руками, и дала волю слезам. Рыдала я громко и надрывно, уже не сдерживая чувств. Даже если я попытаюсь войти и остановить это безумие, стражники вышвырнут меня из ворот, я даже не смогу с ним поздороваться. Королевы Лоры Дракула больше нет. Есть я, Корина, двенадатилетняя рыжая худенькая девчонка-простолюдинка, очень похожая на крестьянку. Я прежняя сама бы не узнала себя и вышвырнула вон.
Душа моя леденела, прекращая кровоточить. Вся кровь вышла из нее, и должен был уже наступить момент, когда перестанет быть больно, но он все еще не наступал. Боль не желала покидать мое несчастное измученное тело. Зато наступил другой. В котором мне больше некуда было идти и не на что надеяться. В котором мне было нечего ожидать. Не нужна ему… Не нужна, не нужна, не нужна…
Кто-то положил руку мне на плечо. Подняв голову, вся в слезах, затуманенными глазами я увидела Дэнеллу. Еще плюс один повод в ее злобную копилку издевок и насмешек, чтобы она получила еще один бесплатный билет в театр моей боли, в котором и без нее постоянно находился кто-то, кто был готов поглумиться и причинить мне эту боль, сплясать чечетку на моих невралгичных грудных ребрах и сердце. Теперь на один повод больше, чтобы снова вырезать черными словами кровавые раны в моей груди. Однако, вопреки моим мыслям, сейчас во взгляде Тефенсен не читалось ничего подобного. Я видела только горечь и сострадание.
— Зачем ты пришла сюда, глупая? Чего ты ожидала, ведь я предупреждала, что ты стерта из его памяти. Зачем снова бежишь, чтобы налететь грудью на шип, маленькая колибри? Они уже целуются. Осталось всего две минуты до полуночи, когда дело зайдет дальше. У Измены, которая еще вчера была Любовью, черные одежды, Корина. Дружба же протягивает тебе руку. Не отвергай меня. Тебе все равно больше некуда идти. Он не пустит тебя. Через месяц он женится на Иэне. Чего советую и тебе. Жить дальше и строить свою личную жизнь, забыв того, кто не стоит твоих страданий.
— Это ты… Это все ты. — Я исподлобья глядела на Дэнеллу, не в силах даже больше одаривать ее яростными взглядами. — Ты лишила меня всего. И ты добилась своего. Будь по-твоему. Я пойду с тобой, буду тренироваться, стану Хранителем Архивов и женой Аарона Виллипета. Этот мир уже давно по-разному намекает мне, что мое счастье недолговечно, и, рано или поздно, его все равно у меня отнимут. Если мне не судьба любить и быть любимой тем, кого выбрало мое сердце, так и быть, я приму твои условия. Я забуду о нем. Только помни. С сегодняшнего дня он мертв. Имя его под запретом. Не произноси его, не говори о нем. Я не хочу ни слышать, ни видеть его. Не хочу даже видеть все, что с ним связано и все, что о нем напоминает.
Резким движением я сняла с пальца обручальное золотое кольцо с переплетенными крыльями двух летучих мышей и зашвырнула его в куст роз. — Я не желаю с этого момента носить его кольцо, если он настолько не желает даже попробовать сопротивляться твоему гнусному внушению забыть меня. Я отдаю тебе душу, Тефенсен, я стану твоей беспрекословной рабой, но больше никаких напоминаний. Ни словом, ни намеком, ни воспоминанием. Никогда.
— Хорошо. Я постараюсь. У тебя новая жизнь. Начнем и нашу дружбу с чистого листа. За последнее время от прежних нас осталась блеклая тень. Я не хочу тебя потерять насовсем, Корина. Не хочу…
Поднявшись, я взяла Дэну за руку. С каждым мучительным шагом я отрывала прежний дом от себя, по кусочку отрывая и саму себя. Но, как и Хэнкоку, герою фантастического боевика из моего родного мира, с каждым шагом становилось легче, а связь истончалась. Спиной я еще чувствовала замок, мой скорбный дом. Он тянул меня назад, не давал уйти, мучительно напоминая флешбэками о прошлом…
Но после увиденного я больше не планировала предавать единственную подругу, которой все еще было дело до меня. До больной меня, убитой и растерзанной единственной любовью в моей жизни…
Мы направились к опушке леса ровным спокойным и тихим шагом. Слезы постепенно, одна за одной, высохли на моих щеках. И теперь во мне больше ничего не дрожало.

@темы: Трансильвания: Воцарение Ночи 2016

13:27 

Глава 14 - Самба белого мотылька

Ветром коснуться б румянца ланит, Уст целовать твоих пьяный фарфор, Море в груди моей буйной шумит, Волны уносят мой дух на Босфор.
ГЛАВА 14 — САМБА БЕЛОГО МОТЫЛЬКА

Самба белого мотылька
У открытого огонька,
Как бы тонкие крылышки не опалить…

— Блокируй! Блокируй мой удар! — Выкрикнула Дэна, но было уже слишком поздно. Я лежала на земле, согнувшись пополам и еле дыша от боли, получив прямой удар кулаком в грудь, который отшвырнул меня от Тефенсен на несколько метров. Девушка-дракон подошла ко мне, протянула руку, и я, ухватившись за нее, с трудом поднялась на ноги, тяжело дыша и обреченно глядя в глаза подруги.
— Тщетно, Дэна. — В полухрипе простонала я. — Мне никогда не стать и в половину такой же сильной, как ты. По крайней мере, в рукопашной.
Тефенсен загадочно улыбнулась мне, слегка подмигнув. — Зря ты так думаешь. Ты станешь даже лучше.
— Надо усиленно тренироваться. Меня не устраивают минимальные успехи. Черепашьи шаги. Слишком медленно. — Я раздраженно вытащила травинки из волос.
— Что думаешь насчет того, чтобы не только утро, но и вечер посвящать теперь борьбе вместо магии? В той сфере твои успехи более прогрессивны. Что ни говори, а если у человека есть потенциал к разрушению, магия всегда его примет и будет на него работать.
Отерев пот со лба, я согласно кивнула. — По-моему, на мне уже живого места от синяков не осталось, но, со временем, и считать их перестаешь, и боль ощущается не так гипертрофированно.
— Идем. На сегодня с тебя хватит. Можешь отдыхать до вечера. У тебя сегодня важная встреча, Корина.
— Могу я хотя бы переодеться? В жизни не как в рекламе. Футболка сырая и воняет.
Сомневаюсь, что Тефенсен оценила нюансы юмора моего родного мира. Она просто пожала плечами, кинула свой зоркий взгляд куда-то в сторону леса, за пещеру и коротко ответила. — Боюсь, что нет. Он уже пришел.
Теперь у меня не было обостренного вампирского зрения, поэтому, как я ни пыталась прищуриться, чтобы детально разглядеть фигуру, ожидавшую нас у входа в пещеру уже покойных Андреа и Дерана, я не смогла. При приближении становилось ясно, что это был худощавый молодой человек лет шестнадцати на вид, роста примерно сто семьдесят два-сто семьдесят пять, с пшеничного цвета коротко стриженными волосами и светлыми серыми проницательными глазами, одетый в серые клетчатые брюки и белую футболку. Яркие веснушки выделялись на его осунувшемся и бледном лице.
— Здравствуйте, госпожа Тефенсен. Здравствуй, Корина. Я — Аарон.
Вот он. Вот, значит, внешний облик судьбы. Я нервно перетаптывалась с ноги на ногу, не зная, что и делать, когда в порыве чувств он, к неприятности для всех нас троих, решил схватить меня за руку.
Не знаю, какие рефлексы правили мной и моим сознанием в тот момент, но я вырвала руку и отвернулась от них обоих. Дрожь потряхивала весь мой организм. Сделав глубокий вдох и резкий выдох, пытаясь стряхнуть с себя тремор ярости, я снова обернулась к Дэнелле и Виллипету. — Никогда больше так не делай. — Сквозь зубы процедила я.
— Что? Что я не так сделал? — Даже смутился парень.
Не сводя с меня взбешенного озлобленного взгляда, Тефенсен обернулась к Аарону. — Да ничего особенного. Все в порядке. Просто у милой Корины очередной взбрык симпатии к Дьяволу и ее болезни. Боится, что одно прикосновение постороннего опорочит ее, обваляет в грязи и лишит верности Ворону. Пачкаешь ты нечестивыми руками своими нашу девочку. Мы договорились с ней, что эта тема — вето, но глядя на все это не могу молчать. Мне придется поставить на ней еще минимум сто меток Хранителя Архивов, прежде чем она позволит за руку себя взять. Не ожидай, что переход к браку будет быстрым. Ее всю придется изломать, прежде чем она сможет целоваться с другим. Хотя… Со своим бывшим мертвецом она всю Камасутру изучила на практике. И сейчас бы изучала, если бы я ее не притормозила. А тут ее, бедняжку, прикосновением опорочили. Смотрю на нее, и сердце кровью обливается. Если так и дальше пойдет, я уже вижу сухонькую весьма нервную старушоночку-старую деву, перебирающую дрожащими ручками его фотографии, их общие и проклинающую меня, что в молодости, лет эдак -дцать назад, я лишила ее возможности молиться на него в его присутствии.
Я с шумом выдохнула. — Чего ты хочешь от меня? Я пытаюсь. Но попытки весьма нелегки, когда у тебя тело ученицы четвертого класса в семнадцать, а в спутники жизни тебе подкидывают, ничего личного, Аарон, смазливого мальчика, который и жизни-то толком не видел.
— А твое пятисотлетнее барахло, можно подумать, видело и знает жизнь, как свои пять пальцев. Рассказывай дальше. За всю жизнь он выучил только, как к бабам под юбки лезть да с ума сводить дурочек вроде тебя. — Презрительно фыркнула Дэна.
— Все. Заткнись. — Я обернулась к Аарону, у которого даже глаза округлились от моего фривольного общения с такой силой, как Дэнелла Тефенсен, с которой все, кто слабее, привыкли считаться и не перечить. — Приятно было познакомиться. Удачи тебе, Аарон.
— Вообще-то… — Юноша переступил с ноги на ногу, устремив взгляд в землю. — Мне нужно с тобой поговорить наедине, Корина. Госпожа Тефенсен знает, что у нас больше общего, чем ты считаешь, и я считаю необходимым поделиться.
— В этом нет необходимости, Аарон. — Я была раздражена после очередной стычки с Дэной и уже хотела швырнуть свои мощи на кровать Андреа, угрюмо уткнуться в стену, и никого не видеть и не слышать. В особенности, лиц противоположного пола. Я понимала, что Тефенсен во мне раздражало больше всего. Что на остальных мужчин и парней, кроме Владислава, я смотрела, словно сквозь осколок зеркала тролля из сказки 'Снежная Королева'. Какими бы красивыми, умными и талантливыми они ни были, виделись же мне они фриками из цирка уродов. Я так сломалась на этом мужчине, что не желала видеть никого другого. Упрямо, одержимо, до безумия. Я этим раздражала всех, с кем только заговаривала. Но что я могла против этого?.. Это чувство было сильнее меня. Оно подавляло так, что не позволяло иметь даже свое мнение в некоторых ситуациях. Возможно, существуют в мире мужчины и лучше, есть даже и хуже, но вся суть меня заключалась в том, что он был один. И уже не имели значение ни те, кто был лучше, ни те, что хуже… — Ты только узнал меня. У тебя есть право оставить свои тайны при себе.
— Я вынужден настаивать, Корина. Это важно.
Аарон смотрел на меня уверенно и неумолимо. Раздраженно передернув плечами, я вошла внутрь пещеры. Аарон шел следом, Дэна завершала шествие. Открыв нам дверь, в минуту управившись с системой сканирования и идентификатором личности, она удалилась по делам.
Дверь прикрылась, и мы с Аароном остались одни. Я молчаливо опустилась на край кровати Андреа, на которой теперь спала сама, а Аарон — на раскладушку Дерана. Не нарушая тишины, юноша внимательно вглядывался в меня. Я же не в меру заскучавшим взглядом изучала потолок.
— Послушай, Корина. — Наконец, больше не в силах молчать, произнес Аарон и запнулся на этой фразе, обдумывая, что сказать дальше. — Пойми меня правильно и не заноси с первой встречи в список врагов. Я не пытаюсь никого заменить. Последнее, чего я, в принципе желал бы, это пытаться стать копией твоей любви. Я понимаю, что это невозможно, и я не хочу тебя неволить. То, что говорила госпожа Тефенсен, абсолютно не принципиально. Нам не обязательно… Ну… Заключать брак, когда станем Хранителями Баланса Измерений. Поверь мне. Я здесь по той же причине, что и ты. На эту должность, в основном, избирают тех, у кого есть какой-то грех на душе, чтобы пройти процедуру очищения и избавиться от порока. Поэтому большинство претендентов были связаны с вампирами в прошлом. Мы с тобой больше похожи, нежели тебе кажется. Мы — друзья по несчастью. Люди из одной лодки… И я не собираюсь лезть к тебе в душу. Я просто буду охранять тебя от ошибок и не более того. Я знаю, что ты все еще любишь его. Ворона. И если вы встретитесь, ты можешь не устоять перед его чарами, поддаться искушению. Я буду присматривать за вами обоими, чтобы этого не произошло.
Я отреагировала так, как сама того не ожидала. В мгновение ока я покрыла разделявшее нас с Аароном расстояние. Опрокинув юношу на раскладушку, я всем весом вжала его в кровать и сдавила горло пальцами, с удовлетворением наблюдая за тем, как белки его глаз медленно, но верно выезжают из орбит, а сам Аарон начинает задыхаться. Я многое терпела. Многое спускала с рук Тефенсен, но лишь потому что эта девушка держала его жизнь на коротком поводке, и мне стоило только испортить ей настроение, как она одним лишь щелчком пальцев могла лишить меня всего, что было мне дорого. Но терпеть то же самое от какого-то мутного левого парня… Вот тут уж увольте.
— Все, кто здесь живет, милый Аарон, находятся в мире, которым правит король. Заткни себе глотку своими кличками и подавись ими. Не смей даже произносить его имя всуе. Иначе я так быстро окончу твое жалкое существование, что ты даже вздохнуть не успеешь. — Прошипела я на ухо Виллипету, вплотную склонившись к нему. — А если я узнаю, что ты следишь за мной и докладываешь все этой суке… Просто помни, что я не выношу на дух стукачков. И они не живут долго и счастливо, если принимают не обремененное интеллектом решение — устроить слежку за мной.
Во взгляде без пяти минут до смерти напуганного Аарона, я видела отражение своих глаз, полыхавших изумрудным огнем. В них плескалось столько ярости, ненависти и боли, что, только увидев их, как в зеркале, я понимала, что Лора жива, томится где-то в заточении, но рвется вперед, к свободе, ожидая святой минуты, чтобы скинуть с себя оковы этого уродливого тела и вернуться к королевскому трону в королевском замке. Я разжала пальцы, отпуская юношу, решив, что одного урока с него на сегодня будет достаточно, и он резко и хрипло закашлялся. Отдышавшись, он заговорил снова.
— Прости, Корина. Извини за то, что ударил тебя словом, но дело все в том, что это было поручение госпожи Тефенсен, а не мое желание. Мне глубоко безразлично, что происходит между тобой и нашим королем. Это не мое дело, и не мое право лезть в чужие отношения. Но ты прекрасно знаешь, как действует твоя подруга, заставляя работать на себя, не так ли? Если я не выполню ее поручение… Мой отец умрет.
На мгновение я даже забыла выдохнуть и что такое злоба. — Что-о-о? Но… Почему?
— Да, я родился в реальном человеческом мире без магии. Но вампирам не запрещено Хранителями Баланса Измерений наведываться к нам… Когда я был еще совсем ребенком, на мой дом было совершено нападение. До того момента мои родители были людьми. Мы были счастливой семьей. Но однажды ночью какая-то безумная вампирша ворвалась в наше жилище. Мама спала, я пытался уснуть, а мой отец… Он, к сожалению, находился на кухне и пил чай. Он попытался оказать бестии сопротивление, но потерпел поражение. Она пила его кровь, и, видимо, не до конца осушила его. Может быть, она была новенькой и неопытной… Но мой отец умер и воскрес для бессмертного существования, так как яд вампира заразил собой оставшуюся кровь его организма… Госпожа Тефенсен считает, что мой отец обретет покой, только если умрет. Я придерживаюсь иных взглядов, менее радикальных. Только вот она, как служитель природы, так ненавидит мертвое и одновременно с этим живое, что желает стереть с лица земли и моего отца. А если моя мать останется одна, она этого не вынесет и оборвет свою жизнь. Мои родители в браке уже тридцать лет. Они так близки, что один без другого просто не может дышать. Прости меня, Корина, ты нравишься мне, но если Дэнелла Тефенсен требует проследить за тем, чтобы король тебя не коснулся, я это сделаю. Ради своей семьи. Мой отец настолько не желал причинять вред людям, что мы отыскали организацию Хранителей Баланса Измерений и попросили их переселить нас в мир, где бессмертных больше, чем смертных. Теперь мы живем здесь втроем. Мы обзавелись хозяйством и скотиной. Мой отец, в основном, питается кровью животных, да и то берет у нашей козы Шелли такую малую дозу, что у нее даже не исчезает молоко. А когда он чувствует себя обессиленно и изможденно, я кормлю его своей кровью. Я знаю, что он остановится и не причинит мне вреда никогда. Однако, госпожа Тефенсен считает, что он заслужил смерти, и, поверь мне, она охотно убьет его, если я не справлюсь с заданием. А если это случится, матери не станет. И меня тоже. Мой отец выбрал бессмертное существование вместо смерти, лишь потому, что мать просила его не уходить. А если бы у него не было семьи, он сотню раз уже повторил, что охотнее предпочел бы смерть скитанию во мгле. Я не могу допустить, чтобы подобный кошмар случился с моей семьей. С нас уже хватит. Кому, как не тебе, дан шанс понять меня. Ты сама до последней капли крови борешься за того, кого любишь…
Я опустила глаза, не в силах видеть этот честный искренний взгляд. У меня не было даже подходящего слова, чтобы описать Дэнеллу Тефенсен. Для нее не существовало людей. Только ее тупые марионетки, которые начинают скакать, чтобы сохранить жизнь своим любимым людям, когда она повелевает скакать… Я, Аарон… Все мы были частью ее игры, жертвами, куклами, которыми она вертела, как хотела, загнав в сети своей паутины без возможности выбраться. Я тяжело вздохнула, покачала головой и вышла из пещеры вон, не оглядываясь на Аарона.

***

Два месяца спустя.

Теперь Дэнелла чаще давала мне выходные. Магию я освоила практически в совершенстве, в рукопашной значительно продвинулась вперед с момента, как меня запросто можно было уложить на обе лопатки, и сейчас для того, чтобы это сделать даже самой Тефенсен приходилось попотеть. Свободное время я проводила в лесу, наедине с природой и животными, прячась от изредка появлявшихся разбойников и мародеров, и, кажется, даже боль в груди начинала постепенно рассасываться. Процесс был очень медленным. Медленнее, чем у любой обычной девушки, которая прерывает отношения. Но все же он был. Я перестала подскакивать с утра с кровати в пене и мыле, сон стал ровнее, и думала я о нем теперь пару часов в день вместо двадцати четырех днем и ночью. Как бы это ни было странно, но все-таки время лечит. Даже тяжелейшие душевные разломы. А общение с Дэной, которая, на удивление, последнее время была менее несносной и с Аароном все же как-никак отвлекало…
Неторопливым шагом в салатовом ситцевом платьишке я прогуливалась по уже знакомой мне тропинке, и солнце сквозь хвойные стволы улыбалось мне всеми своими лучами. Вытянув шею, я подставила лицо яркому свету, зажмурилась и улыбнулась. Было все-таки в этом что-то, и я не могла этого отрицать. Солнце больше не было врагом, не было необходимости его бояться, и тепло его согревало, а не опаляло. Разговаривая с людьми, я смотрела на них, как на людей, а не как на мешки с венами и артериями, полными теплой сладковато-соленой жидкости с привкусом металла. Даже в ощущении боли что-то было. Я больше ни от чего не была застрахована: болезнь, случайное нападение. Что угодно… Любое оружие теперь могло убить меня, но и в бессмертном существовании, с другой стороны, их было не меньше. Солнце, святая вода, серебро, осина, яды оборотней и полукровок… Синяки и ушибы, оставленные Дэнеллой Тефенсен больше не регенерировали, но и это даже было прекрасно. Чувствуя боль, я почему-то начала чувствовать жизнь. Чувствовать, что сердце мое стучит вновь не напрасно.
Задумавшись о всех 'за' и 'против' бессмертной и смертной жизней, я и не заметила, как вышла к развилке дорог… И напоролась на разбойников…
Их было семеро. Все, как один полубеззубые, с косой красной банданой на голове, одетые в рваное тряпье с кривыми ятаганами в руках. Один из них, по всей видимости, самый главный, с золотыми зубами в верхней челюсти и серьгой в ухе, не возьмусь сказать в каком именно, ибо не запомнила, сделал угрожающе спокойный шаг в мою сторону, нагловато ухмыляясь.
— Так-так. Что тут у нас? Родители не учили девочку, что нельзя ходить по лесу в полном одиночестве? — Он обернулся к своим и гаденько захихикал. Банда поддержала товарища гордым улюлюканьем.
Я сделала шаг назад, онемев от ужаса. Какой бы сильной ни была моя магия и вера в то, что дерусь я неплохо, одной, на вид и анатомию, тринадцатилетней девочке не справиться с семерыми бандитами. Сердце в груди покрывалось морозной коркой от страха. У меня не было ни золота, ни серебра, ни прочих материальных благ. Мне нечего было им предложить, разве что себя. Изнасилуют и убьют. Это факт. Я мысленно молилась о том, чтобы Дэна не спала. Когда она бодрствует, она всегда знает все, что происходит в нашем мире. Где же она… Когда она так нужна. Она бы стерла всю банду в порошок одним щелчком пальцев.
— Как думаешь? — Обратился главный к одному из разбойников. — Эта мелкая еще девка? Вот уж будет у нас праздник. Давно, честно говоря, я не выпускал большого Джо погулять. Даже успел заскучать по женскому теплу.
— Да как пить дать. — Отозвался тот. — Гляди, как дрожит и как напугана. Похоже, что мужика еще не знавала. Вот поймали мы как-то Донну Анну. Думали, тоже девка небось, как и эта. А Донна Анна оказалась еще той бабой. Опытной. Сама даже согласилась подарить немного любви, ласки и понимания. Потом оказалось, что неплохой бордельчик содержит эта Донна Анна на окраине Трансильвании. Что за женщина. Ах, что это была за женщина!
Половина разбойников мечтательно закатила глаза, а главный золотозубый повернулся ко мне. — А ты, как смотришь на то, чтобы подарить нам немного тепла, крошка? Не бойся ты так. Не обидим. У нас просто чертовски давно не было женщины.
Он протянул свою мозолистую, темную от грязи лапу в мою сторону, и меня передернуло. Сколько раз и Дэна, и все, кого я знала, называли Владислава насильником. Может, в этом отношении, он и не был лучше этих бандитов. Когда он меня впервые изнасиловал, мне было двенадцать. Сейчас складывалась примерно такая же ситуация, но это было не то же самое. Любимый… Ему я простила бы что угодно. За его черные глаза с темными подрагивавшими ресницами, за его невозможно красивые и изящные руки с длинными пальцами. Может, и он, и разбойники одинаково являлись растлителями малолетних, но все, что делал он, даже это, не казалось низменным и пошлым, а выглядело, как порочное мрачное и сказочное искусство…
Осталось всего две минуты до того, как я лишусь невинности не по любви, и этот факт приводил меня в состояние дичайшей паники. Я даже не целовалась ни с кем, кроме мужа, по-настоящему. Я не принимала прикосновение посторонних мужчин, правда, Аарон уже несколько раз брал меня за руку, но в этом не было ничего критически личного. Сейчас я боялась не как тринадцатилетняя невинная девочка боится взрослых мужчин. Тринадцатилетней я была лишь внешне. На моей карме лежал брак в шестнадцать с лишним лет. Я не была праведницей никогда, и у меня был секс практически каждый день, да по несколько раз на дню.
Мне было тошно от мысли, что черт знает кто заберет мою невинность и обречет меня всю жизнь помнить о сексуальном опыте, вызывавшем отвращение, поэтому я вложила всю ярость в силу удара по этой руке.
— Ах ты сука! — Злобно выругался разбойник и перешел к более активным действиям. Он сгреб меня в охапку и швырнул в распростертые объятья своих помощников, которые начали рвать на мне мое незамысловато простенькое ситцевое платьишко. Я кусалась, вырывалась, пыталась использовать магию, но эти ублюдки были сильнее, ощупывали каждый сантиметр моего хрупкого тела и, порвав на мне белье, уже собрались лишить меня необходимого к становлению Хранителем Архивов фактора невинности, как вдруг небо почернело, застилая мраком солнечный свет. Сначала я подумала, что Дэнелла услышала мой зов и пришла за мной, но затем услышала голос, который прострелил меня с головы через все тело, задел каждый мой нервный импульс. Холодный и надменный голос…
— Негоже, господа, так обращаться с леди.
Что было дальше я видела весьма смутно. Человеческий глаз отказывался улавливать происходившее на вампирской скорости. Когда все закончилось, на поляне лежало семь обескровленных трупов, а я стояла, вжимаясь в ствол какого-то дерева, практически безуспешно пытаясь прикрыться полуразорванным платьишком. Он стоял ко мне спиной, углубленно дыша. Эта линия позвоночника… Я будто бы видела ее даже через плащ, камзол и рубашку. Бог видит, как я пыталась забыть его, выбросить из головы, но все это работало лишь пока я находилась от него в стороне. Появившись здесь, среди леса на развилке тропинки, он реанимировал давно умершую во мне боль по нему, и все, чего я сейчас хотела, осторожно, на цыпочках подойти сзади и обнять эту спину, оборвать свои мучения. Я знала, может это было и ложным знанием, но чувствовала, что одно только прикосновение к нему может меня исцелить, может забрать мою боль, но стояла неподвижно. Нельзя. Запрет. Я обещала ей. Он медленно обернулся ко мне. Глаза все еще были багровыми, зрачки — вертикальными, а с полуоткрытых губ стекала кровь. Прекрасное чудовище. Я закрыла глаза. Один взгляд на него убивал. Каждый его тяжелый вздох в его сильной груди соблазнял меня. Тело била мелкая дрожь. Пусть… Господи. Пусть он думает, что меня трясет из-за пережитого стресса.
— Не бойся. — Тихо произнес он. — Я тебя не трону. Если ты живешь здесь, в лесу, ты, наверняка, знаешь кое-что, мне необходимое. Мне просто нужен ответ на один вопрос. Я ищу свою жену уже три месяца. Никто не знает, что с ней стало. Она будто вовсе исчезла. Может, ты ее видела. Она должна быть с Дэнеллой Тефенсен. Ее зовут Лора. И она была королевой этого мира.
Глупый… Боялась ли я его. Даже если бы убивал, я бы не испытывала никаких чувств, кроме благодарности. В конце концов, когда твою жизнь обрывают любимые руки — это не худшая смерть. Даже лучшая. Я стиснула зубы на его последней фразе, чуть не вскрикнув. Помнит. Помнит и ищет. Он не забыл меня. Значит, все, что показывала Дэна насчет него и Иэны — ложь. Он не женился… В солнечном сплетении стало душно. Я прикрыла ладонью рот. Распиравший ком в груди тошнотой рвался наружу. Слезы безвольно стекали по щекам.
— Я не знаю никакой Лоры и Дэнеллы. — Из последних сил выдохнула я. Необходимая ложь, чтобы он выжил. Внеземное творение ночи. Тот, за кого я выстрадала столько души, что даже не берусь посчитать. Однажды в моей жизни наступил день, когда я впервые заплакала из-за мужчины. В тот день меня посетило четкое осознание того, что плакать из-за другого мужчины я не буду никогда. И сейчас я плакала снова из-за него, а он в упор смотрел на меня. Я не успела уследить, когда в его глазах мелькнуло понимание.
— Ты же не боишься меня совсем, да?
— Нет… Нет. Я…
— Тише, птичка. Не обманывай меня. — В мгновение ока он покрыл расстояние, нас разделявшее. Его грудь касалась моей, его тело вжимало меня в ствол дерева, а руки упирались в этот же ствол по бокам от меня. Это было выше моих сил. Быть зажатой им в тесном пространстве, когда его лицо всего в паре сантиметров.
— Владислав, отпусти. Отпусти… — Я пыталась бороться, тяжелое дыхание вырывалось через мой полуоткрытый рот, когда большой палец его правой руки коснулся моей нижней губы. Я нервно дернулась, и коготь оставил тонкую кровавую полоску. Жар заполонил каждую клеточку моего тела, он бездушно полоскал всю меня от этой мизерной боли, от напряжения, от накала, от страсти, которая поглотила меня и спалила дотла. Этот мужчина уничтожил меня, просто уничтожил. Каждый его жест рождал во мне желание. И сопротивляться этому импульсу было невозможно. Владислав зажал мое лицо между своих ладоней. Не в силах отвернуться, я была вынуждена смотреть в черные глаза и вдыхать сандал полной грудью.
— Это ты… Я думал, ты мертва и снова чуть не проклял Бога. Что же ты делаешь, Лора? Как же ты можешь? Столько времени прошло, ты даже не оповестила меня о том, что жива. Я искал. Безнадежно и глупо, но искал. Не было ни веры, ни надежды, но я не сдавался.
— Меня зовут Корина. Убери свои руки. Убери их, умоляю.
— Я не могу видеть, что она с тобой сделала. Ты вся в синяках, выглядишь иначе, но не обманывай меня. Я вижу, что это ты. Ты все еще любишь меня. Ты не хочешь, чтобы я отпускал тебя. Что тебе мешает? Скажи мне. Я помогу. Я могу исцелить все побои своей кровью. Дай мне помочь тебе. Мой мотылек, Лора. Лора… — Он шептал мое имя, словно молитву, склонившись лбом к моему так близко, что я уже чувствовала тошный металлический вкус крови разбойников на своих губах с его губ. Нет. Если я не вырвусь, я пропала. Пропала навсегда. Совершив над собой усилие, я оттолкнула. Оттолкнула, и сердце как-то резко заволокло холодом и пустотой. Внутри меня что-то сломалось. Злая боль в его глазах была готова выпустить чудовище на прогулку. Он был так нежен, а я собиралась говорить гадости, чтобы спасти ему жизнь. Я уже ненавидела себя.
— Я живу дальше. Неужели недостаточно ты искалечил мою жизнь? Почему ты просто не можешь из нее исчезнуть? Я выхожу замуж за Аарона. А ты. Ты — живое напоминание о всем дурном, что со мной было. Мне нравится быть человеком. Я не хочу твоей тьмы. С меня довольно. Уходи.
— Это не ты говоришь. Дэнелла промыла тебе мозги. И метка. Я не сдамся.
— Сдашься. Так будет лучше для всех. — Я подняла запястье, демонстрируя горевшую на ладони спокойным оранжевым светом метку Хранителя Архивов. — Я отвергла силу Дэны в ту ночь, когда мы были у озера. Так что-то, что я сейчас говорю, говорит не метка. Это я. И я хочу, чтобы ты ушел. Навсегда из моей жизни. Будь ты проклят за то, что бил, унижал, спал с моей дочерью. Я делала вид, что могу забыть и простить. Но, увы, только теперь я поняла, что не могу. Возвращайся к Иэне. Оставь меня в покое.
— Иэна — монстр, посланный Дэной убить меня. Я понял это еще в первый день. Она Вагина Дентата. Девушка с острозубым лоном, и зубы эти серебряные. Твоя подружка, с которой ты якшаешься по сей день, специально сделала ее похожей на тебя, надеясь, что так я тебя забуду, и что Вагина Дентата изувечит меня до смерти. Да, я сделал Иэне предложение. Но перед этим Тефенсен забрала каждое мое воспоминание о тебе. Я чувствовал только пустоту и скорбь несколько дней и не знал, что делать. А потом появилась эта монстрелла. Но отвергнув ее, я мучительно вырвал из глубин подсознания память о тебе. Каждое воспоминание. Это далось мне такой болью, что я думал, что умру. Но смерть моя стоила бы того, если бы я умер. Ведь вспомнить каждую твою улыбку, каждый поцелуй — это дар, данный мне Богами, Лора. Да, я делал ужасные вещи. Я бил тебя, совершил ошибку с нашей дочерью, но я не издевался над твоей душой. Ты сама знаешь, что боль физическая — ничто по сравнению с душевной. Ну же. Я знаю, что ты резала вены, когда я умер. И теперь скажи, что значат побои даже серебряным хлыстом по сравнению с тем, что ты ненавидишь меня и уходишь из моей жизни? Я бы лучше десять раз умер и вытерпел сотни ударов серебряным кнутом, чем увидел еще раз, во что тебя превратили месяцы рядом с Дэнеллой Тефенсен. Ты втоптала наши чувства в землю. Прощай. Больше я тебя не побеспокою. Живите с Аароном счастливо.
Он уходил, а я, глядя ему в спину, рыдала так, как никогда за все свои годы жизни. Я ринулась прочь, не разбирая дороги к пещере Дэнеллы. Влетев в нее на бегу, я сначала даже не заметила подругу, сидевшую на камне у входа. Она кивнула мне головой в знак приветствия.
— Я горжусь тобой. — Тихо произнесла она. — Наконец-то у тебя хватило сил поступить правильно. Знаю, как нелегко было оттолкнуть его, но, видишь же, сила воли и выдержки воспитывается неразрывно в паре с физической силой.
— Что мне толку с твоей гордости? Я только что сломала себе жизнь окончательно и бесповоротно своими же руками. Он никогда не простит меня, и это все твоя вина. Твоя! — Не прерывая потока слез, я ворвалась в комнату и зашвырнула себя на кровать Андреа, уткнувшись в пушистое белое покрывало и пронзительно закричав от боли…

***

С тех пор мучительно шел день за днем, а я продолжала искать положительное в ежедневных занятиях с Тефенсен. По меркам нашего времени миновал еще один год с момента нападения разбойников на меня, и, без малого, полтора со старта моего обучения.
Утром и в обед мы все также тренировались в рукопашной, а по вечерам практиковали магию. До сих пор я получала от подруги беспощадные тумаки и лиловые огромные синяки, иногда даже сил с кровати встать не было, но моя наставница не отличалась мягкостью характера и желанием жалеть меня, поэтому поднимала она меня ежедневно в семь-тридцать, в каком бы раскисшем состоянии я ни пребывала, напоминая ежедневно, что сила духа формируется только в комплекте с силой физической, поэтому никаких послаблений мне быть не может. Медленно и верно мы перешли на новый этап. Тефенсен объявила, что я овладела всеми необходимыми навыками, чтобы получить заветную должность, и что она готова снова поделиться со мной своей силой. Через двенадцать дней я должна была стать Хранителем Архивов.
В мире, где я родилась, сегодня было восемнадцатое ноября две тысячи пятого года. Здесь же месяцы не имели принципиальной разницы, где круглый год стоит пасмурное дождливое, но все же лето. Таким образом, в моем родном мире миновало всего чуть больше, чем полтора года, а в волшебном мире Трансильвании — уже целых восемнадцать лет.
Сегодня солнце разорвало привычный Трансильванский природный уклад погоды, проникнув сквозь занавески в шесть часов утра и подняв на ноги. Я чувствовала себя не в меру бодро и окрыленно, поэтому едва первый его луч коснулся моих ресниц, я уже была на ногах, одета и готова к тренировке. Разбудив спящую Дэнеллу, я объявила ей, что готова начать пораньше. Коротко зевнув и не возражая, она встала с кровати, оделась и заварила нам обеим по чашке кофе. Пока мы пили, уже привыкнув к кипятку и не обжигая язык, нам удалось даже перекинуться парой фраз. Может быть, даже чуть больше, чем парой.
— Ты радуешь меня, Корина, последние дни. Активная и бодрая, ты абсолютно не похожа на ту девушку, которую я силком волочила в свою пещеру, перетащив через границу с реальным человеческим миром без магии и обратно. Ты меняешься, и, как мне кажется, в лучшую сторону. Если ты сегодня решила начать тренировку раньше, завтра я, пожалуй, немного и тебя порадую. Ты будешь свободна весь день. День грандиозного шоу в Трансильвании. К нам приезжает цирк с животными и трюкачами, несколько цыганских таборов, факиры-пироманы, испанские и аргентинские танцоры. Весь праздник организуют на поляне за лесом, рядом с озером, где я тебя отыскала в тот вечер, когда ты отвергла мою силу. Любой может записаться и принять участие, показать свой номер. Ты когда-то говорила, что пока училась в Институте, окончила курс по восточным танцам. Можешь оставить заявку и станцевать для народа. Я знаю, как ты неравнодушна к хореографии. Кстати, как твои ушибы? Сильно болят?
Я потянулась на кровати Андреа, размяла руками шею и окинула взглядом расплывшийся по предплечью багровый синяк, кровоподтеки по всему телу и уродливое синее пятно на бедре.
— Я в порядке. Бывало и похуже. Все еще не владею необходимым углом поворота, чтобы максимально быстро уворачиваться от твоих ударов. А бьешь ты не как девушка, а как взбесившийся дракон весом в тонну.
— Я и есть дракон. — Ухмыльнулась Тефенсен. — А ты экс-вампир. Быть может, я и избавила тебя от проклятья Ночи, но резерв сил в твоем теле намного выше, нежели у простого смертного. Даже отмена вампиризма не меняет того факта, что ты им была и владела неограниченной разрушительной силой. Ты просто никак не можешь принять, что ты больше, чем просто человек. От своей лютой неуверенности в себе ты сейчас и покрываешься синяками, думая, что не в силах сопротивляться тем, кто физически сильнее. Возможно, я тебя и удивлю, но ты без проблем бы одолела и тех разбойников, которых уложил твой бывший благоверный. Если бы поверила в себя и в то, что, хоть они и мужики, и разбойники, но все-таки люди. А ты — бывший вампир.
— Может быть, ты и права, но это все теория. Идем практиковаться. Я, действительно, хочу взглянуть на праздник хотя бы одним глазком. Поэтому лучше я отдохну завтра, чем сегодня.
Мы с Дэнеллой вышли на поляну и встали друг против друга. Перед тем, как моя метка Хранителя Архивов окончательно потемнеет, Тефенсен обещала доверить мне меч и тренироваться уже более серьезно, с оружием, так как сегодня я сдавала экзамен по азам в рукопашной. Я начала разминку с несложных упражнений для мышц ног и рук, Дэна последовала моему примеру.
— Если, как ты говоришь, у меня есть право принять участие в шоу, то в чем мне выступать? — Подала голос я.
— В чем проблема? Моего гардероба недостаточно? — Растирая рукой икроножные мышцы, Дэна с удивлением подняла на меня глаза, вопросительно изогнув правую бровь.
Я закатила глаза, поражаясь ее недоуменности.
— Разумеется. Я буду танцевать танец живота в футболке и леггинсах! Да не вопрос. Именно так и будут одеты все участники шоу. Так и вижу факиров и танцовщиц в спортивных костюмах. — Съязвила я.
Дэнелла только презрительно фыркнула. — Истинный профессионал сможет станцевать даже в пижаме так, что никто не обратит внимания на его одежду. Будут смотреть на движения. А я вижу насквозь твои задние мыслишки. Хочешь соблазнительный костюм, в котором будешь скорее раздета, чем одета, чтобы привлечь внимание короля. Помни, правила все те же. Он будет на празднике. Либо игнорируешь, либо все плохо кончается. А то знаю я тебя. В любое время дня и ночи трубы бешено горят. Алкоголика от бутылки приходится отрывать и к батарее привязывать, наркомана — от порошка, а тебя — от него. В его присутствии на тебе одежда просто не держится.
Я одарила подругу холодным взглядом. — Кажется, мы договаривались, что тема закрыта.
— Кажется, мы договаривались, что он для тебя мертв, и поэтому тема закрыта. Но там, на поляне, после убийства разбойников, что-то не было похоже на то, что все кончено. Он вжимает ее в деревце, на ней одежды полклочка, а она пялится на его плечи, руки, губы, смотрит ему в глаза и помирает от любви. Я предупреждаю на тот случай, если ты забыла, чем грозит потеря невинности, а не напоминаю о нем.
— Слушай, ну я же ушла. Хватит считать меня конченной.
— А перед этим таки позволила себе пару минут насладиться его объятьями. 'Нет' — это когда отталкиваешь в тот же момент, а не постояв и подумав несколько минут. Я же знаю, что и сразу могла. Но не стала. Сладостный плен паука. Бедная, бедная мушка без башки.
— Будешь осуждать мои методы? Или, наконец, начнем экзамен?
— Начнем. Завтра Аарон будет пристально за тобой следить. Помни об этом. Я все узнаю. У меня глаза по всему миру. Вам, любовничкам, нигде не спрятаться от меня.
— Кстати, об Аароне, раз уж ты заговорила. — Я выставила правую ногу вперед и атаковала Тефенсен, не давая ей возможности осознать, что произошло. — Сколько ты будешь терроризировать его? Он не хочет следить за мной. Я — его друг, и ему омерзительно так со мной поступать. Но он ничего не может поделать. Ты же держишь жизнь его отца на коротком поводке. Тебе самой от себя не тошно еще? Какой нужно быть тварью, чтобы заставлять работать на себя путем террора?
— Так вот, в чем дело. Прониклась сочувствием к слезливой истории о несчастном папочке. Вот все вы одинаковые — фанаты вампиров. — Усмехнулась Дэнелла. — Да, знаешь, я не против положить конец папочке-кровососу, но Аарон благодарен мне за то, что я этого не делаю и с радостью готов взамен оказывать мне услугу слежки за тобой, не смотря на то, что ему сейчас пришлось оставить семью, чтобы очиститься от греха. И он не роптал на меня ни разу за то, что теперь не видит своего кровопийцу, и, увы, даже мать, потому что она, вместо того, чтобы понять, что муж ее умер после нападения вампирши и вбить осиновый кол в грудь этой искаженной внешней копии, приняла его, живет с ним и позволяет питаться своей кровью. Будто бы того факта, что ее мужа больше нет в живых, для нее не существует. Мать Аарона — такая же грешница. Сочувствующие вампирам не лучше самих вампиров. Поэтому я держу мальчика подальше от этой гнилой физически и морально семейки. Но он понимает, что этим я оказываю ему услугу. Ты же - нет. Перестанешь меня корить только, когда ад замерзнет. Даже Аарон понимает, что я поступаю по справедливости. Ты же упрямая, как сто чертей.
Дэнелла обрушила удар ладонью мне на плечо, но я ловко увернулась, и ее рука лишь бессмысленно разрезала воздух со свистом. Я удовлетворенно хмыкнула.
— Аарон понимает? Да он боится тебя, как огня, только поэтому молчит. У меня другие сведения. Мне он другое говорит. Как устал жить в постоянном страхе и травле. Ты никому покоя не даешь и всех используешь для своей грязной работы, шантажируя людей жизнью их любимых. От тебя уже не только я устала, но и бедный Аарон. Вот я по-прежнему ненавижу весь мужской род, но даже мне, циничной сволочи, его жаль. Ты — маниакальная истеричная сука. Хорошо. Владислав никогда не отличался благими намерениями. Помимо того, что он — вампир, он еще и закоренелый мизантроп. Ему в удовольствие наслаждаться ужасом, страхом и смертью людей. Но отец Аарона вообще не питается людьми. Только кровью животных. Но ты и его убить хочешь!
— Я не принуждаю вас выполнять мои требования. Вы сами виноваты, что с радостью позволяете использовать себя. Пусть Аарон не следит за тобой, а ты — беги к своему бывшему в теплые объятия. На второй день просто покончим с Владиславом Дракулой и Уиллоби Виллипетом, и все. На двух вампиров мир станет чище, а вы живите дальше, как хотите. Вы же сами против. — Пожала плечами Дэнелла и вновь атаковала, нацеливая удар мне в голову. Уклонившись, блокировав направленный мне в шею кулак, и нанеся удар мыском кроссовки ей в колено, я с удовлетворением уложила Тефенсен на обе лопатки, намертво вдавив руками ее запястья в землю.
— Шах и мат, подруга. — Удовлетворенно оскалилась я. — Отмечаю искаженное и бедное до моего желания плакать над твоей эмоциональной сферой понятие о семье и жизненных ценностях. За близких продашь душу, не то, что согласишься следить или жить в воздержании.
Поднявшись на ноги, я протянула Тефенсен руку. Она встала, и мы, не сговариваясь, грохнулись на траву и рассмеялись непонятно чему. Видимо, падение на спину показалось чрезвычайно смешным. Я сорвала травинку и начала ее сосредоточенно грызть.
— Вы забываете о том, что ваши близкие и любимые — демоны ночи, готовые разорвать вам глотку в любую минуту. Аарон тебе сказал, что его папа не питается людьми? Вот еще одна общая черта у вас двоих. Поэтому даже Хранители Баланса Измерений, глядя на вас, приняли решение о том, что вы должны стать мужем и женой. Вы идеализируете тех, кого любите. Да, Уиллоби не пьет кровь посторонних людей, но как же Аннабель Виллипет? Как же Аарон? Я дружу с Аароном, с этим потерянным юношей, не намного меньше, чем с тобой. И знаешь, что я вижу, Корина? Еще будучи Кирой, я общалась с ним. Он был совсем маленьким мальчиком тогда. Аннабель иногда позволяла мне остановиться у них, когда я скрывалась от наемников. И, знаешь, что я видела? Бледного, шатающегося пацаненка с багровыми следами от укусов на шее. На маленьком личике, молочно-белом, только слезы. Слезы боли. И ни кровинки. Он всегда был холодный. Полуосушенный. С Аннабель творилось то же самое. Я насмотрелась. А ты? Я даже не буду упоминать твою спину, превращенную в мясо. Но если Аарона папаша эксплуатировал только, питаясь им, твой вообще брал, что хотел. Сексуальное рабство. Алые следы асфиксии, несколько дней не регенерировавшие. Укусы по всему телу. Ты никогда не рассказывала и не расскажешь, но я знаю, какой экзекуции ты подвергалась. Как он насиловал тебя когтями, рвал и терзал клыками там же, куда трахал потом. А твой плач и мольбы только заводили его. Так что вот не надо оправдывать вампиров. Место им одно. В овраге, куда ты сбросила маленькую Мию и трупы других детей.
На моем сердце оттанцевали чечетку кинжалом от упоминания о нем, но я стиснула зубы и не показала вида.
— Хватит болтать. Дай отдохнуть. Я сдала экзамен, уложив тебя на обе лопатки.
— Бесишься от того, что я все о вас знаю. О каждом грехе твоего любимого. Поэтому и сворачиваешь разговор. И, как всегда, правды ни видеть, ни слышать не хочешь. — Тяжело вздохнула Дэнелла, и мы надолго замолчали.
Ближе к вечеру мы приступили к магической практике.
— Ты уже знаешь магические символы 'Аарденто' и 'Игнификато'. О них мы с тобой начали говорить еще три урока назад. Первый? .. — Дэнелла сделала паузу, ожидая моего ответа. Я закатила глаза.
— Я отвечала на эти вопросы еще на прошлом магическом семинаре. В магии я — не такой профан, как в рукопашной. Знаки приводятся в действие правильным положением пальцев и вложенной в знак силой энергии. 'Аарденто' — удар. Все пальцы кроме большого распрямлены и смотрят вверх. Большой палец направлен в сторону удара. 'Игнификато' — огонь. Ладонь прямая. Пальцы согнуты так, будто держат что-то круглое. Мысленно визуализируешь огонь и направляешь движение руки в сторону объекта, который хочешь подпалить.
Без предупреждения сложив пальцы в крестовидный знак удара, я громко воскликнула. — Аарденто!
Тяжелая еловая ветвь сорвалась с дерева и с треском рухнула в паре сантиметров от головы Дэны так скоропалительно, что она ни вздрогнуть, ни присвистнуть не успела.
— Надеешься убить меня этим? — Ее лицо скривилось недоброй ухмылкой. — Я бессмертна. Я — дитя Дракона. Мстительное дитя. Риск — дело глупое и неблагородное.
— Ну… Есть грешок. Не буду спорить. — Я улыбнулась в ответ. — Представлять, как эта ветвь проламывает тебе голову — это же искусство!
— Ладно. Хватит с тебя разрушений. Приступай к 'Игнификато'.
Вытянув руку вперед и полусогнув пальцы так, будто держу на ладони маленький мячик, я вызвала в воображении картинку огня и прошептала. — Игнификато…
Сквозь полуприкрытые глаза я увидела свет прямо перед собой и почувствовала тепло, согревавшее руку. Открыв глаза, я даже улыбнулась. Маленький огонек плясал на ладони свой замысловатый танец, не обжигая, а играя, готовый в любую минуту превратиться в опасное оружие. И снова не дожидаясь разрешения Дэнеллы, я метнула его в ближайшее хвойное дерево, которое тут же вспыхнуло, подобно спичке.
Ошарашенно взглянув на это и быстро соориентировавшись, Дэна что-то прошептала, сложив пальцы неизвестным мне знаком, и, когда дерево погасло, раздраженно воззрилась на меня. Я самодовольно ухмылялась.
— Это что сейчас вообще было? Ведешь себя, как неразумный ребенок, которому доверили спички. Еще немного, и огонь бы перекинулся на лесополосу.
Я закатила глаза и склонила голову набок. — Ничего не произошло. Все в порядке. Ты же погасила огонь, в конце концов. К чему драматизировать?
— Зато ты выходишь из-под контроля. Ты знаешь, что хороша в магии и быстро осваиваешь новые и новые знаки. Но зачем склоняться к разрушению, получая силу?
— А это неизбежно, Тефенсен. Любая сила — это саморазрушение. Мое бытие вампиром, по-моему, это скорее доказало, нежели опровергло.
— Ты даже по природе своей склонна к разрушению больше, нежели к созиданию. Я думала сделать из тебя светлого мага, но все твое естество тяготеет к тьме. Возможно, твое безумие наложило и на твою магию темный отпечаток. От энергии, которую ты вкладываешь в магические знаки, тянет вязким темно-вишневым цветом ярости и силой черных оттенков. Тьма тянется за тобой шлейфом, Корина. Если ты от нее не освободишься, ты даже не сможешь стать Хранителем Архивов. Надо подумать, что с этим можно сделать. Но здесь необходимо работать и над твоим характером. Все, что ты делаешь, ты делаешь, как капризный ребенок не 'во имя', а 'вопреки всему', потому что ты считаешь, что все вокруг виноваты, что лишили тебя той жизни, которую ты хотела. Пока так будет продолжаться, ты обречена влачить свое существование во тьме, даже будучи человеком.
— Ты просто завидуешь, что с первых уроков я осваиваю магию так успешно. — Презрительно скривилась я. — Но. Как ты и говорила. Лучше успех и в темном деле, чем неудача, но в светлом. И не имеет никакого значения, какими средствами.

***

Праздник должен был состояться вечером, поэтому весь следующий день не обремененная тренировками я провела в прогулке по окрестностям, размышляя о том, в каком виде мне появиться на шоу. Ах, если бы хотя бы на минутку получить доступ к моему гардеробу в замке, обнять милого сердцу Роберта, спросить, как там обитатели. Как мои дети… Поздороваться с Амбердо Андерсеном. Я так скучала по дому, мне так отчаянно не хватало всех его обитателей, даже безмолвных карликов…
Одинокая и задумчиво-печальная, я бродила по Васерии, выбивая мыском кроссовки камушки из земли. Я обречена делать то, что хочет Дэна. Я даже не имела права одеться, как хотела. Подавленность и груз мыслей и воспоминаний довели меня до открытой двери ветхой избы. На пороге ее сидела пожилая женщина и сосредоточенно рассматривала меня. Седовласая старушка с пронзительными черными глазами, (на миг заглянув в них, мне показалось, что я смотрю в глаза мужа), была одета в цветастое черно-красное платье. Пестрый платок был повязан на ее голове, а на плечи наброшена шаль черного цвета. Вышитые розовые и алые розаны и купавки резко контрастировали с черным цветом ее одежд. А длинная черная юбка в пол полностью скрывала ее ноги. Цыганка улыбнулась мне, обнажив идеально ровные и не по возрасту белые зубы, перемежавшиеся с золотыми, и хрипло произнесла.
— Мишто явъян, дае. (Добро пожаловать, мать. /цыг./ — примечание автора).
Не уверенная в том, что ответить на приветствие, я просто поздоровалась. Не ожидая, что цыганка поймет меня, я, как оказалось, недооценила ее.
— Заходи, девка. Сниму я печаль твою и любви твоей помогу. То, что ищешь ты, у меня обретешь. Должна я и тебе, и ему. Возвращаю свой долг, наконец. — Произнесла она на ломаном английском и окинула меня вопросительным взглядом.
Женщина, буквально, обещала ответы на все мои молитвы, и я, не задумываясь, зашла в избу. Терять мне все равно было нечего. Беспокойно оглядываясь, цыганка спешно закрыла дверь за моей спиной. Та затворилась с глухим скрипом.
Внутреннее убранство дома поражало своим богатством. Мне довелось побывать во многих домах даже этой же самой деревни. В других деревнях Селена учила меня охотиться. А здесь я сама жила в доме Джорджа Ласлоу некоторое время. Здесь я убила Арину и побывала в избе Герика, передав ему с рук на руки дочь. И ни один из домов не отличался ничем особенным. Кровать, пара стульев, стол, несколько икон и больше ничего. Изба же цыганки была уставлена, пусть и потрепанной мебелью, но викторианской эпохи цвета красного дерева. Несколько зеркал в позолоченных рамах висело на стенах. Внешне избушка казалась маленькой и приземистой, но когда я вошла, стены сами собой будто бы раздвинулись, а потолок уехал куда-то вверх.
Не дав мне возможности поразмыслить, женщина усадила меня на скрипевший от каждой с ним манипуляции стул к зеркалу и накинула мне на плечи темную ткань. Вероятно, это была старая скатерть или что-то ей подобное. Затем она ушла куда-то в противоположный угол комнаты. Я же тем временем приступила к детальному обзору избы.
Я посмотрела в зеркало в готической, некогда бывшей позолоченной раме. Зеркало, вероятно, жило раза в три дольше меня на этом свете, и за давностью времен, от позолоты не осталось и следа. О былом великолепии его напоминали лишь мелкие золотистые, не успевшие осыпаться крошки. В центре комнаты стояла кровать с витыми ножками, застланная алым покрывалом. В дальнем углу находился высокий трехстворчатый шкаф, около которого суетилась эта таинственная пожилая женщина. Возле самого входа располагался стол, на котором, пуская теплый пар в воздух, стояла тарелка с ароматными свежеиспеченными блинчиками…
Мое внимание привлекла небольшая фотография, висевшая над кроватью цыганки. Полувыцветшая, в алых и темно-коричневых тонах. Я встала со стула и подошла ближе, чтобы внимательнее рассмотреть ее. Изящным и вычурным почерком в самом углу фото была выведена дата. Тысяча четыреста сорок второй год.
На фото был запечатлен Владислав. С первого взгляда в этом не оставалось ни малейшего сомнения. Но выглядел он как-то иначе. Длинные полувьющиеся волосы были распущены по его плечам, на которые был накинут бархатный алый плащ, а средний палец руки украшал перстень с символом Ордена Дракона. Легкий румянец проступал на щеках юноши, который выглядел почти так же, как мой сын. За исключением цвета глаз. Влад, действительно, был идентичным двойником своего отца. Глядя на фото мужа в молодости, я видела сына. Отсутствие бледности кожи говорило о том, что на этой фотографии Владислав был человеком… Рядом с ним стояла девушка в длинном черном платье с красными оборками. На узких плечах красовалась черная шаль с вышитыми на ней алыми розами. Черные змеившиеся локоны спускались ниже поясницы. А лицо. Боже мой, это лицо… Я, словно, смотрела на себя в зеркало. Так я выглядела, пока Дэнелла Тефенсен не забрала мою внешность. И, одновременно с этим, на фото я видела и нечто иное кроме себя. В изумрудных глазах цыганки сквозило ничем не прикрытое презрение. И сила. Которой никогда не было заметно по моим фотографиям. Она была старше Владислава, много старше. Если ему здесь можно было дать не больше восемнадцати, то ее возраст, наверное, подходил к тридцати. Она улыбалась, но в этой улыбке не было ничего светлого и нежного. Это был оскал. Ведьминский оскал.
Еле отойдя от состояния шока и от фотографии, я вернулась на стул и села, глядя на себя в зеркало. За год мои рыжие волосы отросли и теперь струились чуть ниже лопаток. Зеленые глаза, худенькое личико, в котором ни за что было не распознать прежнюю Лору Уилсон… Сейчас между мной и фото девушки над кроватью не осталось никаких сходств, но я не забыла, как когда-то выглядела. Пытаясь унять дрожь, я с шумом выдохнула.
Тем временем вернулась старая цыганка с отваром каких-то трав в руках и улыбнулась мне широко и открыто.
— Я вижу тебя настоящую, мать. Может, для чужого взгляда ты и выглядишь, как тринадцатилетняя рыжая девчонка, даже для глаз отца, но я вижу королеву этого мира — Лору Аделлу Уилсон-Дракула. Какой бы ни обладала силой твоя подруга, старое всевидящее око ведьмы своей иллюзией ей не затуманить. И ее нелепой иноземной магии не разлучить вечное, написанное в пророчестве. Вижу, тебя заинтересовала фотография над моей кроватью, и взволновало сходство твое с девушкой, так знай. На фото Владислав III Колосажатель с женою своей, Маргаритой Ланшери, ведьмой, сделанное в тысяча четыреста сорок втором году. Лицо Маргариты после ее смерти стало прообразом всех ее будущих двойников, в телах которых реинкарнировался ее дух — дух самой могущественной ведьмы пятнадцатого века. В девятнадцатом веке это была Аниита. В двадцатом — Лора Уилсон. Обе птички попали в лапы охотников-Хранителей Баланса Измерений, которые неволили, не позволяя воссоединиться со своей любовью. Только вот я — сильная ведьма, да не верю в эту ересь с воцарением Ночи. Верю только в то, что отец страдает без тебя, мать. А я ему всем обязана. Поэтому сегодня я подготовлю тебя к встрече с ним. Будь спокойна, твоя подруга ничего не узнает.
Старая цыганка сделала паузу, затем продолжила. — И Владислав, и Маргарита оба принадлежали к древнему цыганскому племени. Маргарита целительницей была в юности, но затем ожесточилась. Полюбив князя Цепеша, больше никого в жизни не видела и занялась темным искусством черной магии. Если кто-то смел супротив Владислава ее восстать, страшная порча того ждала. Сколько врагов их полегло. Силой она владела неограниченной и всей тьмой, существовавшей когда-либо и стекавшейся на зов ведьмы. Парой порч Рита в могилу могла свести. Все ее боялись. Никто не смел связываться с могущественной колдуньей. Мужчины за ней, как привороженные, таскались. Женщины ей завидовали, а кроме мужа своего ни на кого она не глядела, никого не замечала. Любовь эта и довела ее до могилы. Но не ранее, чем она успела дать жизнь их с Владиславом дочери. Адриане Ланшери-Цепеш. Девка их первенцем была. Но и последней стала, потому что Рита вскоре погибла. А в семье Владислава и Маргариты первенец всегда впитывает их худшие качества и постепенно с ума сходит. В петле ее отец обнаружил, когда ей шестнадцать исполнилось. Уже после того, как он погиб и душу продал, бессмертным вампиром он воспитывал дочь вплоть до повешения. Причин, по которым сошла она с ума и вздернулась никто не знает. Но перед этим успела она дать жизнь своему ребенку. Из года в год потомки семьи Цепеш населяли земли этого мира. Но до наших дней только один дожил. Я.
— Вы — потомок Маргариты и Владислава? — Я удивленно воззрилась на цыганку с благоговением и даже трепетом. Вся эта ерунда с перерождениями значительно напрягала, но, тем не менее, выходит, сейчас я находилась в доме своей раз двадцать пра- внучки.
— Что удивляет тебя, мать? Да, это так. — Старая женщина начала втирать травянистый настой в мои волосы. — Я не могу снять чары, наложенные твоей подругой, но вернуть тебе истинный цвет волос можно и без них.
Я закрыла глаза, пока старая ведьма-цыганка массировала мою голову, что-то нашептывая. Сомневаюсь, что обычным травяным настоем можно равномерно окрасить волосы, так что, полагаю, ведьма примешивала к делу еще и заклинание. Ее магия отличалась от той, которой меня обучала Тефенсен. От магии знаков. Как, скажем, современный мобильный телефон отличается от старого телефона на проводе.
— Почему Вы живете здесь? — Я отважилась на новый вопрос. — Ваш праотец от Вас практически в нескольких милях, да и в огромном и роскошном замке его хватило бы места на всех.
— Хороший он человек, мать. Зря все вокруг злом его считают. Никто не видит сколько боли скрывается за раненой, залатанной швами по живому душой. Смерть жены, дочери на его глазах, смерть собственная и обращение к тьме, гонение, смерть Анииты, невест и детей и сорок лет заточения в мире без магии. А потом счастье на короткий миг, и снова кома и смерть. Два раза ты бросила его. А у него уже сил не хватает с болью справляться. Он предлагал мне жить с ним под одной крышей, но я сама отказалась. Я — живое напоминание о том, что Ритка его мертва. Когда я отвергла его предложение, он обустроил мое жилье так, чтобы я ни в чем не нуждалась. И установил для всех вампиров запрет охоты в моей деревне. А когда появилась ты, ему уже не до меня было. Да, он вел себя жестоко с тобой порой. Но считал, что это правильно, желая тебе лучшего. Он часто приходил ко мне поговорить о тебе. Видела бы ты, сколько счастья было в, как я думала, уже навсегда мертвых глазах. Почти шесть веков он ждал тебя. Ты — все для него. Ты ему новую жизнь дала. Просто люди, которые испытали столько боли, сколько он, не умеют облекать чувства в слова и считают их слабостью. Но со мной он не врал, не притворялся. Говорил, что не помышлял без тебя жизни. И не помышляет до сих пор. Вчера он заходил ко мне. Но это был уже не наш король, а тень его. Он не питается год, мать. Он не хочет существовать, если ты с другим жизнь разделишь. Если ты ему не поможешь, он умрет. Только ты можешь спасти его. Вот она, злая правда жизни его. Истинное проклятие — это каждый день думать о той, кто была мертвой почти шесть столетий, обрести ее и потерять, а не питаться кровью и избегать солнечного света.
Я дрожала всем телом. Он выбрал смерть. Медленную и мучительную. Он не хотел без меня жить, как я не хотела без него. Два идиота… Что мы делали? Мы убивали друг друга. За всей этой злобной маской чудовища, упивавшегося моими страданиями, скрывался мужчина, которому было настолько небезразлично все, что со мной связано, что он предпочел смерть существованию без меня. Я найду его. Я остановлю его. Пусть Дэнелла убьет нас обоих. Лучше умереть вместе, чем гнить друг без друга. Он — все в моей жизни. Я больше не могу притворяться, что смогу пройти весь жизненный путь без него. Полубезумный… Дурак. Мой… Бог видел, как я проклясть его за глупость и отречение от жизни хотела. И как хотела обнять и никуда не отпускать.
Через пятнадцать минут я смыла с волос травяной настой и окинула взглядом свое отражение в зеркале. Я не верила своим глазам…
Дэнелла приложила немало усилий, чтобы стереть и уничтожить любое мое внешнее сходство с бывшей мной. Но когда по моим плечам вновь рассыпались черные волосы, став выгодным дополнением к зеленым глазам, Лора Уилсон-Дракула будто бы вновь вернулась и ожила.
Затем старая цыганка отвела меня в свою баню и сама вымыла меня жесткой мочалкой, сплетенной из неизвестных мне трав, натерев мою кожу до такого состояния, что мне казалось, что с меня сняли весь верхний слой.
В предбаннике на деревянной лавке лежало красное кружевное белье, красный топ на бретелях и такого же цвета широкая цыганская юбка с золочеными оборками. Баваль, так звали старую цыганку, что означало на цыганском 'Ветер', со смущением рассказала, что это белье ей доставил в качестве подарка от короля дворецкий, Роберт, когда она еще была совсем молодой и раз в тысячу прекраснее, чем сейчас, но она им так ни разу и не воспользовалась. Дескать, уйдя с головой в магию, она не видела необходимости в соблазнении мужчин своим телом, поэтому осталась одна до старости и не продолжила род Ланшери-Цепеш. Даже при желании она не успела бы совмещать отношения со своим ремеслом. Мой муж, посылающий такие неоднозначные подарки членам семьи. Как это на него было похоже. И это даже вызвало невольную улыбку на моем лице. Наверное, Баваль в юности была чертовски красива.
А вот цыганский танцевальный костюм принадлежал явно не Баваль, а Маргарите Ланшери. Еще свеж в моей памяти был наш с Владиславом разговор у озера, где он рассказал мне, как Маргарита танцевала ему в красном прежде, чем похитить его невинность. Если у потомка моей изначальной версии хранились такие фотографии, которых не было даже у нас в замке, то не оставалось никаких сомнений в том, что у нее хранился и культовый костюм Маргариты, не истлевший за почти что шесть веков только благодаря поддержке магии Баваль.
Топ оказался мне велик. По всей видимости и у Лоры, и у Маргариты был одинаковый размер груди, потому что я видела, что на мне, на настоящей мне и топ, и юбка сидели бы, как влитые. Моя подростковая грудь же, попросту, еще не доросла, чтобы подобные вещи смотрелись на ней идеально. Но Баваль быстрыми движениями рук и воздействием магии как-то подогнала костюм под мою фигуру.
Шея, плечи и живот остались открытыми. Под скамейкой я нашла красные туфли без узоров на высоком каблуке. Едва только я оделась, старушка из ниоткуда материализовала алую розу и вплела ее мне в волосы. Словно в подтверждение моим мыслям, Баваль тихо произнесла.
— На Рите был этот костюм, когда князь Цепеш влюбился в нее окончательно и бесповоротно. Знакомы они были с детства, да разлучены на долгие двенадцать лет. Может, хотя бы в этой жизни они обретут счастье. И, может, хотя бы теперь я отплатила добром вам обоим. За то, что дали мне жизнь. И безбедное проживание здесь. Спаси его, мать. Умоляю. Ты сама не своя последнее время. Я и за тобой наблюдала, хоть мы никогда и не общались, но видела я, что даже твоя душа тянется к свету, когда ты дочку Герика и Арины не убила, а отнесла отцу. Спаси вас обоих. Вы никогда не будете счастливы друг без друга.
Я без слов крепко обняла старую цыганку, и она прижала меня к себе, целуя в щеку.
— У меня даже нет слов благодарности, заслуживающих прозвучать за то, что Вы сделали. Без Вас я бы даже не узнала, что он смерть выбрал. — В глазах моих стояли слезы.
— Полно, девочка, не плачь. — Баваль стерла мою слезу и улыбнулась мне. — Шагай навстречу своей судьбе. Да будет она к тебе благосклонна. К вам обоим…
Попрощавшись со своей далекой правнучкой, я покинула дом Баваль и Васерию, в бодром духе направляясь к поляне у озера, на которой уже разожгли костры, и расположились бродячие артисты цирковой труппы, музыканты, шуты, факиры-пироманы, танцоры и многие-многие другие…

@темы: Трансильвания: Воцарение Ночи 2016

13:38 

Глава 15 - В ожидании расплаты за грехи

Ветром коснуться б румянца ланит, Уст целовать твоих пьяный фарфор, Море в груди моей буйной шумит, Волны уносят мой дух на Босфор.
ГЛАВА 15 — В ОЖИДАНИИ РАСПЛАТЫ ЗА ГРЕХИ

Столько лет, растворенных в ночи,
Мне главу украшали терном…

Марево огня рассветных лучей окрасило его волосы в алый цвет. Я только недавно проснулась, ощущая его руку, крепко прижимавшую меня к нему. И уже перевернулась на другой бок, чтобы посмотреть на него в то короткое мгновение, что он дремлет. Утренняя прохлада холодила мою кожу росой. Заперты в плену правил, установленных кем-то свыше. Нас лишили нашей свободы и права выбора. И все-таки мы боролись… Вот он спит. Так спокойно и безмятежно. Сейчас ему нет дела ни до чего. На лице застыло отстраненное и мрачное выражение. А каждая мышца, каждый нерв напряжены. Он не умеет расслабляться. Не после всего, что было. А я… Я не могу забыть о прошлой ночи, которая оставила раны на моем сердце и изувечила. Изувечила мыслью о том, что это был уже точно последний раз. Снова пришли на ум строки из стихотворения о Черном Человеке.
'Месяц умер. Синеет в окошко рассвет. Ах ты, ночь! Что ты, ночь, наковеркала?'
И правда, что? Что эта ночь наковеркала? Почему, когда спускаются сумерки, от себя становится невозможно сбежать? Почему днем кажется, что все прошло, а ночью болит еще сильнее?..
Вопросы без ответа.
Слезы обожгли мне щеки. Я приподнялась на локте. Его черный плащ еще согревал нас обоих. Нервно встав и сделав круг по поляне, я снова прилегла, грудью прильнув к его холодной спине, накрывая нас плащом. Склонившись со слезами на глазах, я мучительно оставляла поцелуи на плече, на шее под затылком, убирая волосы, застегнутые дорогой заколкой, пропуская через них пальцы. Мои дрожащие пальцы слегка коснулись его нижней влажной губы. Этот рот — средоточие моих порочных желаний, мучений и кошмаров.
Спи, любовь моя. Спи хотя бы еще немного. На свете не существовало никого более прекрасного и ранимо-беззащитного в этот час. Его кожа — холодный белый шелк. Не изувеченный, не порванный еще под воздействием пыток на лоскуты. Не залитый кровью, не украшенный жестоко и бездушно шрамами. Из-за моей тяжкой вины. А виновата я была лишь в том, что полюбила… И желала я малого — чтобы он всегда спал так безмятежно. Не тронутый орудиями пыток и руками моей садистки-подруги, с которой я стала общаться себе на горе.
Истомленная тоской, разлукой и болью, я все чаще вспоминала его вопрос, заданный мне когда-то в еще лучшие для нас времена. Изменила бы я лучшему из лучших с ним? Оставила бы лучшего из лучших ради него, испорченного и порочного психопата?.. Но разве ж то была бы измена? Каждый лучший из лучших для кого-то — целая Вселенная… Для кого-то, но не для меня.
А моя, быть может, худшая в мире Вселенная смежила веки своих черных глаз. Вчера мы оба подписали себе смертный приговор. И был лишь один выход — бежать, но где ты можешь скрыться от человека, даже нет, от дитя дракона, которое все обо всем и обо всех знает? Которое держит все и всех в этом мире под контролем…
Я еще и не догадывалась, как скоро ее смех сольется с его криками боли, а кожу его покроют ожоги от серебра пополам с запекшейся кровью. Везде, где была любовь, на этом теле, которое я целовала и лелеяла, храм мой опорочит боль и смерть своими гнилыми касаниями, да так, что останется лишь только кричать и молить о пощаде и снисхождении на коленях, в готовности продать свою душу, когда твоя лучшая подруга будет надменно, с презрительной ухмылкой смеяться тебе в лицо, заставляя чувствовать себя униженной и виноватой за преступление, которого не совершала. Будто бы желать, чтобы не издевались над телом любимого мужчины, низменно и убого. Будто бы хоть у кого-то есть право высмеивать чужую слабость. Покой снизошел ко мне на минуты лишь сейчас, когда я, плача, целую прядь волос, наблюдаю, как мягко сомкнуты веки под безупречно красивыми длинными ресницами, как дыхание приоткрывает мягкие губы, приподнимает грудь и плечи. Я ведь знаю, что когда он проснется, тогда-то и вскроется ад на земле. Но есть еще несколько коротких минут. Когда просишь у защитника своего остановить ненадолго время, чтобы продлить лицезрение того, как дремлет ангел с подбитым крылом. Мой спаситель и разрушитель. Любовь моя. Владислав…
Холодное, сырое и туманное утро обволокло меня своей влажностью, вползая под плащ, которым мы были укрыты. Его ресницы несколько раз дрогнули, и он открыл глаза, поворачиваясь ко мне. Впервые за долгое время я увидела улыбку на его лице. Улыбку на лице того, кто так отчаялся, что не хотел продолжать жить без меня.
— Сколько времени? — Тихо и полутомно спросил он, склонив голову к моей груди и целуя в шею.
— Почти пять часов утра. Дэнелла просыпается около шести, а в семь-тридцать у нас с ней начинаются тренировки. Выходные кончились. Мы тоже. Прости меня. Ты знаешь, что я не хочу уходить. Но твоя жизнь важнее моего желания остаться. Еще пятнадцать минут, и я уйду. Навсегда. Не будем судьбу искушать. Мы и без того прошлись по грани. Когда дело дойдет до передачи сил, я хоть их и приму, но чтобы впитать знания старинных книг и манускриптов было необходимо оставаться девственницей, потому что порочным умам они никогда не откроются. И как только Тефенсен поймет, почему я не могу стать Хранителем Архивов, она возьмется за нас активно. Лучше сразу сказать, что на меня напали разбойники и изнасиловали.
— А ты сможешь выглядеть убедительно, произнося ложь? Меня тебе еще ни разу не удалось обмануть. Тефенсен знает тебя, может быть, лишь на самую малость меньше.
— Знаешь ли, вместо Кулинарного Института, я хотела поступать в Драматический. Я всегда видела и чувствовала себя актрисой. Вот я ей и стала. Немного не так, как хотелось, но уже ничего не попишешь.
Я вылезла из-под плаща и села к нему спиной, застегивая на себе влажный от росы бюстгальтер, предварительно умывшись озерной ледяной водой, зачерпнув ее в ладони прямо из зарослей осоки.
Он коснулся моей спины рукой. — Зажили, как и не было. Неужели в ее поступках есть хоть намек на что-то хорошее?
— У меня почти что обновленное тело. Как ты сам и говорил — при пересечении границы с реальным миром я перестану быть вампиром и отменится все, что со мной было после обращения. Включая шрамы от ударов серебряного хлыста. Дэна только над моей внешностью поработала и над обретением фактора невинности. Остальное не ее заслуга, а моего родного мира. Так что, как видишь, ничего особенного хорошего она не сотворила. Слава Богам и Баваль, теперь у меня хотя бы черные волосы, хоть и фигура малолетки. Быть рыжей было отвратительно. Терпеть не могу рыжих. Дэвид Теннант вспоминается.
Мои плечи аж передернуло от омерзения. Надев нижнее белье, топ и завязав юбку узлами на бедрах, пригладив растрепанные волосы, я прилегла головой на его обнаженную грудь. Больше он не напоминал изможденный скелет, обтянутый кожей. Он был свеж, силен, источал запах невыветрившегося до сих пор парфюма с сандалом и запах утра. Моя кровь и погибшая в его руках невинность полностью его исцелили.
— До лучших времен. — Прошептала я, касаясь губами его шеи. — Обещаю тебе, я найду способ покончить с меткой и разорвать узы, принуждающие стать Хранителем Архивов и Хранителем Баланса Измерений. Я вернусь. Так трудно без любви твоей и без улыбки жить. Как много за ошибки приходится платить…
На прощание его губы коснулись моей макушки, и он также тихо ответил. — Я подожду, только ты возвращайся навсегда.
— Прощай, Владислав. — Последняя моя улыбка оказалась не в меру горькой, а последний взгляд в его глаза, чтобы запомнить их на тысячи лет и тысячи жизней вперед, и вовсе заставил меня пустить слезу. Уходила я уже, молча и не оборачиваясь. Я знала, что стоит мне только оглянуться, и сил на то, чтобы уйти уже не останется.

***

Я уже почти подошла к пещере, когда увидела сидевшего у входа на камне Аарона Виллипета. Юноша склонил голову на грудь в дремоте. Глаза его то и дело прикрывались, но он ожесточенно потирал их кулаком, зевая и из последних сил борясь со сном. Я осеклась и встала у входа, как вкопанная. Из его состояния можно было сделать вывод, что он не спал всю ночь. Да, Баваль обещала смастерить заклинание непрогляда на Дэнеллу Тефенсен, но она не могла учесть всех ее шпионов и правых рук. Аарон поднял на меня сонные глаза. Он был бледен. Так, словно вся кровь вышла из его тела. И взгляд его был мрачен и ожесточен. Я приготовилась к худшему и, как оказалось, не напрасно.
Одарив меня пространным, затуманенным дремотой взглядом, он горько вздохнул и тихо сказал.
— Госпожа Тефенсен еще спит, а я ждал тебя.
— И?.. — Не зная, что в таких ситуациях вообще спрашивают, я ограничилась несложным союзом в качестве ответа, превратив его в вопрос.
— Я был на празднике и всю ночь не спал. Я знаю, что ты была с Вороном, Корина.
Я тяжело выдохнула и сжала руки в кулаки так, что костяшки пальцев побелели. Опустив взгляд, я тихо и затравленно спросила. — И что ты собираешься делать с этим знанием?
— Хороший сын обязан пойти и доложить все госпоже Тефенсен. — Незамедлительно ответил он, и в этот момент я почувствовала, как злость начала подниматься внутри меня и закипать.
— Давай. Вали, стукачок. Ты ведь только ради шпионажа и живешь в пещере. Какой там из тебя Хранитель Архивов. Она даже не тренировала тебя ни разу. Оторвет Дэнелла Тефенсен мне башку, хоть окончатся мои мучения. А тебе покоя потом ни на небе, ни на земле не будет. Во-первых, потому что сказанное слово терзает до конца жизни, если оно сказано во зло. А, во-вторых, неужели ты думаешь, если она убьет Владислава, после этого твой отец будет в почете и избавлен от смерти? Дэнелла Тефенсен — чертов домоклов меч, Аарон. Для нее не имеет значения, сколько раз ты перед ней выслужишься и поцелуешь ей ножки. Она как ненавидела вампиров, так и будет. Как говорится, сгорим мы — вы сгорите вместе с нами. После того, как ты перестанешь быть нужен ей для выполнения грязной работы, после того, как она убьет моего мужа, голова Уиллоби Виллипета окажется следующей на частоколе. И, если мне удастся выжить, а Владиславу - нет, на это зрелище я приду посмотреть и буду ей рукоплескать.
Я раздраженно дернулась в пещеру. Аарон перехватил меня за руку, а я по инерции наотмашь ударила его по лицу изо всех сил. — Не смей ко мне прикасаться, вонючий раб, подстилка Тефенсен. Я — королева этого мира, и мне еще жить в этом теле. А ты — грязь. Стукачок.
— Корина, я просто сказал, что хороший сын обязан сделать. Но я — не только сын, я еще и друг. А хороший друг никогда не заставит своего друга страдать. — Во взгляде юноши, исполненном боли и сострадания, светилось понимание. Я выдохнула и разжала кулаки. — Я знаю, что касается меня и моего отца, я могу сослаться на то, что потерял тебя или что не видел, куда ты ушла, или что мне стало плохо, и я не уследил за тобой. Что это было не намеренно. Но также я знаю, что если речь зайдет о тебе, если я сдам тебя, у тебя отходных путей не будет, и ты потеряешь любимого навсегда. Ты в большей ловушке, и ты больше жертва, нежели я. Хотя, отрицать твою вину тоже нельзя. Ты знала, чем эти поступки чреваты и повела себя безответственно.
— Безответственно? — Только успокоившись, я снова начинала взрываться. В голове бешено стучал пульс, а я уже была готова убить Аарона голыми руками. — Какие же вы все — бездарные идиоты. Кого ни спроси, каждый скажет, что мне ничего больше не нужно в этой жизни, кроме как переспать с ним. Он умирал. Из-за твоей дорогой госпожи. Из-за того, что она заставила меня врать ему, что я выхожу за тебя, и все у нас отлично. Через неделю для него бы все закончилось, если бы он не взял мою энергию. О-ох. Меня тошнит от всех вас.
Я быстрым шагом влетела в пещеру и уже направилась по коридору к нашей с Тефенсен комнате, когда Аарон снова окликнул меня.
— Корина. Ты мне нравишься. Я не хочу, чтобы ты страдала. Прекрати всех вписывать в свой личный список врагов за одну фразу. У тебя в этом списке, как мне кажется, уже все внесены, кроме Его Величества.
— Все дело в выборе сторон, Виллипет. Мы с тобой в одной лодке. Нас одинаково крепко связали жизнями любимых. Выбирай, либо ты со мной, и мы боремся вместе против Дэны, поддерживая друг друга, либо ты с ней, и тогда я тебя прокляну. Я овладела знаком, который позволяет вытягивать из легких кислород, Аарон. Если с Владиславом что-то случится, и в этом виноват будешь ты, ты будешь задыхаться медленно и несколько суток. Я не позволю тебе терять сознание, дав каплю воздуха, а потом снова выжав все до крупицы. И это будет пытка. Попробуй сделать выбор правильно. Не только Дэнеллу стоит бояться. Я убиваю тоже достойно. Спроси Арину из Васерии, экс-жену Герика. Хотя. Она тебе не ответит. Я ж ее башки лишила.
Не оборачиваясь более, через несколько секунд я переступила порог комнаты пещеры, которую Тефенсен предусмотрительно на эту ночь оставила открытой, чтобы по приходу я ее не будила, отключив систему сканирования и идентификации…

***

Дэна еще спала, свернувшись калачиком, перебравшись на постель Андреа, решив, что если я сегодня не ночую в пещере из-за праздника, длившегося допоздна, то и удобная кровать мне ни к чему. Чтобы не разбудить ее, я на цыпочках подошла к шкафу, стянула с себя танцевальный костюм Маргариты Ланшери, поморщившись от неприятной боли, которую причиняли маленькие насечки по всему телу, полученные мной от стеблей осоки, закопала его поглубже среди спортивных вещей Дэны и надела сияющую белизной футболку и серые спортивные штаны. Расчесав спутавшиеся за ночь волосы, вытащив из них маленькие травинки, я стянула их в высокий хвост на макушке, и, прикорнув на раскладушке Дерана, уткнулась лбом в холодную стену. Сон не шел. Воспоминания о минувшей ночи разъедали мозг, тихонько нашептывая на ухо два убийственных слова: 'Никогда больше'. Я знала, что Аарон будет молчать, но лишь до тех пор, пока она не прижмет его к стенке и не начнет угрожать. Быть может, я обошлась с ним жестоко, несправедливо и по-свински этим утром. Быть может, бедный парень и не заслуживал угроз от меня после пережитого, но я пережила тоже немало. Отец Аарона не умирал. Дэнелла не пытала Уиллоби ни разу. Я же после произошедшего сломалась и превратилась из человека с не совсем здоровыми нервами и совсем не здоровой психикой в закоренелого неврастеника с пунктиком по охране своей территории от врага. А мужа я априори считала своей территорией, и, пожалуй, единственной. Больше я ничего не нажила, но больше ничего мне и не было нужно. Я оглянулась на девушку в бессильной злобе. Она спала, прижав руки к лицу, разметав золотистые волосы по подушке и свернувшись калачиком, а мою голову бередили самые черные мысли, от исполнения которых я себя удерживала не потому, что во мне взыгрывали дружеские чувства или гуманизм, а потому что я знала, что с ее рефлексами и жизнью настороже, ожидая подвоха каждую минуту и не доверяя никому, я просто не успею закончить начатое и обреку себя, вдобавок ко всему, еще и на ее ярость, которая стирает все живое вокруг. Сдавить бы сейчас ее тощую шею и сломать, как кукле, но я только поднесу руку, а Дэнелла глубоко никогда не засыпает, и из фазы поверхностного сна она вынырнет за секунду, почуяв опасность, и тогда сломает мне эту руку и все остальные кости в моем теле. Я попала в ад. Я не могла ни уйти, ни сбежать, ни отказаться от этой пародии на жизнь, ни даже покончить со своей мучительницей. Я не могла избавиться от нее никаким образом, пока она, шаг за шагом, методично разрушала все в моей жизни…
Дэнелла перевернулась на другой бок, зевнула и открыла глаза. Посмотрев с минуту в потолок, она села на кровати, потирая кулаками веки, дабы окончательно проснуться.
— Доброе утро. — Стараясь изобразить отстраненный 'как ни в чем не бывало' тон, кивнула я девушке-дракону. — Как спалось?
— Пойдет. А тебе? Отдых на природе, наверняка, не самая удобная ночевка в мире.
Я вовремя прикусила язык, удерживая себя от саркастической реплики о том, что это был лучший отдых за все полтора года жизни с ней и сна на мягкой постели.
— Хорошо. Без сновидений и кошмаров. А насчет природы — это ты зря. Тебе бы хоть раз в кемпинг смотаться и дать всем отдохнуть, включая меня и Аарона. Свежий воздух, трава шелковая, правда, с утра сыровато, но не все коту Масленица. — Я пожала плечами, и левое предательски заныло, напоминая о его укусе, но я вовремя удержалась от того, чтобы не поморщиться.
Дэнелла уже окончательно проснулась и воззрилась на меня удивленным взглядом. — Черные волосы?
— Я танцевала восточный танец на битых стеклах. А, как ты знаешь, на востоке рыжих не бывает. Девушки-помощницы организатора выкрасили меня в черный.
Я не желала подводить Баваль и впутывать ее в эту историю, поэтому врала, как могла. Женщина старалась помочь мне. Нам обоим. Последнее, чего я хотела - это, чтобы эта милая старушка, божий одуванчик, попала под раздачу от психованной суки, возомнившей себя вершителем всея судеб.
Кажется, я никогда не привыкну к резкому контрасту каменной пещеры и современной утвари, предметов мебели и навороченной компьютерной техники на входе. Дэнелла встала с кровати, и пару минут спустя запах свежесваренного кофе разнесся по всей нашей комнате. Отрывисто зевнув, девушка разделила содержимое кофеварки на две чашки.
Протянув одну мне и сделав глоток, она сказала. — Разомнемся в рукопашной. Затем, наконец, возьмешься за меч.
— Меч? — На минуту восторг затмил даже это гнетущее и очерняющее все вокруг меня ожидание расплаты за грехи. — Ты доверишь мне меч? Полтора года спустя я даже не верю в это!
Ей-богу, я чуть не завальсировала по комнате, как маленькая, радостно смеясь. Я так давно мечтала держать массивное холодное оружие в руках и владеть им, уметь обороняться при его помощи, что даже шкала моего настроения медленно и верно поползла вверх. Все-таки не правы были те, кто говорил, что мне нужно только одно. Доставляли мне радость и некоторые другие вещи. Просто, таковых было не очень много.
— Ну ты же сдала экзамен по рукопашной. Время перейти к новому этапу. Через несколько дней я планирую передать тебе часть своих сил, чтобы ты стала Хранителем Архивов, наконец. К этому времени ты уже должна научиться держать оружие в руках, потому что, когда ты получишь должность, а метка станет черной, нас ждет немало сражений. И с нечистью, и с такими силами, о которых ты даже и понятия не имеешь до сих пор. Чтобы выжить в борьбе с такими субъектами, одного удара в челюсть да некрупного файрбола с помощью 'Игнификато' точно будет недостаточно. До этого я просто опасалась, что ты покалечишь или даже прикончишь себя этим мечом, но сейчас я вижу, что ты готова.
Позавтракав на скорую руку, мы с Дэной вышли из пещеры на поляну. Сделав привычную зарядку и размассировав мышцы, мы начали вальсировать в рукопашной разминке. Я ловко парировала удар, и Дэнелла криво усмехнулась.
— Ну-с, девочка моя. Я дала тебе отдышаться, прийти в себя, причем очень деликатно, не налетая с самого утра, а теперь, когда ты расслабилась, и каждый нерв в тебе успокоился, я требую отчета. Грустно, но сейчас нервишки полетят прямиком в мусорный бак.
— О чем ты? — Я сделала максимально удивленное лицо максимально невозмутимо, а по легким огонь уже дал залп. Прикинуться шлангом — тут ничего такого, если ты — прирожденная актриса, но внутри себя ты все равно понимаешь, о чем речь. А про таких, как я, говорят буквально — 'На воре и шапка горит'. Сейчас же требовалось, фигурально выражаясь, прикрыть горевшую шапку руками, да не абы как, а даже, чтобы дымка от тления видно не было.
— Вот значит как. Теперь она косить под дуру будет, чудненько. Я спрашиваю о том, что случилось с твоей девственностью, столь необходимой, чтобы при совокуплении с моей силой она открыла тебе врата в Хранители Архивов?.. Хотя, какой смысл спрашивать? Все здесь присутствующие знают и что случилось, и с кем это случилось, правда, солнышко?
Бессильная ярость отразилась в ее глазах, и она пнула дважды мыском кроссовки меня в колено. Это было ощутимо больно, еще и учитывая, что только вчера я падала им на осколки. Каждый шаг по поляне давался болью. Ныли ступни, колени, плечо и внутренняя сторона бедра. Саднило и между ног. Терять девственность, пусть и самым наиболее быстрым и нежным способом, все равно было чертовски больно.
— Для начала все руки в насечках, и это только то, что я вижу.
— У нас хвойный лес, Дэна. Я все ели этой ночью обошла, гуляя. — Мысленно я выругалась раз тридцать. Звучало все это нелепо и притянуто за уши, хоть я и решила отрицать до победного. Пусть она и знала правду, даже уже не имело значения доложил ли ей Аарон или она как-то сама узнала, но признать вину — подписать нам обоим смертный приговор. — А насчет девственности… Я не хотела говорить, но я опять напоролась на разбойников. В этот раз мне не удалось им противостоять. Да, они меня изнасиловали, и нет, я не хочу об этом говорить. У меня была ужасная ночь, и я не хочу об этом вспоминать. Если один раз ты уже вернула мне девственность, что тебе помешает еще раз провернуть подобное?
— Мученица ты моя бедная. — Дэнелла безысходно покачала головой. — Одним знаком 'Игнификато' можно было подпалить разбойникам задницы, и они бы убежали, истошно вопя. Версия один не прокатила. Давай вторую, мне уже даже интересно послушать, какой бред ты еще прогонишь. Ах, что ты наделал милый разбойник!..
Дэнелла томно закатила глаза, даже не догадываясь, что процитировала строчку из песни рок-оперы 'Юнона и Авось' моего мира. Но, вероятно, она бывала на моей Родине чаще, чем я могла себе представить, потому что следом начала насвистывать себе под нос 'Очи черные. Очи жгучие', давя злобный смешок, неторопливо нарезая вместе со мной круги по поляне.
— Действительно, меня за идиотку держишь? Думаешь, я ничего не замечаю или тебя не знаю? Да вы полночи зажигали народ на помосте. Да-да-да! Сальса, самба, чечетка, умопомрачительное танго, а потом как-то незаметно вертикальные танцы перешли в горизонтальные, а насечки на твоей коже — порезы от болотной осоки, где вы прятались со своей пятисотлетней гнилой тварью. О-о-о, мой цыганенок, любовь моя, Владислав… Ты омерзительна до блевотины. Дрянная шлюха. Шлюхи хотя бы за деньги продаются, в этом есть рациональная доля смысла. Ты же за эту мразь, чья жизнь дерьма в поле не стоит. Придумала уже, как мне его убить? Или моей фантазии оставляешь милого на растерзание? Его бледную шейку, губы его с привкусом клубники и тлена, эти широкие плечи и сильную грудь, из которой с придыханием рвалось твое имя. А его руки… Сколько сладости и боли за одну ночь они причинили. Вырву. С корнем. А ты посмотришь. Посмотришь, сука, на то, что бывает с каждым, кто думает, что достаточно умен, чтобы суметь обмануть меня.
Дэнелла не прекращала мурлыкать мне на ухо, совершая выпады и каждый раз нанося болезненный удар. Только мурлыканье это было взбесившейся кошки, готовой вцепиться мне в морду.
Дэнелла еще что-то сказала на тему: 'Чистосердечное признание смягчает наказание. От смерти долгой и мучительной до быстрой и почти безболезненной.'
Я парировала, не отступая от своей лжи. — Хватит посыпать головы пеплом невиновным. Я уже все сказала. Меня изнасиловали. Точка.
— Знаешь, в чем твоя главная ошибка? Даже если бы я не видела все, что было, своими глазами, я бы все равно все поняла. Нет. Заклятие вашего потомка служит вам хорошую службу, не спорю. Мои экстрасенсорные способности оно блокировало. Но по тебе видно. Ты сама себя выдаешь. Оцени свою походку, манеру разговора. Почти год со мной жила отчаявшаяся девушка, уставшая от всего, нервная и изувеченная жестокой судьбой в отрыве от любимого. Эта девушка не умела расслабляться. Ее дергало, все мышцы в ее теле и даже на ее лице были напряжены. А сегодня весь тонус расслаблен. Походка женственная, покачивая бедрами. Взгляд с поволокой. Девку, получившую то, о чем мечтала днем и ночью каждый из дней своей жизни, видно насквозь. Даже голос плавный и певучий. Сучка после случки расцвела. Хоть предупреждай, хоть лопни. Слишком громко думаешь, сестричка. Ты уже спокойнее была, не видев его год, а сегодня с раннего утра в эту хорошенькую головку так и долбятся мысли о любимых руках, губах и теле. Мои аргументы более весомы. А ты. Лживая дилетантка. Надо хотя бы попробовать научить тебя врать, потому что от всего, что ты говоришь, веет дешевизной и глупостью. Ты никому бы кроме него не отдалась. Если бы не удалось убить противника, ты бы убила себя. Он-то другое дело. Тут ты всегда согласна. И в войну, и в катастрофу. Умоляя о любви сопливым нытьем, так и ждешь момента, чтобы ножки раздвинуть, чтобы твой король и господин тебе присунул.
Краска ударила мне в лицо. Я была взведена, на грани, нервно раздергана, а эта сука всегда знала, где уязвимо. Куда бить.
— Гляньте-ка на нее. Покраснела, как маков цвет, почувствовав себя раскрытой. Почувствовав, что она ничего даже в своей головке спрятать не может. Стесняется теперь наша девочка. — Дэнелла демонически усмехнулась. — Зачем теперь-то стесняться, Лорели. Там, на озере, твоя одежда к ногам твоего престарелого кобеля летела со скоростью света. И не было никакого смущения. Только адреналин в крови. Глупости. Бросай. Видишь же, чем смачнее твоя реакция, тем приятнее бить тебя словами между ног. Стер насильник грубой рукой пыльцу бабочки. Какая трагедия. Правда, она позволила ему это сделать уже дважды. Нравится опытность мужчины, у которого была адова тысяча женщин, нежных и невинных, холивших и лелеявших его воронью мертвую тушу, лишь чтобы научиться вертеть той единственной, как ему хочется? Он вот преуспел. Ты бежишь к нему слепо. А он смеется, торжествует и ставит в списке таких же опороченных им бабочек напротив твоего имени уже второй крестик. А ты. Все такая же неизлечимая дура, как и была. Человек ли, вампир ли, снова ли человек, не имеет значения. Мозги изувечены. С каждым годом все более клинически.
Дэнелла сплюнула на землю.
— Верь, во что хочешь. — Я лишь покачала головой. — Я не беру свои слова обратно. Да. Мы танцевали с ним на помосте на празднике, но потом все кончилось. Мы разошлись. Ничего больше не было.
— Любые средства хороши, если пытаешься спасти полюбовника от смерти в муках, да, Лорели? Наказание сладострастных грешников — библейская тема, моя милая, оттого и вызывает трепет. Позволь мне двумя ударами доказать, что я права, а ты — дешевая шлюшка-некрофилка, которая отдастся за черные глаза и пару укусов. Можешь считать до двух. Раз…
Мысок кроссовки Тефенсен нанес быстрый, но резкий удар мне в пах. Я вскрикнула. Ногу пронзила тугая, давящая боль, и она разгорелась пламенем.
— И два. — Я не успела сообразить, как Дэнелла уже оказалась за моей спиной. Сдавив мое плечо, она с мрачным удовлетворением смотрела, как алые пятна проступали на белой одежде, рисуя своим узором крест на моей репутации и на всех сказанных ранее словах. Я пыталась хватать ртом воздух. Боль опоясала всю меня и сдавила череп. Без единого промаха Дэна нанесла удары в места укусов. Все было плохо. Она все знала.
— Тайное всегда становится явным. А грехи проступают даже сквозь одежду. Их не скрыть, моя дорогая. Помнишь, какое обещание я тебе дала?.. На сегодня можешь быть свободна от тренировки. Я иду уничтожать. Хотя… Может тебя, красотку, с собой взять и внешность тебе прежнюю вернуть? Чтобы любимый подыхал, глядя в глаза жене, и видел ее лицо, понимая, что она ничего не может сделать, чтобы спасти его. Над вами издеваться, крысы мои лабораторные, одно удовольствие. Два неуравновешенных порочных создания, ничего не желающие от жизни кроме друг друга. Не повезло вам, детки. Попались на мой вертел.
Дэна вжимала меня в ствол дерева, яростно прожигая своими зелеными глазами. Напрасно я трепыхалась, пытаясь освободиться. Я была зажата намертво. Девушка склонилась к моему уху и тихо прошептала.
— Тебе не скрыть от меня ничего. А я знаю, что есть и другие секреты, помимо алчных, страстных воздыханий по бывшему. Что же это? Убить друга во сне хочешь? И до такого дна уже докатилась? Да, я позволяю тебе класть себя на обе лопатки, тренируясь при этом не в полную силу. Я — дитя Дракона. Тебе не справиться со мной, если я использую весь свой потенциал.
— Останься и тренируй меня. — Прохрипела я сквозь боль и полупридушенное ее рукой горло. — Дай мне меч. И да начнется сражение.
— Когда последствия готовы застучать по заднице, она сразу вспоминает о своей миссии. Как мило. Раньше было не загонишь на тренировку. Что, мотив появился? — Лицо Тефенсен исказила яростная гримаса отвращения. Помедлив несколько секунд она продолжила. — Хорошо. Бери меч. Он лежит под камнем у входа в пещеру. Не ради сражения, просто хочу посмотреть, как ты будешь барахтаться из последних сил с ранеными ступнями, коленями, кровоточащими плечом и ногой.
Девушка отпустила меня. Я дошла до камня и вытащила из-под него меч, завернутый в тряпицу. Развернув его, я была поражена. Это было оружие мечты. Столь прекрасное, что слов человеческого словаря будет мало, чтобы описать его. Тяжелый металлический эфес. Золотая рукоять оканчивалась головой разинувшего пасть дракона с изумрудными глазами. Клинок из благородной стали сверкал на солнце разноцветными гранями. Я сделала пробный взмах. Меч с тяжелым и грузным звуком рассекал воздух. Это было смертоносное оружие. Таким, вероятно было возможно убить кого угодно.
Мысленно я уже успела расставить приоритеты. Я знала, что держа оружие в руках впервые, у меня никаких шансов против Дэнеллы. Но ей придется очень постараться, прежде чем ей удастся убить меня. А если она потратит на меня весь резерв своих сил, больше никого убить она не сможет. Я знала еще и, что суждение мое было не в меру детским. Что бы могло помешать ей отдохнуть и пойти убивать завтра, послезавтра, через месяц?.. Но я хотела верить, что все, что творилось, было моей виной. А не станет меня, некого будет наказывать. Сознательно приготовившись к смерти и стиснув зубы, я кинулась в атаку.
Дэна, тем временем, материализовала меч магией. Клинок моего меча, излучавший золотистое сияние, чудом отразил первый удар ее серебристого. Может быть, я еще побарахтаюсь?..
— Глупая девчонка. — Дэна покачала головой, глядя на меня, как на обреченную. — Не собираюсь я тебя убивать. И, как ты уже правильно заметила, даже если убью, мне ничего не помешает отдохнуть пару дней и все равно навестить короля. Хочешь умереть? Так сделай так, чтобы это было не напрасно. Потому что, если ты надеешься, что своей смертью спасешь ему жизнь, то это самая настоящая никчемная смерть.
Тупой удар в бок рукоятью заставил задыхаться от боли. Еще один, и я упала на землю. Потирая бок от ушиба и глотая ртом воздух, я чувствовала, как кровоточат колени из-за падения. На ногах стоять и вовсе было невозможно. Даже не буду говорить, как горели плечо и нога, не перестававшие истекать кровью после ее ударов. Она наказывала меня и специально била по самым болевым точкам, чтобы посмотреть, сколько во мне еще осталось резерва сил, чтобы я снова и снова падала и поднималась.
— Сдавайся, Корина. Ты уже не держишься на ногах. Иди отдыхать в пещеру. Вся твоя одежда пропиталась кровью. Я могу и не хотеть, но забить тебя до смерти, если так и будешь лезть на рожон. Обречен твой милый. Ничем ты уже ему не поможешь. Могу прибить его, пока будешь отдыхать. Или переступив через твое бездыханное тело. Выбор за тобой.
— Я. Не. Устала. Катись в ад, чудовище. — Я сплюнула на землю, с вызовом глядя в ее глаза. Даже слюна была окровавленной, стекая с разбитых ее пощечинами губ. — Ты можешь сломать, но не сломить.
— Да. В вас обоих горит тот самый огонь. Иронично, что он произнес эти слова за двадцать минут до своей смерти.
Упоминание о том кошмаре, что я пережила, что мы пережили, активировало меня. В нежелании повторения я решила отыскать в себе последние резервы. Оттолкнув Тефенсен от себя ударом рукояти в живот, пусть и не очень-то изящным, блокировав ее удар, я перешла в наступление. В принципе, в этом не было ничего сложного. Сражение на мечах напоминало рукопашную, только с предметом. С чертовски тяжелым предметом, который приходилось не только удерживать, а еще и наносить им удары. Каждый раз, когда Тефенсен уговаривала меня сдаться, я выхаркивала 'нет' вместе с кровью. Меч отсекал моему противнику пути к отступлению, но только стоило мне начать ликовать в тот момент, когда сама чуть не вжала Дэнеллу в ствол дерева, она извернулась и до хруста сжала и без того расплывшееся багровыми пятнами плечо. Я рявкнула от боли, словно щенок, которого топят в ведре.
— Выключай свою программу самоуничтожения, дурочка. Хватит биться, словно рыба на песке. Ты уже проиграла. Но я даже восхищена. Может, эта ночь и не была напрасной. Воспоминания делают из тебя воина. Он в тебе такой огонь сопротивления зарождает, что ты начинаешь невольно восхищать, сражаясь из последних сил за то, что дорого. Хорошо, Корина. — Я тяжело дышала, отирая пот. Из разбитого носа и рассеченных губ струилась кровь. Она струилась вообще отовсюду. На моем теле не было живого места, и уже проступали синяки. А сил и вовсе не осталось. — Будь по-твоему. Пусть пока живет твой ненаглядный. Но я дарю ему жизнь не от щедрости душевной, а потому что придумала наказание посерьезней. Я обещала передать тебе свою силу на днях. Я сделаю это завтра же с утра, сократив сроки твоей жизни с твоей собственной волей, потому что ты предала меня. А когда метка почернеет, ты отправишься в замок убить вампира сама. Эдакий Троянский конь в прекрасной оболочке. Я верну тебе твое прежнее тело, чтобы он даже сопротивляться не смог да и не успел. Не ожидая, что женщина его мечты не приголубить его пришла, а убить. Ты принесешь мне его голову в мешке и будешь улыбаться, а не рыдать. Это станет искуплением греха сегодняшней ночи. Иди отдохни. Вечером я залечу твои раны, а с утра ты примешь мои силы, иначе я — не Дэнелла Тефенсен.
Отпустив мое плечо, но крепко сжав ладонь, она силком затащила меня в пещеру и кинула на кровать. Да. Она была права. Превратить меня в чудовище и заставить убить единственного, кого я любила во всех мирах и временах - это, действительно, более серьезное и, вместе с тем, извращенно-изощренное наказание, чем убийство от рук самой Дэны. Во мне не осталось сил даже на то, чтобы разрыдаться. Я просто наглухо вырубилась через три минуты после того, как меня грубо швырнули на постель.

@темы: Трансильвания: Воцарение Ночи 2016

13:41 

Глава 16 - Фаза переломного момента

Ветром коснуться б румянца ланит, Уст целовать твоих пьяный фарфор, Море в груди моей буйной шумит, Волны уносят мой дух на Босфор.
ГЛАВА 16 — ФАЗА ПЕРЕЛОМНОГО МОМЕНТА

Вонзая в спину нож,
Былое уничтожь.

Я подошла к апофеозу, достигнув апогея. Да, в каком-то смысле то, что с нами было на поляне у озера вполне себе имело право называться наивысшей точкой, пиком моей жизни. Теперь же — сцена прославления героя, завершающая драматический спектакль. Мы, и я, в частности, хотя, пожалуй, я говорила только о себе, достигли того момента в нашем бытие, когда нам положена награда. О какой награде идет речь, наверняка, спросите вы. О смерти. Смерть — единственная награда за все, что дается в жизни. Награда за счастье, за любовь и даже за жизнь. Потому что, как бы силы свыше ни хотели, чтобы ты получила счастье и любовь, а избранные люди, возомнившие себя сверхлюдьми, заберут у тебя все, чем ты дышишь. И тогда смерть начинает казаться достойной наградой, завершающей нелепую череду бесконечных дней. Ради чего все это? Я не знала, ради чего жила дома. Сбежав и отыскав Владислава, перебравшись сюда, я поняла, для чего живу. Я полной грудью дышала любовью, и мне больше ничего не было нужно. Но завтра… Завтра Дэнелла Тефенсен заберет мою, аллегорически выражаясь, душу. Да и есть ли она, душа эта? Право, даже смешно. Говорили, что вампиризм ее отнимет. Но вот я стою здесь, полумертвая от боли 'nina matada', как меня назвал пару жизней назад мой психоаналитик, Мистер Нолан, пережив обращение в вампира и обратно в человека, все еще с душой, и понимаю, что с завтрашнего дня, когда метка станет черной, я превращусь в свой худший кошмар, став угрозой человеку, которого любила. Единственному человеку, которого любила. Аарон Виллипет был прав. Я ожесточилась и записала всех в список врагов. Я возненавидела весь мир, чтобы его любить сильней.
Но вот наступил момент триумфа и прославления. Я буду прославлена своей наградой. Смертью. И тогда завтра не наступит, тогда мне не будет необходимости просыпаться для того, чтобы знать, что именно завтра мне придется покончить с любовью всей моей жизни, потому что метка Хранителя Архивов возьмет под контроль мое сознание и обратит меня против живых мертвецов раз и навсегда. Без всяких привилегий к тому, кого знаю восемнадцать лет. К тому, кого любила три жизни подряд. Я медленно обернулась и кинула взгляд на петлю, закрепленную на крюке, за коим-то делом ввинченном в потолок. Я, действительно, была таким кризисным и нелепым человеком. В период, когда окончила Институт и ЕЩЕ была человеком, в момент кризиса я сбежала из дома. После обращения в моменты кризиса я жрала людей, разрывая им шеи на лоскуты, и отрывала головы. А когда я УЖЕ стала человеком, без пяти минут Хранителем Архивов, мой кризис приобрел внешний вид закрепленной в потолке петли. Когда я была готова покончить с собой, отравившись ядом 'VW', Симфония Безумия Грига была на грани, подойдя к своему логическому завершению. И вот она окончилась резким и окончательным взрывом нот, когда я приготовила себя к перелому шейных позвонков с помощью веревки. Ужасный я человек. Но как иначе спасти того, кто значил больше жизни, от самой себя? Все верно. Были правы все. И вы, и внутреннее 'я', и даже подсознание. Никак.
Я медленно поставила ногу на стул. Затем вторую. Нацепила петлю на шею. Не зря я говорила, что он — мое дерево висельника и веревка. Наконец-то, он ими стал.
В последний раз я вспоминала губы и руки любимого мужчины, его глаза. Ремень, на котором он удавливал меня. Веревку, которой я удавливала себя сама в саду Ласлоу, чтобы помнить о нем.
Все опротивело в этом убогом существовании. Все было омерзительно до рвоты от зловонных миазмов, которые источала моя жизнь. Будет больно. Я знала. Знала так же, что сейчас моим палачом будут не его руки. А это, вдобавок, еще и горько. Хотя бы, я успела попрощаться, встретившись с ним там, у озера. Сердце начинало истерически подвывать от мысли, что последний раз вижу эти глаза, вызывая их в воображении, а не в действительности. Но… Если не повеситься сейчас, малодушно пожалев себя или возжелав попрощаться еще раз, можно опоздать. Метка почернеет, и тогда все для меня будет кончено. Только иначе. Что ж. Земля, прощай. В добрый путь. Я иронично улыбнулась, вспоминая эти волшебные слова из русскоязычного мультика о Летучем Корабле, и вышибла ногой стул из-под себя. Абракадабра…
— Аарденто! — Громкий, полуистерический возглас, и мое тело напару с веревкой некрасиво и неприятно обрушилось на пол за пару секунд до того, как шейные позвонки были готовы сломаться. Чья-то сильная рука схватила меня за шкирку и, словно нашкодившего котенка, потащила по полу до стены. Затем Дэнелла Тефенсен вжала меня в каменную твердь, держа рукой за горло, подняв выше своей головы. Я беспомощно махала ногами в воздухе, пытаясь освободиться, но, на поверку, это оказался абсолютный мартышкин труд. Тогда я почти прошипела сквозь полупридушенное горло. — Ну-ка быстро опусти меня на землю.
— Зачем? Еще секунда, и ты бы висела в воздухе без моего участия, значит, тебе и так неплохо. — Презрительно скривилась она, хотя, в ее глазах мелькнуло какое-то доселе незнакомое даже, наверное, для нее самой чувство. Страх. Она не на шутку испугалась за мою жизнь. Хотя, никогда бы в этом не призналась вслух. Слабости для Дэнеллы Тефенсен были позором. Что ж, на этом можно было бы играть и этим можно было манипулировать. В конце концов, не одной ей держать меня на коротком поводке. Я мрачно усмехнулась. Шах и мат, сучка. Значит, чего-то ты все-таки боишься. Смерти своей подруги…
— Вот как значит. — Процедила она сквозь стиснутые до зубовного скрежета челюсти. — Лучше подохнешь, чем даже на секунду допустишь мысль о том, что станешь для него, для единственного и неповторимого, угрозой после того, как примешь мою силу? Тряпка. Половая тряпка своего короля. Видимо, мне никогда не сделать из тебя человека. Зачем я все еще стараюсь? Ты — отработанный материал. Сломанные мозги ведь невозможно починить.
Дэнелла откинула меня от себя на пол. Я только глубоко вздохнула от резкой боли, схватившей меня за лодыжку. Похоже, что сучка повредила мне ногу, швыряясь мной, словно тряпичной куклой. Я сплюнула ей под ноги. — Это мой тебе ответ на все, Тефенсен. Даже расшифровывать смысла не вижу.
Дэна взбешенно покачала головой и, развернувшись вокруг себя, с размаху ударила рукой о стену, вскрикнув. — Я НЕ МОГУ БОЛЬШЕ ТАК!!! КАКАЯ ЖЕ ТЫ ВСЕ-ТАКИ УПРЯМАЯ!!! БОГИ!!! ДАЙТЕ ЕЙ ХОТЬ НЕМНОГО МОЗГОВ!!! БЕСТОЛКОВАЯ ИДИОТКА!!! ДУШУ ИЗ МЕНЯ ВСЮ ВЫТРАВИЛА СВОИМ ВАМПИРСКИМ УБЛЮДКОМ!!!
Дэнеллу трясло от бессильной ярости. Она вдохнула и закрыла глаза, мысленно считая до десяти. Затем открыла. Зеленая радужка глаз значительно потемнела. Она была на грани.
— Слушай меня сюда внимательно. Во-первых, даже если бы я и хотела вернуть тебе твои испорченные прогнившие и пропахшие тухлецой отношения с этим мрачным порочным недочеловеком, потому что ты уже высосала из меня все живое и все благое, чего я тебе желала, я не могу. А во-вторых, живи, мать твою Сару. Превращение в Хранителя Архивов — не конец абсолютно всему. Метка тебя контролирует, но ты получаешь и всю силу, необходимую для того, чтобы существовать в качестве Хранителя Баланса Измерений. И тогда. Да. Ответ на твои молитвы. Ты обретешь силу, которая позволит тебе создать свой собственный мир, свалить с глаз моих долой и жить, как тебе захочется. Я могу даже закрыть для тебя вход в наш мир, если ты до смерти боишься, что причинишь ему вред. Начнешь сначала. Без страхов и борьбы мотивов.
— Не этого я хочу, понимаешь. — Я бессильно опустила голову на сплетенные пальцы рук, даже не пытаясь встать с пола, потому что боль в лодыжке все еще затрудняла дыхание.
— Куда бы деться, страдалица ты наша. Твою в Бога мать!!! Не этого она хочет! Знаю я, чего ты хочешь. Только недавно в зарослях осоки наблюдала за тем, чего ты хотела. Прикрывалась спасением жизни любимого, а верить тебе ведь абсолютно нельзя. Какую угодно отыщешь причину, лишь бы подостлаться под него. Живи с чем есть. Чего дают. Иного выбора ни у тебя, ни у меня нет. Дорастешь, тогда поймешь, что к чему. Пока же в тебе играет комплекс леди Капулетти, которую все, злые и нехорошие, неволят, с тобой невозможно даже конструктивно диалог вести. Все. Хватит с меня. По горлышко. Выходи на улицу. У нас с девочками небольшое шоу. Отвлечешься. И не смотри так на свою ногу. Нет там никакого перелома. Просто растяжение.
На выходе Дэнелла с силой хлопнула дверью. Потом, по всей видимости, вспомнила, что с внутренней стороны пещеры мне ее не открыть, и прошла проверку системы идентификации и сканирования, совсем неизящно выражаясь в мой адрес. Оставив злополучную дверь полуоткрытой, она, наспех, удалилась.

***

Приняв осознанное решение прекратить себя жалеть и сопротивляться до конца внушению метки, я собрала волосы в хвост, надела серый тренировочный костюм и вышла из пещеры, испытующе окидывая взглядом собравшихся на поляне. Кроме Дэнеллы в уютном кругу собралось еще пять девушек. Все они мне были лично знакомы. Они, как и я, прибыли в наш мир из реального, человеческого. И их сюда привели, как и меня, их парни или мужья — вампиры. Селеста, Мифида, Анна-София, Элеостар. И, самое главное, что удивило меня больше всего остального, среди них была самая близкая подруга нашей семьи, свидетельница с нашей с Владиславом свадьбы — Каролина. Та самая Каролина, невеста Моргана. Блондинка выглядела иначе. Уверенной в себе, горделивой, подтянутой и… Румяной. Все присутствующие девушки были вампирами. Ранее… Но, похоже, что Дэнелла проделала с ними то же, что и со мной. Перетащила через границу с миром без магии и вернула обратно. Как души, не принадлежавшие этому миру, пересекая черту, они снова вернулись в состояние, в котором пребывали до обращения…
Девушки перешучивались между собой весело и беззаботно. Я решила попытаться влиться в коллектив и подошла поближе.
— А вот и наша Кори. — Радостно воскликнула Дэнелла Тефенсен и, подскочив ко мне, обняв меня за плечи, силой втолкнула в кружок экс-вампирш. — Наша девочка пыталась повеситься из-за своего вампира, но я ее спасла. Теперь она среди нас, и мы ей покажем, что есть жить правильно.
Девицы окинули взглядом с фанатичным блеском золотовласую девушку в кожаных брюках и топе на тонких бретелях салатового цвета, а затем воззрились на меня. Я чувствовала себя неуютно под их придавливавшими к земле взорами. В них читались насмешки и плохо скрываемое презрение.
— Вперед, Кар. Сначала ты. — По-прежнему улыбаясь, елейным голоском пропела Тефенсен, все еще, и я не понимала, почему, не отпуская моих плечей из своего цепкого захвата.
Каролина сделала шаг вперед и оказалась в центре нашего узкого круга из семи человек. В руках у нее болтался холщовый мешок, насквозь пропитанный кровью, а на плече светилась спокойным оранжевым светом литера 'K'. Каролина стала претенденткой на роль Хранителя Архивов. По всей видимости, потому что я не справилась. И потому что она, как и все собравшиеся, была, так скажем, 'потерянной' для мира, имела грех за душой — отягощенное прошлое, по мнению Хранителей Баланса Измерений, в виде отношений с вампиром.
Улыбнувшись Дэнелле открытой широкой улыбкой, Каролина развязала мешок и вытащила из него за волосы окровавленную голову Моргана, вытягивая руку вперед и поднимая эту голову высоко над собой и всеми присутствующими под бурные аплодисменты Тефенсен и четырех других девушек.
От шока я взвизгнула и тут же зажала рот рукой. Остекленевшие глаза темнокожего юноши смотрели в пустоту, из передней челюсти, выехавшей вперед, торчали острые клыки. Голова была залита кровью. Я отвернулась, более не в силах глядеть на это, едва сдерживая рвотный позыв и глубоко дыша. Дэнелла тем временем подошла к девушке, взяла ее за руку, высоко поднимая их сцепленные ладони вверх. Затем Каролина опустила голову своего бывшего жениха на землю, и Тефенсен поставила на нее ногу.
— Так будет с каждым вампиром во всех мирах. Дорогая, ты — просто прелесть. — Широко от души улыбаясь, Дэнелла обняла Каролину, не снимая ноги с черепа убиенного Моргана.
Этот юноша был моим другом. Став вампиром, он не лишился, однако, своей души и человечности. Он организовал в нашем мире два приюта. Для бездомных детей-сирот и для животных. Он обожал животных. Он писал музыку, был эрудированным, умным, веселым, искрометным парнем, всегда оптимистично относившимся к жизни и не унывавшим. В мире было не отыскать человека добрее и справедливее этого вампира. А потом он влюбился в человеческую тварь из моего мира…
Когда-то я с завистью смотрела на их пару. Она казалась мне безупречной. Каролина и Морган не ссорились. Все у них было гладко. Не то, что у нас с Владиславом. Буйный темперамент. Буйные скандалы. Но, по всей видимости, почти плохо — это норма. А слишком гладко — подозрительно. Когда люди живут, принимая друг друга с ангельским смирением, потом дело заканчивается ударом в спину и ногой на черепе умершего.
Я окинула Каролину взглядом, исполненным презрения. Тысячи лет живя и искупая грехи, ей и на одну треть никогда не стать таким человеком, каким был Морган.
Со слепым раболепным поклонением черная вдова смотрела на мою наставницу, а я, из последних сил сдерживая слезы, удерживала себя от того, чтобы не рвануться и не оторвать Каролине голову голыми руками, бросив в пыль точно так же, как она поступила с моим лучшим другом.
Следом за Каролиной и остальные девушки развязали свои мешки, вытаскивая кто из них голову своего мужа, а кто — бойфренда. Боль резала меня без ножа по живому. Я отметила, что у каждой из здесь присутствующих были метки Хранителя Архивов. У Селесты, Мифиды, Анны-Софии и Элеостар. И все они были оранжевыми. Девушки убили своих любимых по своей воле. Метка их не толкала совершить подобное злодеяние. Они просто хотели выслужиться перед Дэнеллой Тефенсен и получить силу. В буквальном смысле пройдясь по головам. Окинув взглядом сейчас этих, с позволения сказать, девушек, я поняла, что больше людей в них я не вижу. Сколько было баек о том, что вампиры - зло, твари ночи, выродки и убийцы, не заслуживающие того, чтобы быть частью цивилизованного общества. Как тогда назвать тех, кто отрезал головы своим близким, чтобы получить силу, мощь и власть?..
Воздев головы к небесам, девушки хором произнесли. — В очищении от греха — сила. В очищении от пороков — благодать. Да здравствует Дэнелла Тефенсен! Да здравствуют Хранители Баланса Измерений! Мы очистим эту землю от проклятия вампиризма. Долой вампиров! Смерть гнусным созданиям ночи!
Я отвернулась от них и направилась к пещере. Достаточно я наблюдала за всем этим бесчинством. Если я сейчас же не покину этот злополучный кружок, где даже земля пропиталась кровью моих друзей, я точно перебью всех этих сук к чертям собачьим.
Но моему желанию свалить куда подальше не дали претвориться в жизнь. В пару шагов Тефенсен настигла меня и развернула назад.
— Далеко собралась? Нет уж, солнышко, я не позволю тебе уйти. Ты будешь стоять и смотреть на все, что здесь происходит. Я говорила, что за предательство накажу тебя безжалостно. А ты все равно подставила меня, потеряв невинность. Значит, сейчас мы с девочками пройдемся по твоей, так называемой душе, грязными ботинками. Это только первый акт шоу. — Насильно вернув меня в круг черных вдов, она улыбнулась им самой очаровательной улыбкой. — У милой Кори контрадикция мотивов. Видите ли, ее чувства слишком гипертрофированны. Извините нашу девочку. Ей стало плохо. Она решила уйти.
Выпнув меня в центр круга, Дэнелла заставила меня практически нос к носу столкнуться с Каролиной. Я яростно прожгла ее ледяным взглядом. — Как ты посмела, тварь?! Он любил тебя. Как ты могла так поступить с ним? Как у тебя совести хватает теперь спать по ночам и стоять здесь так невозмутимо, с мыслью о том, что ты — эпицентр всея Вселенной?!
Каролина только улыбнулась. — Не беспокойтесь за мой сон, Ваше Величество. Он спокоен и тих, потому что я больше не проклята. Это минимальное из того, что я могла сделать для госпожи Тефенсен за ее дар — принести ей голову твари ночи, которая превратила меня в чудовище, сломав мне шею. Вся моя прошлая жизнь — порок. И отреклась от этого порока я, абсолютно не испытывая ни терзаний, ни сомнений, ни угрызений совести, ни малейшего сожаления. Жаль, что тебе, Лора, так и не хватило сил очиститься. Ты — грешница. Сочувствующая кровопийцам. Ты ничуть не лучше их. Покончить с Морганом оказалось не так и сложно. Ублюдок дремал, не чувствуя подвоха и доверяя мне. Отделить ему башку от тела не составило никаких проблем. Три удара серебряным мачете и никаких чувств. Словно курицу распотрошить. А затем я вдохнула воздух свободы. Как знать, если убить вампира так просто, может следующим моим успехом будет разделывание мерзостной, гнилой, погрязшей в пороках туши твоего ненаглядного Ворона?
Я занесла руку и уже приготовилась произнести магическое слово знака для того, чтобы высосать весь воздух из легких этой твари, как услышала голос Тефенсен за спиной. — Даже не думай. Иначе то, что обещала Каролина, сделаю я. По прошлому опыту ты все еще помнишь, что это был не курорт.
Я отступила, но всего на шаг, повернувшись к Тефенсен, уперев руки в бока.
— Ну же, Дэна. Давай. Убей. Что же ты медлишь? Ты столько мне угрожаешь этим, но так ни разу ничего и не сделала. Тебе нужно держать меня в подчинении. Поэтому ты ни за что так не поступишь, потому что знаешь, что если Владислава не станет, ты утеряешь надо мной все рычаги влияния, потому что угрожать смертью мне — дохлый номер. Я дважды пыталась самовыпилиться и жалею лишь о том, что не удалось окончить начатое. Оба раза тебе необходимо было меня вытащить. Так что, с той минуты, как моего мужа не станет, больше никаких приказов. Я стану, наконец, свободной от тебя.
Вновь оглянувшись с яростью на бахвалившуюся Каролину и выдыхая огонь из легких, я процедила. — Как ты смеешь своим гнилым ртом угрожать королю?! Ты давала присягу, ничтожество!
— И что с этой присяги? Я теперь до конца жизни обязана что ли целовать задницу Его Величеству?
— Перестань, Кар. — Лениво зевнула Тефенсен за моей спиной. — Не обижай человека в лучших чувствах. Милая Корина готова этим заниматься не присяги ради, а своего удовольствия. Правда, солнышко?
Я обернулась к Тефенсен. — Помяни мое слово, Дэна, я убью вас всех. Может, с тобой мне и не справиться. Но здесь присутствующие познают силу гнева Лоры Дракула. Клянусь всем святым, что есть во мне — моей любовью к мужу. — Я посмотрела через плечо на черных вдов. — Вы будете гореть. Сначала живьем, потом в аду.
— Нервная она какая-то. — Презрительно фыркнула Каролина. — Не кормите вы ее что ли, госпожа?
— Да нет. — Отозвалась Дэна. — Все дело в том, что у нее было феерическое свидание на озере, которое раздергало ей нервишки и затуманило сознание. Прикоснуться в танце к рукам, плечам, лопаткам друг друга ненасытным любовничкам оказалось мало, и они уединились в осоке, чтобы обследовать запретные на публике части тела. А теперь Кори еще и потерять своего короля боится, поэтому бесится. Не обращай на нее внимания, Кар. Высокий пафос. Ничего она не сделает. Просто Ворон отодрал голубку. И смех, и грех, но теперь она готова защищать его до последнего вздоха. Неразделенная нежность к твари ночи обоюдоострыми ножами раздирает ей грудь. Стер наш злобный тиран девственную пыльцу со своей нежной бабочки своими волшебными пальчиками грубо, горько, больно, тошно и сладко. Хрупко и ломко. Пропадает теперь она без своего цыганенка.
Дэна вызывающе и нахально смотрела мне в глаза, вздернув подбородок. Она ждала моей реакции, специально выволакивая все; даже то, что он говорил мне не для посторонних глаз. И я спустила цепного пса с поводка, накинувшись на нее и побагровев от злости. Парой ударов уложив меня на обе лопатки, она с силой вдавила мою голову в землю, стиснув мне горло. — Кажется, я учила тебя не реагировать на пикировки и не вестись на провокации миллион раз. И пока не усвоишь, не перестанешь кидаться, как бешеная сука, я не перестану тебя пинать в твое самое уязвимое место. Давай. Пойдем в замок, милая. Король сейчас изволит ванну принимать. Хочешь к нему? Теплая вода, обволакивающая пена, сильные руки держат твое тело крепко в захвате, а губы с привкусом клубники и тлена нашептывают на ушко мерзостные пошлые и порочные обещания. Ну же… Тебе же не терпится обсудить вчерашнюю ночь. Пойдем к любимому вместе. А потом пришью его, как котенка, на твоих глазах. Покраснела, растомилась вся, дрянь. Бешенство атрофированных этой заразой мозгов покоя не дает ни днем, ни ночью. Ты так на Каролину взбесилась, потому что ее ублюдка черномазого жалеешь, или провела параллельку и представила под моей ногой головку Славика своего?
— Морган был моим другом. — Я с яростью пнула Дэнеллу в колено, затем ударила кулаком в живот и повергла. Не дав ей возможности отдышаться, я рванулась к Каролине.
На бегу я сложила пальцы в крестовидный знак удара. — Аарденто! — Метафизический пинок в живот поставил девушку на колени. Я медленно сложила пальцы в кулак и сдавила его так, что в пальцах послышался хруст. С удовлетворением и слепой яростью в глазах я прошептала. — Аэранто.
Каролина начала задыхаться. Чем плотнее я сжимала руку в кулак, тем быстрее воздух покидал ее легкие. Я мстительно улыбалась. Готова спорить, безумие в моих глазах горело сейчас яростным огнем. Селеста, Мифида, Анна-София и Элеостар попятились. В их глазах я видела, что внушаю им страх. Не смотря на то, что они были претендентками на ту же должность, что и я, изначально Дэнелла делала ставки на меня. Их она даже не успела начать обучать ни магии, ни борьбе.
Каролина вытаращила глаза, судорожно пытаясь вдохнуть. По всей видимости, резервы воздуха в ней подходили к концу, потому что лицо ее посинело. Все еще улыбаясь, я дала ей передохнуть. Закрыв глаза и мысленно визуализировав огонь, полуразжав кулак так, будто держу в нем круглый мячик, я едва различимо прошептала. — Игнификато.
Почувствовав тепло на ладони, я открыла глаза. Каролина тяжело дышала. Я окинула ее прощальным взглядом, иронически грустным, и, вздернув подбородок, громко нараспев произнесла. — Я хочу, чтобы вы видели, что так будет с каждым, кто попытается причинить вред моему мужу. Если хотя бы волосок с его головы упадет, вы превратитесь в горки пепла. Ну что, дорогая моя подруга, ты готова? Хотя, знаешь, мне плевать. Морган не ожидал удара в спину. Как я и обещала, всех вас, мне неугодных тварей, я буду жечь именем его. Так что. Каролина Одилл. Именем Его Величества, моей единственной любви, короля Владислава Дракулы Первого, сына Валерия-завоевателя… Гори, детка, гори.
Я зашвырнула файрбол прямо в голову Каролине, и ее волосы тут же вспыхнули. Она пронзительно завизжала. Дэнелла попыталась приблизиться, но ловко спущенное с моих рук 'Аарденто' отшвырнуло ее к дереву. И тогда она подло замедлила ход времени, единственная из всех нас двигаясь в обычном режиме. Потушив волосы Каролины вызовом водного знака 'Гидра', она выдохнула и вернула времени его привычный ход, пока моя недожертва умывалась потоками воды, слетевшими на ее голову с безоблачного неба.
Я развернулась в сторону пещеры. Завтра с утра Дэна собиралась передавать мне силы, и у меня не было никакого желания сейчас стоять в кругу деградирующих тварей и, уж тем более, общаться с ними. Внезапно за своей спиной я услышала бешеный клич раненого индейца, и Каролина уже почти атаковала меня, когда Дэнелла оттащила ее от меня к себе за волосы знаком притяжения 'Гравитацио'.
Я обернулась. Девушка бешено рвалась из рук Тефенсен с дикими воплями. — Пустите, пустите меня, госпожа. Я этой клыкастой вагине все волосы вырву. Почему, почему вы не даете мне убить ее?! Почему вы ее защищаете?! Она — падшая неисправимая дрянь. Видели, с каким фанатичным блеском в глазах, произнося в знак своей безграничной верности ему присягу, она хотела сжечь меня его именем? Она не заслуживает жить. Вампирская потаскуха-а-а.
— Хватит выть. Тебе с ней не тягаться, идиотка. — Прошипела Дэнелла, выпуская вымокшую до нитки ноющую Каролину из своего смертельного захвата. — Я сама ее обучала. Ты — ноль против нее. Одним щелчком она тебе шею сломает. Мы все систематически доводили ее, сейчас же в ней адреналин бушует, а чувства к нему зверя порождают. Метка Хранителя Архивов, по-моему, быстрее разорвет ее пополам, чем сломает волю. Такую волю не сломить. Она сильнее вас всех вместе взятых. А пока несет королевский флаг во имя него, она и вовсе непобедима. Не слышала разве, не знаешь, что безумцы всегда физически сильнее обычных людей? Хочешь стратегический план или бороться с ведьмой, к которой тьма сама стягивается без ее призыва? Я накажу Корину без вашей помощи и за тяжесть ее проступка у озера, и за покушение на мою ученицу. И именно так, как она боится. Как только метка почернеет, и она будет готова убивать живых мертвецов, я направлю ее в замок к любимому. Заставлю соблазнить, а потом уничтожить оружием Хранителей Баланса Измерений. — Дэна подняла на меня взгляд. — Да-да, не смотри так на меня. Его убьет тело, которое он храмом считает, с мозгом безвольной куклы, подчиненной мне. Я еще раздумывала над тем, чтобы отпустить тебя в другой мир, сохранить твоему корольку жизнь, но ты посмела совершить покушение на мою ученицу. Еще одно мое правило нарушено из-за твоей безграничной собачьей верности хозяину.
Я сделала наигранно жалостливый взгляд, показывая пальцами, как стекают фантомные слезы по щекам. — Ути, прелести! Какая забота, госпожа Тефенсен! Ты так любишь своих учениц, что аж придумала, чтобы они обращались к тебе титулом 'Госпожа'. Твое чувство собственной важности такое раздутое, что смотри — не лопни. И утри уже своей манюнечке сопельки. Тронули ее, цацку. Даже волосы всего на пять сантиметров сгорели. А на твои правила, дорогая Дэна, мне уже давно плевать. Всех касается! — Рявкнула я, обращаясь к толпе. — Если эта сука, которую на горе я назвала своей подругой, отдаст хоть одной из вас приказ убить Владислава, вы все уже знаете, что вас ждет. Гореть — больно. Спросите вашу подружку-скотку.
Указав на дрожавшую от ярости мокрую Каролину, я продолжила. — Я — Лора Беспощадная. Так сказали старейшины вампирского рода, и вы об этом еще вспомните. Держитесь подальше от моего мужа. Тебя тоже касается.
Я бросила испепеляющий взгляд на Тефенсен и быстрым шагом направилась к пещере под сольные аплодисменты девушки-дракона.

***

— Ты стала героиней для девушек. Они тобой восхищаются втайне, хоть и стараются не показывать этого. Мы рассчитывали, что устроим шоу для тебя, а все вышло с точностью до наоборот. Чуть не убив Каролину, ты всем показала, что есть шоу на самом деле.
На закате дня мы скрестили клинки с Дэнеллой и двинулись по кругу. Я закатила глаза в ответ на ее слова. — Предлагаешь мне попрыгать от счастья из-за того, что группка людишек уровня социального дна восхитилась мной?
— Не суди их строго. Ими можно восхищаться за то, что они научились открывать глаза и рвать привязанности. Тебя же пока можно уважать только за несгибаемость. Но тут тоже бабушка надвое сказала. Упрямство, как известно, еще и тупость. Иначе в твоем мире не было бы притчи о баранах на новые ворота. Я, еще в бытность Андреа, потихоньку тебя подкалывала. Ты реагировала бешено. Одно слово — и сразу до драки. С Кирой и моей нынешней ипостасью — то же самое. Да, я согласна. Я — самый грубый, омерзительный и гнусный наставник. Но я не знаю, как научить тебя не выносить эмоции на всеобщее обозрение, не облив грязью в сотый раз. Думаешь, я так хочу перед абсолютно чужими девками начинать вытаскивать все, что тебе бывший в постели нашептывал, или что ты думаешь о нем? Да мне плевать вообще. Просто иначе, как пинками, тебя не заставишь ничего сделать. Я сама не думала, что опущусь до такого дна в желании помочь тебе не выглядеть дурой на публике. Но ты же — здравствуй, дерево. А чем больше реагируешь, тем больше провоцируешь врага подливать еще дерьма. Выдыхай почаще. Подходи с юмором к каждому слову. Каждая тварь вроде или даже хуже меня увидит эту боль, увидит, что каждое воспоминание и упоминание о нем кровью из зубов фонтанирует, и будет в эпицентр этого чувства давить беспрестанно. Отрасти ты уже зубы. Хотя бы Каролине не позволила долго над собой измываться. И то уважаю. Я никогда при них не скажу, но какой бы ты легковерной, привязанной к мужу дурой ни была, я все равно на твоей стороне. Думай, что хочешь. Думай, что я намеренно причиняю тебе боль. Знай ты всю правду, ты бы меньше меня судила. Я не отдам ни одной из них должность Хранителя Архивов. Они не прошли проверку. Суть очищения не в том, чтобы обагрить руки кровью, а в том, чтобы вытащить сознание из мрака. Но они этого не поняли и не поймут никогда. Это тест. Который нужно именно НЕ пройти. Знания не откроются никогда тем, кто предал себя.
— А как же те, кто лишился девственности? — Мы бренькнули клинками друг о дружку и снова сделали несколько шагов назад.
— Ой, да ты уже заколебала. Сейчас же опять терроризировать за озеро и осоку начну. Нет. Просто посмотри на них. Алчные, жаждущие власти. Неужели ты думаешь, что реликты, содержащие столь древние знания, что открываются лишь избранным, откроются для тех, кто хочет использовать их во зло для этого мира, чтобы получить неограниченную власть? Метки чисто символические. Пусть мечтают дальше. Эта должность для тебя. Даже согрешив с вампиром по безумной любви ты — хороший человек, который пытается видеть и в людях хорошее. Во мне. И даже в нем. Не знаю, что ты видишь, но если видишь… Наверное, и в нем оно есть. Я устаю от себя, Корина. Ненависть отнимает слишком много сил. А терроризирование близких — вдвойне. Если бы ты только знала, почему я не могу иначе… Но я не могу тебе этого сказать. Может быть, когда-нибудь потом. Все стало бы намного проще, если бы ты поняла и перестала меня ненавидеть. Мне, действительно, больно от того, что ты меня ненавидишь. А ты ненавидишь. Не отрицай. Ты видишь во мне эпицентр всех твоих мучений и страданий. Завтра я могу говорить совсем иные вещи. Но сегодня… Пожалуйста. Я даю тебе свою силу. Бери ее, становись Хранителем Архивов. Это судьба твоя. А я попытаюсь помочь тебе с остальным.
— Я не могу, Дэна. Не заставляй меня, умоляю. — В моих глазах стояли слезы. Два удара клинков, и мы снова вальсируем по кругу.
— Я не заставлю тебя убивать его, обещаю.
— Могу ли я верить тебе вообще, после всего, что было? Каждый раз ты даешь мне обещание, а потом все летит к чертям. Ты обещала, что у нас мир и нейтралитет. И один раз чуть не убила его, а второй раз убила. Ты обещала мне должность, чтобы я могла защитить семью, а в итоге метка программирует на то, чтобы я их всех уничтожила. — Я с сомнением посмотрела на Тефенсен.
— Ты права. — Тяжело и даже как-то опечаленно вздохнула золотовласая девушка. — Сегодня ты можешь мне верить. А завтра - нет. Поэтому пока сегодня — еще сегодня, прими мою силу, и я помогу тебе создать свой мир. Новичок один не справится.
— Не смей еще раз подставить меня. — Я опустила меч на землю и протянула ей руку, которую она тут же крепко зажала в своей.
— Пока я — еще я, я постараюсь. — Пространно заметила она. — Закрой глаза. Отрекись от мыслей. Выброси его из головы. Да и вообще все сущее.
Я закрыла глаза и вняла ее совету. Линии силы медленно и верно связали наши тела, перетекая из ее в мое. Я почувствовала тепло, неприятно мурашками прокалывавшее все мое тело подкожно. Резкая боль разорвалась во мне снопами искр. Что-то во мне все еще сопротивлялось против превращения в Хранителя. И это что-то было столь сильным, что реакция отторжения сил Тефенсен разрывала мой организм. Я согнулась в три погибели на земле, крича так, что лопались барабанные перепонки.
— Останови! Останови! Я не выдержу! — Вскрикнула я, но Дэнелла уже осела на землю ко мне, не выпуская моей руки.
— Процесс запущен, я не могу! Если отпущу сейчас, тебя разорвет! — Выкрикнула она. И не зря. Вокруг нас уже вился ураган, именно поэтому я переставала ее слышать. Ветки с деревьев обрушивались на поляну, чудом не задевая нас, а ветер свистел так, что леденел весь организм от напущенного им холода. — Это твое сопротивление. Ты убиваешь себя. Откажись! Откажись от него, иначе метка тебя уничтожит! Лора! Лора! Глупое создание! Быстрее! Сейчас нас обеих разнесет по поляне! Мать твою Сару, как же больно…
Если уж неуязвимому дитя дракона было столь нестерпимо больно, то каково приходилось мне… Я мысленно воздвигла стену из кирпичей. Как бы я ни хотела повеситься еще в середине дня, воля к жизни толкала меня выживать сейчас, потому что умереть, будучи разорванной чужими силами — это не смерть. Это мучительная долговременная пытка. Мир заплясал черными точками перед глазами, и, не выдержав внутренней ломки, я отключилась.
Что-то холодное коснулось моего лба…
Моего?
Что есть я в сущности?
Что это?
Что вокруг?
Я — бестелесный призрак или кто?
Что я такое?
Я медленно открыла глаза.
Возле меня на огромной выкорчеванной из дерева ветви сидела бледная девушка с золотистыми волосами и гладила меня ладонью по лицу.
Я почему-то скинула ее руку. Я ненавидела чужие прикосновения. Почему?
— Корина, как ты?
Вот как, значит. Значит, мое имя — Корина. Что-то в памяти восстало против этой мысли, но я приказала молчать. Переизбыток информации дурно влияет на сознание, подернутое амнезией.
— Нормально. — Почему-то ответила я.
— Что с меткой. Она приняла тебя окончательно?
На удивление, не смотря на смешанное сознание, я чисто интуитивно почувствовала, что такое метка, и где ее нужно искать. Поднеся ладонь правой руки к лицу, я уставилась на обсидиановую литеру 'K'. Клубившаяся черным дымом она постоянно росла, уменьшалась и деформировалась.
— Почернела. — Тихим голосом произнесла я, ложась на бок и закрывая глаза. Ничего не хотелось. Только спать вечно.
— Поздравляю тебя. Ты стала Хранителем Архивов. А теперь — быстрее вставай. Хватит разлеживаться. Не знаю, сколько у меня времени, но я свела метку у Аарона и спрятала его семью от посторонних глаз. Я должна и тебе кое-что. — Я не понимала, о чем она говорит, поэтому продолжала тупо лежать, уставившись глазами в траву, что росла около моего лица. Золотовласая силой поставила меня на ноги, и, схватив мою руку, воздела наши сплетенные ладони к небесам, что-то нараспев шепча. Я видела зрительную иллюзию. Мир наш раскололся надвое. Бледная копия, вроде проекции, зависла в воздухе, не зная, что ей делать дальше. Дэнелла не прекращала зачитывать непонятный мне текст, черпая силу и из меня. Внезапно стало невыносимо. Голова начала раскалываться, а из носа хлынула кровь. Застонав, я медленно приступила оседать на землю. — Черт возьми, Лора. Заклинание слишком сильное для новичка. Не дотяну. Держись, держись, милая. Эти ублюдки не получат ни тебя, ни Аарона, даже если мне придется умереть.
Воздушная проекция с уменьшенными на ней замком, пещерой и лесом исчезла за линией горизонта. Тогда Тефенсен осела на землю, тяжело дыша. — Вздумаешь уйти туда, просто вызови в памяти образ нашего мира, и тебя перекинет, слышишь?
— Все равно. — Буркнула я.
— Метка, и впрямь, контролирует. Ладно. Я подумаю, что с этим делать.
Тем временем, тьма снова забрала меня в свои цепкие руки, и сознание вновь растворилось в дымке небытия.
Когда я пришла в себя еще раз, ощущение ступора и амнезии покинуло меня. Теперь я мыслила ясно. Поднявшись на ноги, я обнаружила, что нахожусь возле пещеры. Дэнелла Тефенсен сидела на камне у входа, с пустым и отсутствующим взглядом стирая слезы с глаз. Эта девушка плакала? Что-то здесь явно не сходилось с логикой вещей.
Окинув меня хищным взглядом изумрудных глаз, она ехидно ухмыльнулась. — Зеркало бы тебе дать, ты бы просто с ума сошла от того, как сейчас выглядишь. Хотя… Держи.
Она материализовала прямо посреди поляны зеркало в готической раме в полный рост. Окинув себя взглядом с головы до ног, обернувшись спиной и взглянув через плечо, я только присвистнула. Моя внешность полностью вернулась ко мне. Длинные черные волосы кольцами ниспадали до пояса, а фигуру — длинные ноги, плавный изгиб бедер и высокую грудь, облипал серый костюм из латекса, как вторая кожа. Он настолько плотно сидел на мне, что я даже выглядела больше голой, чем одетой. Сквозь костюм на груди проглядывали припухлые очертания сосков. На ногах моих красовались кожаные ботфорты до колена на шнуровке. Я даже засмотрелась на свое лицо в отражении. Глубокие зеленые глаза в обрамлении пушистых и длинных ресниц, взгляд с поволокой, полуоткрытые алые губы.
— Кстати, что там насчет грешных мыслишек о супружнике? Что к нему чувствуешь?
— К кому? — Я не сразу поняла, о ком говорит Дэнелла, сначала подумав об Аароне Виллипете, который должен был стать вскоре моим мужем.
— Я о графе Владиславе Дракуле.
Буря эмоций всколыхнула мое нутро. Метка нестерпимо выжигала ладонь, коптясь всеми переливами черного. Перед глазами мелькали одно за другим события минувшего. Вот эта гнилостная тварь ночи пытает меня укусами, оставляя на теле шрамы из полумесяцев, пьет мою кровь, ломает мне шею, чтобы превратить в такое же чудовище, каким он был сам. А вот мы уже и в подвале. Серебряный кнут лоскутами, шаг за шагом, снимает с меня кожу кусками, а я еле дышу от причиненной боли. Он кидает меня на пол, как тряпичную куклу. Сдавливает мне шею своим поясом брюк и душит. Я задыхаюсь. Воздуха слишком мало в легких. Мне больно, но никто не приходит на помощь. Никто меня не спасает от него. Его острые когти проникают в меня, и я снова кричу от боли. Кровь струится по моим ногам. А он смеется, демонически смеется, глядя на то, во что меня превращают его лапы. Наша кровать вся пропиталась кровью. Моей. Я молю о помощи, а он ставит меня на колени и грубо притягивает к себе за волосы, как вещь, принуждая обслуживать его ртом. Он бьет меня по лицу, оставляя алые полосы. И снова крики боли и стоны о помощи, которых никто не слышит. Кровоподтеки, синяки, шрамы, следы асфиксии, раны по всему телу и даже внутри тела. Это все сделал он. Проклятый, ненавистный вампир. Даже лицо его, казавшись ранее самым прекрасным на всем белом свете, сейчас виделось лишь мрачной личиной монстра.
Кинув яростный омраченный взгляд на Тефенсен, провозглашаю. — Он — уродливое создание ночи. Никаких контрадикций. Он сломал мне жизнь, изувечив мое тело столько раз, что я даже посчитать не берусь. Он отвратителен мне до рвотных позывов, и сегодня я убью его. Положу конец его почти шестивековому блужданию по земле.
— Так сделай это. — Отражение Тефенсен появилось за моей спиной. Она протягивала мне витой, украшенный рубинами и головой дракона серебряный кинжал. Я крепко зажала оружие в руке, обернувшись к наставнице. — Сначала немного женской ласки. Не лезь напролом. Когда войдешь в замок, скажешь, что я тебя отпустила. О причинах он спрашивать не станет, уж поверь мне. Такая фигурка один на один в поле зрения его испорченного сознания… Он сожрать тебя захочет до последней косточки своими руками. Прядь на лицо, пара невинных подрагиваний ресницами, поалевшие щечки для бывшего господина. Расстегнешь молнию, покажешь грудь, стыдливо трепыхая ресницами. А потом королька уже будет не собрать. В момент, как он прильнет к тебе всем телом, желая тебя всеми желаниями в мире — короткий удар кинжалом в голову. Второй, третий. Потом отрежешь эту голову и доставишь мне. Я украшу ей лучший из лесных пней.
— Сначала бусы для меня из клыков графа Владислава. — Злобно усмехнулась я своему сногсшибательному отражению. — Потом — голова для Дэнеллы.
— Вот и прекрасно. — Одобрительно покивала головой девушка-дракон. — Но помни. Сначала — задурманить сознание, потом — бить. Он должен чувствовать себя расслабленно, в своей тарелке. Возможно, придется делать и омерзительные твоей нынешней природе вещи. Целоваться, чувствовать его смрадные прикосновения к незащищенной коже. Справишься?
Я только презрительно фыркнула, снова оборачиваясь в сторону Тефенсен. — Слушай. У меня открылись глаза, но тупой я не стала. Я жила с ним в браке семнадцать лет. Это не один день. Я знаю его тело лучше собственного. Что такое пара прикосновений и поцелуев в сравнении с тем, что он больше не будет топтать земли нашего мира своим грязным присутствием? Я терпела все эти годы. Я млела, рассыпаясь от его яда, растлевающего мое сознание, в его руках, еще вчера ночью. Я — не неженка. Потерплю. Держи за меня пальцы скрещенными. И я принесу тебе голову Его Величества.
Зеркало посреди поляны исчезло так же внезапно, как и появилось, с подачи Дэнеллы. А я ровным и быстрым шагом направилась со смертельной и практически невыполнимой миссией к королевскому замку…

@темы: Трансильвания: Воцарение Ночи 2016

13:43 

Глава 17 - Не на жизнь, а на смерть

Ветром коснуться б румянца ланит, Уст целовать твоих пьяный фарфор, Море в груди моей буйной шумит, Волны уносят мой дух на Босфор.
ГЛАВА 17 — НЕ НА ЖИЗНЬ, А НА СМЕРТЬ

В старину всегда говорили, что тайное рано или поздно становится явным. Правило непреложно по сей день.

Мгновение, и когда я уже почти готова обрушить удар проклятому созданию ночи прямо на голову, он с хрустом выкручивает мне руку, и кинжал падает на пол с негромким звяканьем. В его глазах загорается мне непонятный огонь противоречивых чувств: негодование, злоба, аффект, разочарование, огонь и даже страсть. В этот же момент он срывает перчатку с моей руки и, изо всех сил дернув меня за запястье, разворачивает руку ладонью вверх, глядя на клубящуюся черным дымом метку Хранителя Архивов.
— Чем же она взяла тебя?.. Мне даже интересно, что заставило тебя сломаться. Слышал, что Каролина принесла Дэнелле голову Моргана в мешке. Что? Собираешься то же самое сделать со мной?
— А ты думал, я буду вечно тебя любить? Глупенький дурачок. — Усмехнулась я, обливая его волнами ненависти, сочившимися из глаз черными потоками. — Вампиры такие наивные и по-детски простосердечные, когда разговор заходит о вечности. Сегодня твоя голова будет венчать то, что пожелает Дэнелла увенчать ею. За все, что ты со мной сотворил, ублюдок.
Дизориентировав противника ударом в живот, я выскользнула из его захвата и, тяжело дыша, схватила кинжал, валявшийся на полу, устремив его острием в сторону вампира. Чудовища, которое еще с человеческой жизни забрало мой покой и заставило сесть на транквилизаторы. Что было после, вообще не берусь комментировать. На уродства его деяний книги будет мало.
Он медленно поднял на меня свои хищные черные глаза, в которых не было жизни. В которых отражалось только адское пламя преисподней. О том, что это чудовище — тотальная для меня интоксикация, меня предупреждала еще мать, да добровольно, без помощи подруги у меня никак не получалось понять это и восстать против.
Он контролировал мой разум. Как и всегда. Перед глазами пробежал алый огонек, реальность вспыхнула несколько раз, и я увидела, как чудовище с глазами чернее ночи подносит мою руку к своим губам. Как я улыбаюсь ему нежной открытой улыбкой. Контроль разума. Я стиснула виски пальцами. Сейчас его вмешательство было столь болезненным, что задохнуться от боли было гораздо проще, нежели продолжать с ней жить. Я закричала, выронив клинок и осев на пол.
— Больно, любимая? Это все метка. Ты же помнишь, что не испытывала никаких болевых ощущений, сколько бы мы раз ни общались мысленно. Наши разговоры на внутренних каналах связи, видения, которые я тебе показывал чуть ли не каждый день, ни разу не причиняли тебе такой боли. — Он склонился ко мне, глядя на мои корчи даже с легкой грустью. Но ни один нерв в его теле не дрогнул.
— Может, потому что я всегда была тряпкой? А сейчас я сопротивляюсь этому гнусному внушению и ломать меня стало не совсем просто? — Я яростно сплюнула ему под ноги. — Давай. Добей меня, ублюдок, пока я слаба. Ты же ждал моих мучений всегда.
— Я не собираюсь тебя убивать. Я лучше твой кошмар, который душу тебе леденит, претворю в жизнь. — С ухмылкой легким ударом в грудь он уложил меня на пол, прижимая мои руки к полу своими у меня над головой и медленно проводя ладонью по внутренней стороне моей руки от запястья до локтя и чуть выше. Я яростно взвыла от огня, который полоснул по всем моим органам чувств. Рассудок мой мыслил здраво, но тело, по-прежнему, принадлежало той мне, которая еще не носила метку. Склонившись к моей шее и выпустив клыки, он тихо шепнул мне на ухо. — Быть может, обращение в вампира, в порочное существо ночи, решит проблему с очищением от греха и избавит тебя от внушения Дэнеллы Тефенсен?
— Нет. Я лишь стану вампиром, желающим убивать себе подобных. Чего ты ждешь? Убей меня. — Мои зрачки расширились от ужаса. Находиться в его полной власти пугало и заставляло мечтать о суициде. Что угодно, лишь бы не чувствовать рядом мертвеца.
— Тогда, план Б. Твои кошмары станут явью. Помни, что эту идею мне подала ты. Боишься, что свяжу тебя и буду насиловать днем и ночью, моя сладкоголосая птичка? Когда-то ведь ты об этом мечтала… Может, попробуем, и тогда твоя метка, просто не выдержав консистенции греха, свалит куда подальше?.. Каким бы ни было сильным ментальное внушение, женскую физиологию ты не обманешь. С меткой или без, ты все равно — моя испорченная дрянь. — Надолго впившись в мой рот поцелуем, пока я извивалась и пыталась кричать проклятия во весь голос, упорно сопротивляясь, он отстранился и мрачно посмотрел на меня. С губ чудовища стекала кровь. С моей нижней губы — тоже. Глядя на мое безвольное, зажатое в его руках тело, он только покачал головой, с легкой ухмылкой прошептав. — Хорошая бабочка — распятая иглами бабочка, Лора. А ты — такая беззащитная сейчас, что зверя во мне будишь. Который жаждет гедонизма. Твоя жизнь в состоянии депривации уже около года, наверняка, тоже рождает в тебе буйство желаний. Давай. Отбрось свои никчемные планы. Зажжем эту ночь. Станцуем мрачный макабр наших тел на костях катарсиса.
— Будь. Ты. Проклят. Аарденто! Круциато!
Удар первого знака отшвырнул его на несколько метров от меня. Сила боли, ниспосланная вторым, заставила все его тело изогнуться в конвульсиях. Глядя на его корчи, я мрачно усмехнулась, слизав кровь с губы и подходя ближе.
— Ты незаменим. В смысле… Я еще не встречала мужчины умнее, красивее, сильнее. — Пустив второй удар телесных пыток, я наблюдала за тем, как искажает мучение некогда любимые черты. Прежняя тряпка во мне бы сейчас уже выла, подобострастно вопя о том, что единственная боль, которой позволено касаться его черт — оргазмическая боль желания. — Но, в то же время, какая же ты неисправимая порочная тварь. Сто смертей тебя не исправят. Так дай подарить ту одну, единственную.
Я уже сложила руку в огненный знак, чтобы спалить его заживо, как, преодолевая боль, со скоростью молнии Владислав вскочил и полоснул меня когтями по щеке.
Три глубоких рваных раны тут же закровоточили. В голове застучало, а перед глазами потемнело. Издав нечеловеческий душераздирающий вопль, я сама себя отнесла к стеночке и сползла по ней, держась за щеку.
— Вернись. — Тяжело дышал он, опираясь о косяк двери. Знак причинения телесных пыток все-таки ослабил его, но и я была не в лучшей форме. Болевой шок все еще не позволял встать на ноги. Какой бы я ни была тренированной воительницей-колдуньей, с силой бессмертного вампира тягаться было бесполезно. — Бог видит, Лора, я не хочу уродовать это милое личико, но ты мне выбора не оставляешь. Отрекись от силы Тефенсен, вернись ко мне, и я излечу эти шрамы своей кровью. Обещаю. Не будет боли и мучений. Ты - моя, а я — твой. Навечно. Вернись, и все будет лучше, чем было раньше. Не теряв, я не ценил. Потеряв, я больше не хочу повторений. Мне не за что держаться. Ты — мой компас, Лора. Я не могу без тебя. Я не лгу.
Я, молча, вскочила и атаковала. Сила знаков постепенно высасывала меня, поэтому я перешла в рукопашную. Я наносила удары отточенно в мишень. Он же лишь бил когтями по моему латексному костюму, распарывая его, но не задевая кожу. Яростно визжа и пытаясь за это ударить больнее, я то промахивалась, то ударялась о стену. Тяжело дыша, я отерла пот со лба. Пока это происходило, мой костюм оказался распорот по левому боку от колена до груди.
— Такой тонкий костюмчик, что решилась идти даже без нижнего белья, бабочка? — Мурлыкнул Владислав, отступая. — Хватит сопротивляться мне. Единственное, чем ты можешь одолеть меня — это твоя магия. Которая, как я вижу, уже не в лучшей форме, как и ты. Каждый удар мимо. А твоя одежда…
С улыбкой касаясь когтями моего правого бока, уверенным движением он резанул латекс от груди до живота. — Еще пара ударов, и ее не станет. Костюм и без того уже еле держится, на одной ниточке. Так что вскоре победа будет за мной. А потом, если добровольного согласия не дождаться, значит… Значит. Оттрахаю насильно. Можешь потом в суд имени Дэнеллы Тефенсен на меня заяву накатать, но свое я возьму сегодня. Жить без женщины полтора года и ждать, пока она соизволит вернуться — не самая сильная моя сторона, хоть я и справился. Атрофирован я из-за тебя, Уилсон. Пожалей мужа.
— Дьявол пожалеет. В аду. — Резким рывком я набросилась на него и сбила с ног, оседлав сверху и перебросив из руки в руку остроконечный серебряный кинжал Хранителей Баланса Измерений, увенчанный головой красноглазого дракона.
Стиснув ногами его бедра, я слегка вызывающе потерлась о него низом живота, чувствуя дрожь в его теле от нараставшего возбуждения, ощущая, как восстает его плоть.
— Даже на смертном одре ты — скотина, которой ничего от меня не нужно, кроме секса. — Под воздействием знака 'Круциато' его лицо стало бледнее обычного. Рот искривился в муках боли. Подсознание сейчас почему-то возопило в моей голове голосом Дэнеллы Тефенсен.
— Лора, остановись. Остановись сейчас же! Это приказ! Ты потеряешь свою душу, Лора, если это случится. Лора, не делай этого! Это все гребаная метка! Это не ты! Ну же. Я знаю, что миллион раз пинала тебя за это словами по самым больным местам, но вспомни, вспомни, что толкнуло тебя на озере потерять невинность? Ты хотела спасти любимого от гибели. Ты не хочешь ему смерти. Остановись, пока не уничтожила все, чем дорожила. Да, он — гребаная тварь ночи, я не отказываюсь от своих слов. Но убьешь его и саморазрушишься. После его смерти тебя уже ничто не спасет, и ничего не вытащит. Я всегда это знала. Прикидывалась, что ты можешь жить дальше, держать Аарона за ручку, думать о новой жизни, но, на деле, он — твоя Вселенная. Убьешь и кроме пустоты, которая, шаг за шагом, сожрет в тебе все живое, ничего в тебе не останется. Ты уже была машиной для убийства один раз. Отупевшей от горя. Остановись, пока не искалечила свою жизнь своими же руками.
Другой голос, напоминавший до боли церковного хориста, монотонно поющего одну и ту же мантру, только усиляя громкость песнопения с каждым словом, холодный и властный, довлеющий и сгибающий волю в кулак, сейчас напевал. — Убей! УБЕЙ! УБЕ-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-ЕЙ!!!
И этот голос был сильнее подсознаний, внутренних 'я', внезапных голосов Тефенсен в голове. Я занесла кинжал Хранителей Баланса Измерений над головой и изо всех сил обрушила его на грудь короля проклятых. В последний момент Владислав удержал его ладонями. По лезвию заструилась кровь. С шипением серебро начало разъедать кожу его рук, но он держался, не позволяя мне вбить кинжал до сердца.
Я сопротивлялась, и в своем сопротивлении мне удалось прискользнуть лезвием по его рукам ниже и слегка надрезать шелк черной рубашки. Вот уже кинжал оцарапал грудь короля. Дэнелла была права лишь в одном, и не в том, о чем говорила сейчас у меня в мозгу. А в том, что в тренировке силы воли закаляется сталь. До ее уроков борьбы, мне бы было ни за что не оказать сопротивление вампиру. А сейчас, преодолевая силу его рук, я медленно и методично двигала оружие прямо к сердцу сильнейшего пятивекового чудовища. И видела в его глазах то, что сбивало меня с толку. Единственным путем к его спасению — было молниеносно свернуть мне шею. Это он мог, даже преодолев довлеющий над ним знак боли. Но он предпочел свою смерть убийству жены.
Идиот! Я даже не знала, почему злилась, упрямо надавливая на кинжал, заставляя его погружаться в тело вампира.
— Сделай это. — Прошептал он, крепко сжав мои руки в своих и устав бороться. — Если чувствуешь, что это правильно. Если чувствуешь, что так освободишься от проклятия своей жизни. Если, действительно, как ты и сказала, вся любовь была фарсом и игрой, то убей меня. Я не буду сопротивляться, знай. Знай и, что я выбрал сторону Дьявола, предав Бога, только, чтобы дождаться твоего перерождения и быть с тобой. Без тебя все это теряет значение. Без тебя жертвы были напрасными, Лора. Давай, любовь моя. Я готов. — Он заставил мои руки вонзить кинжал глубже. Он сам вел его к сердцу, глядя мне в глаза своими, черными, влажными от слез. Я только выдохнула. Я такого явно не ожидала. Смирение? Слезы? Да он должен был бороться и хотеть меня убить, как любой вампир. Как любая тварь ночи. А как можно желать кому-то смерти, если он сам твоими же руками двигает лезвие себе к сердцу?..
Я с яростью, проклиная себя за это, вырвала кинжал из его груди и воззрилась на коптевшую на моей ладони черным дымом метку. Сейчас она почему-то не казалась мне избавлением и спасением. Потому что больше я, как ни старалась, не могла видеть в муже чудовище, а в убийстве тех, кто смотрит тебе в глаза и молит о смерти, если ты изменилась настолько, что готова предать свои чувства, благое дело с благой целью. Беззащитный влюбленный в меня мужчина, которого и я сама любила еще недавно. Это не я. Я бы так не поступила. Чувства для меня всегда были важнее любого долга и обязанностей. Я окинула метку яростным взглядом. Это все она. Почувствовав сопротивление, почувствовав, что я начинаю брыкаться, она сдавила мне виски страшной болью. Но я лишь с презрением прошептала. — Прощай, тварь.
Резкий удар, и кинжал Хранителей Баланса Измерений, вместо того, чтобы пронзить сердце вампира, пробил мою ладонь и прошел насквозь в области метки, выйдя с внешней стороны. Я вскричала от невыносимой боли. К моему счастью, нервные окончания оказались перебиты. Секунд через сорок я почувствовала только холодок в том месте, откуда сочилась кровь. Метка взвилась дымом вверх с моей ладони, пронзительно взвизгнув, как живая, и растворилась где-то под потолком. Я верно сделала ставку. Свести метку Хранителя Архивов могло только оружие Хранителей Баланса Измерений.
Череп резко перестало давить. Тяготевший все это время стальной обруч, сдавливавший мне лоб и виски, наконец, спал, ломая и снимая принуждение. Боль ушла. Хорист заткнулся. Я вздохнула, закрыв глаза, и мучительно вырвала кинжал из руки с резким воплем, отшвыривая его в дальний угол. Затем я медленно открыла глаза. Слезы рухнули бурным потоком.
— Я. Это я, Влади. Я вернулась. Малыш, любовь моя.
— Лора, детка, наконец-то. — Тихо прошептал он.
С полувскриком я обняла его за шею, крепко прижимаясь к нему всем телом.
— Ты истекаешь кровью. Позволь исцелить тебя. — Прошептал он, но я уже не слушала. Мне не было дела до окровавленной руки, до порезов на лице, до синяков и ушибов. Он старался не причинять мне боль, но все-таки мы сражались. И серьезно. Поэтому мое человеческое тело всю силу побоев ощущало сейчас сполна. Но я лишь осыпала поцелуями лицо, шею и плечи любимого, и даже если бы мир вокруг разорвался и затянулся сырой пеленой, мне было бы все равно.
Тогда он с силой немного отстранил меня от себя, хоть я и все еще дрожала, в безумии своем тянувшись к нему, прокусил ладонь и заставил меня пить его кровь. Я даже не чувствовала омерзительного металлического привкуса, ощущая лишь, как силы возвращаются ко мне, а раны затягиваются. Когда я проверила руку и лицо, удостоверившись, что травма от кинжала и шрамы от когтей мужа успешно регенерировали, я снова прильнула к его ладони. На этот раз — с поцелуями. Не переставая целовать его руки, сначала одну, потом другую, затем, наконец, я переключилась на губы. Очертив указательным пальцем их контур, намертво вцепившись рукой в его волосы, я впилась в них, словно в последнюю надежду. Я влетела в него, как в потерянный рай, дрожа всем телом, взяв его руки в свои и касаясь ими себя. Не помню, сколько времени прошло, прежде, чем я взяла себя под контроль. На нечто большее, нежели поцелуи и прикосновения, у нас сейчас не осталось сил, поэтому я опустилась к нему на грудь, закрыв глаза, а он приобнял меня за талию.
Я уже успела забыть, как мешают пробиться солнцу непроницаемые черные шторы нашей спальни. Полчаса спустя, приподнявшись на локте, я поглядела на него и тыльной стороной ладони провела по щеке. Все мои чувства вернулись ко мне. Любовь, боль, ощущение безоблачного счастья и полета, и это было так прекрасно, что заставляло меня задыхаться. Во мне не осталось больше места для сил Тефенсен. Отринув их, слабее я не стала. Я стала свободной. Боже… Какой он красивый… И как я чертовски скучала. У меня не хватало сил больше скрывать это.
Он вопросительно посмотрел на меня, но я отрицательно покачала головой.
— Нет. Я не хотела ничего спрашивать. Просто гляжу на тебя и наглядеться не могу. Ты… Ты один во всех мирах, вселенных и временах. Не хочу ничего другого, никого другого, иной судьбы и предназначения, и жизни без тебя не хочу. Ничего не хочу больше. Владислав…
Убрав прядь волос с его лица и нежно погладив по щеке, я припала к его ледяным губам, шепча его имя, как молитву. Кровь то ударяла мне в лицо, то снова отхлынывала. Волны жара и холода поминутно обливали меня с головы до ног. Он коснулся моего лба, убирая волосы и с нежной улыбкой глядя мне в глаза.
— Мы с Тефенсен слепили проекцию с нашего мира. Ради этого я приняла ее силы, и метка почернела. Чтобы создать место, куда я смогу сбежать с тобой, забрав наших детей. Мне под силу сокрыть тот мир от ее глаз. Знак 'Инвизус' сделает его невидимым не только для нее, а и вообще для любых посторонних глаз. Пойдем. Прямо сейчас, любимый, и мы сможем снова касаться… Ощущать… Чувствовать… Любить… Если не уйдем сейчас, потом может быть поздно. Метки больше нет. Если она поймет, что я от нее избавилась, Дэнелла Тефенсен знает, как причинить мне боль. Это так странно, но у нас с тобой одно тело на двоих. Ты страдаешь, а больно мне. Пойдем, пойдем отсюда. Я больше не могу тебя терять. Я устала за этот год. Морально, душой и сердцем. Я не могу больше с тобой расставаться. Я оторваться от тебя не могу. Что?.. Что ты наделал с душой моей, Владислав?.. Коварный ты монстр. Чудовище.
Выгнув поясницу, я склонилась к нему, зажав его лицо между ладоней. Так. Непостижимо. Рядом. Запах сандала окутывает меня с головы до ног, и все ночи востока яростно горят между нами в несказанных словах и невысказанных чувствах. Я все еще вспоминаю наш танец, низвергший нас обоих в пропасть. Восточные ритмы, и дудук, обещающие нам эту вечность на двоих.
— Нельзя. — Тихо шепчет он, нежно целуя меня в лоб. — Зная, что ты сбежала, она не остановится и будет преследовать нас до конца. До нашего смертного конца. Надень свои перчатки, чтобы скрыть отсутствие метки. Принеси ей доказательства моей смерти, а потом скажешь, что все в этом мире опостылело, что ты уходишь. Возвращайся, бабочка, я буду ждать тебя. Только так мы можем избавиться от ее преследования. Если она уверует в то, что я мертв, а ты все еще Хранитель Архивов, просто хочешь сменить место жительства.
— Но она требует голову в качестве трофея…
— Скажешь, что твои дети наблюдали за тем, как ты убивала меня. Скажешь, что младшая, Каролина, слезно просила тебя позволить ей похоронить отца не изувеченным. Держи. — Он снял с пальца обручальное кольцо и вложил мне в ладонь. — Ценой жизни и смерти, я бы никогда его не отдал, если бы был жив. Отдаю сейчас, потому что знаю, что эти кольца потерять нельзя. Они все равно вернутся к владельцу, как вернулось твое к тебе. И еще.
Сняв с себя рубашку, он поднес руку с заострившимися когтями к своему плечу, на котором красовалось выжженное клеймо символа Ордена Дракона. Я коснулась потемневшей кожи, проводя пальцами по крыльям дракона и его голове.
Введя когти глубоко под кожу, он резко рванул, сдирая ровный слой вместе с клеймом, даже не моргнув. Окровавленное плечо регенерировало в считанные секунды.
— Надо заморозить экспонат, иначе не сохранится. — Тихо сказала я, и, широко расставив пальцы в стороны над окровавленной, сморщенной тряпицей из кожи, прошептала 'Глациас', вкладывая всю силу энергии, исходившей прямо из сердца, наблюдая за тем, как клеймо постепенно покрывается голубым, магическим льдом, сверкая и сияя, словно в сказке.
— Моя девочка снова магичит. — Улыбнулся Владислав, нежно заправляя прядь волос мне за ухо. — Спорю, тебе этого не хватало. Ведьма, даже бывшая, не может жить без магии слишком долго. Она начинает вянуть. Ты уже овладела знаком, позволяющим срывать одежду с мужа без помощи рук?
Я скрыла улыбку, занося ладонь над головой, но потом все-таки рассмеялась, уткнувшись затылком ему в грудь. — Извините, Ваше Величество, такому меня не учили. Здесь придется по старинке. Одержимый… Ты даже шутить на другую тему не умеешь.
Тень улыбки скользнула и по его лицу. — Умею, но тебе будет скучно. А волновать и томить твой рассудок я люблю, сама знаешь. Я — ненормальный социопат. Мне постоянно нужно проверять твою реакцию на меня, чтобы не думать, что в один прекрасный день ты разлюбишь меня и исчезнешь, выбрав кого-нибудь добрее, честнее, искреннее.
— Да иди ты с этим кем-нибудь куда-нибудь подальше. Я уже сказала — либо ты, либо в гроб. Никаких полутонов и ничего третьего. — Я сложила 'доказательства его смерти' в холщовый мешок, в котором должна была принести голову вампира Тефенсен и повернулась к нему лицом.
— Последнее, дорогой. Давай. Бей. Все шрамы и синяки зажили, благодаря твоей крови, а я не могу вернуться целой и невредимой после борьбы с многовековым вампиром, сражавшимся за свою жизнь.
— Детка. Я и так калечу тебя каждый раз, как мы пересекаемся. Может, хватит? — Он с болью посмотрел мне в глаза, сжимая мой подбородок в руке.
— Ты хочешь быть убедительным или чтобы меня раскусили, и все полетело к чертям?
— Я не стану этого делать. — Он отвернулся от меня, и тогда я решила взять его, как всегда Дэнелла брала меня, заставляя кидаться на нее с пеной у рта.
— Ну и зря. Монашкой я не сидела весь этот год. Аарон Виллипет целуется лучше тебя.
Обида огнем полоснула по его органам чувств, и, не успев себя проконтролировать, с разворота он влепил мне пощечину изо всех сил. Выдохнув и прижав ладонь ко лбу, он свел брови вместе и, не открывая глаз, спросил. — Врешь?
— Нет, конечно. — Фыркнула я. — А какой Аарон в постели, это вообще неописуемо. По сравнению с молодым и сильным торсом твои б/у-шные многовековые телеса, услада геронтофила…
Я не договорила, получив еще с десяток пощечин. Чувствуя, что через пару часов вся покроюсь синяками, тяжело дыша, я склонила голову ему на грудь. — Не огорчил. Ведешься, как и я на провокации Тефенсен.
— Она тебя провоцирует? — Он удивленно посмотрел на меня, и я тут же покраснела.
— Не смей даже спрашивать, как. Ее методы низменны. А ты — простодушный. Про Аарона наврала.
— Серьезно?
— Ну да. Обманули дурака… — Опрокинув мужа на пол, я легла сверху, склонившись к его губам, все еще коварно усмехаясь. — Разве что… Целуется он и впрямь потрясно.
— Ах ты ж, сучка. — Перекатом вверх, он вжал меня в пол. — Изменяла мне там, дрянь?
В его глазах блестели искорки смеха, и, когда я попыталась сморозить что-то еще гадкое, он просто зажал мне рот сначала рукой, потом поцелуем, пока я хохотала без остановки. Взяв его руку с когтями в свои, я провела ими по щеке, шее и груди, оставляя четыре длинных кровавых борозды.
— Теперь правдоподобно. — Прошептала я, отсмеявшись и морщась от боли.
Последний поцелуй, и я еле встала на ноги, подняв с пола перчатки, мешок с артефактами и кинжал Хранителей Баланса Измерений. Окинув взглядом ладонь, я не обнаружила на ней метки. Ни черной, клубившейся дымом, ни оранжевой, горевшей спокойным огнем. Она исчезла навсегда.
— Собирай вещи. Предупреждай детей и прислугу. Особенно дворецкого. Без Роберта я отсюда шагу не сделаю, да и без Амбердо Андерсена тоже. Я вернусь за тобой в течение пары часов. Если что-то пойдет не так… Нет. Не будем об этом. — Обняв его за шею, я зашептала на ухо. — Что бы ни случилось теперь, ибо я знаю, что мы висим на ниточке. Еще одного предательства с моей стороны Дэна не простит. Просто хочу, чтобы ты знал. Я люблю тебя. И всегда буду. Эти слова для меня не пустой звук. Я никогда не произнесу вслух того, в чем не уверена. Помни об этом всегда. Что бы ни случилось. Даже метке не удалось этого сломать во мне. Рассудок мой гнули в обратную сторону, но тело и сердце все равно тянулись к тебе. Собирайся, любовь моя. Уже через час мы уйдем. Я скрою наш мир, и все будет, как раньше. За минусом всего плохого, что было в нашей жизни, и что вытаскивала метка, блокируя в памяти все хорошее…
Более не оборачиваясь, я покинула комнату, спрыгивая по ступенькам витой лестницы с каменными цветами на перилах, через одну, мимо чертей и терзаемых ими ангелов. Хлопнув дверьми замка на первом этаже, я ринулась через ворота, прочь от дома, к опушке леса и пещере, крепко зажимая руками в серых латексных перчатках кинжал Хранителей Баланса Измерений и мешочек с доказательствами смерти того, с кем меткой Хранителя Архивов мне было предназначено покончить.

***

Когда я вошла в пещеру, Дэнеллу я обнаружила сидевшей на кровати, скрестив ноги по-турецки под собой. По всей видимости, вернулась домой она недавно, почти одновременно со мной, так как выглядела абсолютно вымотанной и обессиленной.
— Все расскажешь, но не здесь. — Коротко бросила она мне, с силой сжав мою руку в своей. Мы вышли в коридор, и Тефенсен подошла к абсолютно идеально ровной каменной стене. Коснувшись этой стены ладонью и что-то прошептав, девушка сделала шаг назад, пока замаскированные под каменную кладку пещеры двери с тяжелым лязгом разъезжались в разные стороны.
Завлекая меня за собой, Тефенсен вошла, и мы с ней остановились возле разделения комнаты на две части темно-багровым занавесом.
— Почему так долго, Корина? Форму теряешь? — Насмешливо презрительно бросила она, окидывая меня долгим пронзительным взглядом. Не меня, а мою исполосованную его когтями одежду. Мой латексный костюм, который держался буквально на ниточке.
— Ну, я могла и вообще не вернуться. — Я повернулась к подруге изувеченной шрамами и синяками стороной лица, и она даже присвистнула.
— Надо же. Неужели у него поднялась лапа на любовь всей его жизни? Лицемер, не правда ли? Хорошо, что сейчас в мире стало на одного лицемера меньше. Давай сюда мне башку этого урода.
— Монстр инстинктивно оборонялся в своем желании жить. Ему уже не было дела до симпатий и привязанностей. Я убивала его. И убила. Слава метке. — Пытаясь изобразить презрение во взгляде, я зябко поежилась. Головы у меня, разумеется, не было. И я понятия не имела, заглотит ли Дэнелла Тефенсен наживку, которую я принесла, или же ситуация снова обернется самым что ни на есть неприглядным образом для меня. Для нас…
На другой моей щеке медленно и верно расплывалось багровое пятно. Без ощущения невыносимой боли я вообще не могла прикоснуться к лицу. Оно горело.
— У тебя есть какое-нибудь лекарство от всего этого? По-моему, я сейчас просто умру от болевого шока. Из порезов до сих пор сочится кровь, а по лицу будто поезд проехал. В оба конца. — Я трагически указала рукой на свою уже начинавшую опухать физиономию.
— Все целебные эликсиры у меня в комнате. Голова, Корина. Только после этого получишь лекарство. — Дэнелла окидывала меня непреклонным холодным взглядом, в котором сквозило лишь без пяти минут презрение. Стараясь сделать максимально равнодушный тон, я изо всех сил следила за тем, чтобы не дрожать голосом.
— У меня нет головы. — После мучительной паузы в несколько длительных секунд, наконец, выдавила я. — Но есть кое-что другое в подтверждение моих слов.
Дэнелла тем временем обосновалась рядом с занавесом, а я запустила руку в холщовый мешок, вытаскивая оттуда обручальное кольцо мужа и заледеневшее окровавленное клеймо — символ Ордена Дракона. Приготовившись произнести заранее заготовленную ложь, я выдохнула и начала.
— Каролина Дракула просила меня похоронить отца не изувеченным. Поэтому я не стала отсекать голову. Обручальное кольцо я сняла с мертвой руки порочного ублюдка. А вот клеймо… — Выдавив из себя максимально озлобленную и полумертвую ухмылку, я продолжила. — Срезала еще с живого.
Приняв у меня артефакты, Дэнелла как-то не в меру горько усмехнулась. — И какое же тебе дело до того, что просила тебя Каролина Дракула? Она — вампир. Злобная тварь ночи. И ей было необходимо вырвать сердце сразу же после того, как ты покончила с ее папашкой.
На следующей фразе мой голос все-таки предательски дрогнул. — Она была моей дочерью.
Девушка-дракон покачала головой, из последних сил строя опечаленную мину смотрящего в упор на безнадежного. Но ухмылка уже успела начать закипать на ее пренебрежительно искривленной гримасе лица.
— Браво, Кори. Наконец-то ты хотя бы попыталась мыслить логически, разве что и примерно не успела прочувствовать то, что ощущает Хранитель Архивов, встречая вампира. Даже экс-родственника. Но мои тебе поздравления… Еще чуть-чуть и будешь соображать, как я. — Настроение ее изменилось в мгновение ока на озлобленно ожесточенное, и прямо в лицо она мне выплюнула следующую фразу. — Жаль, но поступать, как я, тебе не светит никогда, лживая дилетантка! 'И мы сможем снова касаться, ощущать, чувствовать, любить.'
Кинув на меня издевательски презрительный взгляд и изобразив томный с поволокой, пока я онемела, услышав свои слова от нее, Дэнелла Тефенсен резко дернула за невидимый ранее шнур, заставив занавес опасть на пол. И тут же моим глазам предстало немыслимое по уровню злодеяния зрелище. На цепи, вмонтированной в стену, в ошейнике, закованный в серебряные цепи и намордник на полу лежал мой обессиленный супруг. Запах гниения повис в воздухе. Серебро почти разъело его одежду и разъедало кожу, заставляя раны превращаться в гнойные гниющие нарывы. С болью выдохнув, я дернулась к нему на помощь, но Дэнелла Тефенсен уже сложила пальцы в неумолимый крестовидный знак 'Аарденто', который в мгновение ока отнес меня к противоположной стене и вдавил в нее всем корпусом. Я бессильно вскричала от ярости, пока медленными шагами, радуясь произведенному эффекту, золотоволосая девушка-дракон приближалась ко мне.
— Кто-то учится на чужих ошибках, кто-то на своих, ну, а у моей подруги просто любимые грабли! Что, не уследила за безопасностью любимого, трепетная лохушка? Думала, что спасла его, разрушив метку Хранителя Архивов, и я ничего не почувствую? Надеялась, что сбежите от меня в мной же созданную проекцию этого мира? Да сколько раз тебе говорить, милая Лора, я все знаю. Все, что происходит в нашем мире. Здесь бомж не выдохнет так, чтобы я не знала об этом. — Подойдя ко мне, она сдавила мне горло так, что дышать стало абсолютно нечем. — И все-таки аддиктивное поведение тебя погубит, солнышко. Тупая, тупая, зависимая дрянь, которой сколько бы Владислав Дракула не нахлобучивал терновый венец до бровей, претерпевая истекание кровью, она вынесет. Что же творит твоя атрофированная душа, милая Лорели? Кто-то вырастает, становясь девушкой, и начинает зреть. А ты — гнить. Сразу. Без стадии развития. Ты ведь понимаешь, что с годами, привязанность к нему окончательно растлит твои мозги до состояния овоща? И все еще продолжаешь отдавать ему свой рассудок. Всецело. Знаешь, какой год сейчас в мире, где ты родилась? Можешь не отвечать. Две тысячи пятый. Всего лишь две тысячи пятый. А теперь посмотри в свое будущее. Чем ты станешь, когда пробьет скажем, две тысячи семнадцатый? Или далее? Ты же не позволяешь этому растлению мозга кончиться. Знаешь, куда тебя это заведет? В никчемную убогую жизнь, безликой по имени Никто. Без радости, надежд и будущего. Тряпка своего мужика, которому я даже не позволю быть твоим больше никогда. Я вытравлю его. Из каждого взгляда, из каждой мысли. Пытками вытравлю. С другой стороны, мне тебя даже жаль. Ведь это так печально быть тобой. Так отчаянно хотеть разделить жизнь с этой тварью, хотеть одного во всех мирах и временах рядом, но постоянно ощущать рядом фактор меня — разлучницы, отслеживающей грешки вас двоих и не иметь возможности даже прикоснуться к нему без последствий. Твой располосованный когтями костюм из латекса. Как же кипело вожделение, превысив все лимиты… Неужели и правда лучше быть его шалавой-подстилкой на одну ночь, чем любимой и музой Аарона на всю жизнь? Парень так любить тебя хотел, но тебе лишь эта падаль и грязь нужна, каждая встреча с которой рождает вокруг вас парад планет, встающих в ряд, чтобы он снова использовал тебя. Это дно ты любовью называешь, а?
В моем взгляде, устремленном на «любимую подругу» не было даже тени ярости или злости. В нем закипал самый настоящий ад, желавший только крошить ей череп и раздавливать каждую кость в ее теле. С пеной у рта и выражением ледяной ненависти, борясь с невозможностью дышать, я выдавила. — Напрасно ты считаешь любовь уязвимостью. Слабость, что я чувствую сегодня, превратится в силу, что я испытаю завтра, когда буду сжимать твое еще теплое сердце в руках, глядя, как гаснет свет в твоих, ставших ко всему в мире безразличными, глазах, наблюдая за тем, как ты издыхаешь. Будь ты проклята трижды. Будь проклят день, в который я пожалела маленькую девочку-волка и не вырвала ей сердце за то, что муж лежал в коме. Ты можешь сломать, но не сломить. Давай. Рискни. Убей меня. Я не откажусь от своих слов. Лучше умирать за любимого, чем жить с нелюбимым. Две тысячи пятый, две тысячи семнадцатый… Не имеет никакого значения для любви, которая длится вечно, ты, гнилая и никчемная тварь! Даже если мы умрем здесь, мы встретимся в аду. А от тебя избавимся навсегда.
Смачная пощечина отразилась внутри глухой болью. Лицо и без того уже напоминало боксерскую грушу после случившегося. Добавочный удар лишь стал бонусом в копилку ненависти к Дэнелле Тефенсен, которая и без того трещала по швам.
Перехватив меня покрепче и не позволяя отвернуться, Дэнелла шипела мне прямо на ухо. — Посмотрите на эту суку. Она же просто подыхает от любви к этой мертвой твари!.. Бедная, бедная жертва. Давай, Лорели. Кричи, как тебе его не хватает! Кричи, что никто тебя не сможет согреть в постели, как твой Владислав! Кричи, что больше никто и никогда не будет нужен! До сих пор ты только и делала, что предавала меня. Сегодня здесь состоится шоу твоего личного ада.
Обернувшись к брошенному, словно собака, где-то в углу моему мужу, она окликнула его по имени, за волосы подтаскивая меня и швыряя к его фигуре, опутанной серебром и еле дышавшей. Встав на колени и удерживая меня за волосы, она вынудила его смотреть на меня, сорвав намордник. Который тоже оказался серебряным, и, разумеется, уже сделал свои черные дела, оставив на его лице шипевшие кровью гнойные раны.
— Знаете, Ваше Величество. Я пыталась, честно Вам признаюсь. — С издевкой начала она. — Я пыталась сделать из Вашей жены человека. Человека, дышащего полной грудью. Но она не захотела. Все мои старания пустив под откос, она вырывалась и сопротивлялась, хотя, я желала ей лучшего. А, знаете, что хотела она? Она хотела быть твоей вещью. Частная собственность графа Владислава из испорченной сказки о пауке и мушке, попавшей в его сети, о ненасытном тиране и его хрупкой бабочке, которая только и желала, чтобы ее трепещущие крылышки заломали во имя черного разврата, который она все еще пытается замаскировать под любовь. Марионетка, до пены у рта жаждущая, чтоб ее кукловод вертел ей, как ему пожелается.
В мгновение ока рука девушки превратилась в чешуйчатую лапу с когтями. Поднеся ее к моей щеке, одним когтем она отточенно резким и быстрым движением с леденящим душу хохотом вырезала на чудом оставшимся нетронутым от побоев и порезов месте букву 'V'. — Притворяешься обычной девушкой, пока никто не видит, Лора? Так больше не придется. Теперь у тебя на морде будет вечно гореть знак о том, ЧЬЯ ты подстилка, вещь и шваль. Хотя, по справедливости, вырезать эту букву надо было на другом месте. Которым ты девственность раздарила. Ну-с, надеюсь, ты уже ощутила вкус того, насколько это приятно, быть клейменной его буквой. Потому что теперь, пока ты отдыхаешь и смиряешься с новой, более подходящей твоему внутреннему миру меткой, я займусь твоим бывшим. Который никогда не станет будущим.
— Еще хоть раз прикоснешься к ней или откроешь свой поганый рот, и ты — труп. — Мой муж сплевывал кровь на землю. Отравление зашло слишком далеко. Оно поражало внутренние органы. Я видела, знала и понимала, что он — больше не жилец. Осталось несколько часов. И все для него закончится. В ад никто не пойдет. Я лишусь его навсегда. Боже мой… Я молила у всех сил заступиться и помочь нам. Но они были глухи и немы.
— Он разговаривает и даже угрожает. Силы еще есть что ли? Или, действительно, переживаешь за свою девочку? Вы оба такие предсказуемые. Вас пытать можно даже без пыточных инструментов. Друг другом. Как думаешь, Лора? Может, мне закончить сегодня в прошлый раз начатое, когда я хотела инвалидом его сделать, поработав серебряными клинками с той частью его тела, которая гарантирует тебе рай? Могу подарить тебе жизнь после с этим изувеченным недосамцом. Пока не устанешь веники вязать и не найдешь себе сильного и хорошего человека. Сейчас залезем в бельишко и почикаем. Дело минутное, выть будете оба все то время, что останется вам жить. Кто от боли, кто от горя. Обожаю вершить правосудие над гребаными грешниками. Такие хрупкие. Так легко сломать. — С наглой ухмылочкой, Дэнелла уже направилась к Владиславу, когда я окликнула ее сломленным дрожавшим от набежавшей паники голосом.
— Нет… Нет… Нет… Он умирает, Дэна… Подруга, пожалуйста, ради всего, что между нами было хорошего, умоляю. Пытай меня. Отпусти его… Убей меня, Дэнелла. Молю… Пытай меня.
— Отпущу. — Дэнелла ласково притянула его, словно пса, за цепочку к себе, а мой муж закусил губу до крови, чувствуя разъедающие плоть прикосновения серебра. — Вот только проведу эксперимент, и я отпущу его гребаную душу в ад, к Сатане.
Я медленно опустилась на колени. Потоки слез хлынули совершенно внезапно, и я низко склонила голову перед Тефенсен, практически вдавившись лбом в пол, затравленно шепча. — От моей гордыни уже ничего не осталось. Я перед тобой на коленях. Я — бывшая королева этого мира, и теперь я — кукла твоя. Я стану твоей беспрекословной рабыней с этого дня. Клянусь, я больше никогда тебя не обману. Молю тебя о пощаде для мужчины, без которого смысла жизни не вижу. Пытай меня. Во имя нашей прежней дружбы… Пытай меня. Отпусти его, пожалуйста…
— Во имя нашей дружбы? — Дэна хрипло рассмеялась, одарив меня серией презрительных взглядов. — Кажется, еще десять минут назад ты грозилась вырвать мне сердце, а сейчас, когда запахло жареным на серебре вампирским мяском, решила воззвать к нашей дружбе? Нет, моя милая. Я буду вспоминать о том, что мы когда-то были подругами, не чаще, чем ты, с разбегу прыгая к нему в койку. Тебе хватило наглости и лицемерия лгать даже и сегодня, единожды уже попавшись на приключениях у озера. Что же касается того, что мне стоит тебя пытать… Если ты не заметила, я и пытаю именно тебя. Твоя голова подпирает пол, перед глазами пелена, губы дрожат, уже на все согласные. И в треморе всего тела ты готова произнести все, что я хочу от тебя услышать, наступив на гордость, наплевав на чувство собственного достоинства. Ты раздавлена. Ты боишься. А страх — движущая сила… Знаешь, как переводится слово 'террор' с латыни? Ужас, паника. Ты насквозь пропиталась леденящим твою душу ужасом. Чувствуешь, как паника от того, что единственный мужчина, к которому твоя душа потянулась, покидает этот мир с каждым вдохом ядовитых миазмов серебра, давит виски? Террор удался. Что и требовалось доказать. Он-то уже полудохлый. Ему плевать. А больно тебе. Это твой личный сорт ада. И мы, поверь, только начали. Сейчас будет испытание. На любовь, кстати. Думаю, ты оценишь всю иронию ситуации.
Не успела я даже ничего предпринять, как Дэнелла Тефенсен застегнула на мне ошейник, цепь которого была вмонтирована в стену, располагавшуюся перпендикулярно от той, к которой был прикован Владислав. Я только вздохнула, а она лишь взбешенно окинула меня презрительным взглядом.
— Это ты тоже оценишь, дорогая подружка. Цепи заговорены для сурового приговора тем, кто патологически не может существовать друг без друга. Сейчас вы познаете боль рикошета кармы. Можно находиться совсем рядом, грызть цепи, выкручиваться, вытягиваться, но расстояние между даже посаженными вплотную всегда будет неизменно равно одному сантиметру. Ощущать тепло ладони, но не смочь прикоснуться. Хотеть избавить его от боли, но даже кончиком пальца не иметь возможности дотянуться. Ни помочь, ни спасти. Грешникам — библейское наказание. Это очищающий огонь для Змея-Искусителя и Евы — его первой женщины. Увидишь, как он подохнет в сантиметре от тебя. Просила наказания для себя? Я и наказываю тебя. Если свою боль ты не чувствуешь или чувствуешь притупленно, его болью тебя резать можно по эмоционально раздерганной душе… Сейчас, мои родные. Я схожу за живительным эликсиром и вернусь. Твой любимый уже на последнем издыхании, Лора. Он не протянет долго, а у меня есть планы на вас и ваше унижение на ближайшее внушительное время. Значит, я буду давать ему эликсир, чтобы он выжил, и снова продолжать окунать тебя в ад, подруга, чтобы ты почувствовала ответную волну предательства.
Дэна исчезла.
— Дай мне руку. — Тихо прошептала я мужу. — Я оттяну эту боль.
Он из последних сил еле вытянул руку в мою сторону, лежа на полу и вдыхая воздух тяжело, с хрипом. Как Дэнелла и сказала. Один сантиметр. Сантиметр от изуродованной и разъеденной серебром кожи его руки. Вытянув свою в его сторону, я закрыла глаза и, сосредоточившись, перекрестила средний и указательный палец в магическом знаке обмена 'Мутацио'. Вскоре после этого нарывы исчезли на тыльной стороне его ладони, и рука стала выглядеть, как рука, а не как кровавое месиво. Зато в подобное превратилась моя. Я судорожно вдохнула и застонала от боли, прижимая окровавленные шипевшие запястье и ладонь к груди. В этот момент в комнату вошла Дэнелла с розовым флаконом, на дне которого болталась яркая цветная жидкость. Окинув нас взглядом, она улыбнулась. Ненадолго. Увидев на моей руке язвы, она проворно подскочила к Владиславу, схватив запястье его излеченной руки в свою. Демонически улыбнувшись, она вновь отшвырнула его руку на пол и одарила меня леденящим кровь взглядом.
— Как это мило и приторно сладко. Оттягиваешь его раны и боль на себя. В этом никакой пользы. Не теперь, так потом откинется, цепи-то я не снимаю. Хотя, у меня был план сейчас провести эксперимент, поэтому пока подыхать ему рано.
Рванув моего мужа за цепочку к себе, она вылила содержимое флакона ему в рот. В местах, где серебро прожгло одежду, заставляя разлагаться и распадаться с шипением кожу, стало видно, как бледнеют сочащиеся кровью нарывы, как затягиваются раны.
Тогда Дэнелла вернулась ко мне.
— Только подумать. — Она горько усмехнулась. — Я дала ей прелестное тело невинной девочки, а она снова вернулась в обличие распутной девки, к волнующим изгибам, сводящим с ума сластолюбцев. Ну что ж, если ты этого так хотела… И до сих пор хочешь… Сейчас я вам обоим марафон безумия устрою.
Так как мой костюм из латекса, как я и упоминала ранее, висел всего на ниточке, покончить с ним не составило труда. Почувствовав себя неприкрытой, я свернулась в клубок, вжавшись в стену, рукой прикрывая грудь, на что Дэна презрительно рассмеялась. — Разве есть здесь кого стесняться, солнышко? Мы с тобой на соседних кроватях спали почти что полтора года. А уж перед ним-то… Даже комментировать излишне. Хотя, ты, наверняка, чувствуешь себя бессовестно обнаженной перед бывшим на моих глазах и боишься оказаться открытой душой и телом перед любимым в присутствии врага. Боишься, что ваша безумная тяга к чувственным наслаждениям, к гедонизму будет мной наблюдаться со стороны. Согласна. Унизительно. Но унижения — это как раз то, что я тебе и обещала. Дурман сейчас собой окутает все пространство. Кроме единственного сантиметра, на который не дотянуться и не взять то, что хочется. Ну и, финальный аккорд.
Острые когти девушки-дракона нанесли резкий удар мне по шее. Я коротко рявкнула, почувствовав, как кровь быстро зазмеилась от горла к груди. — А вот и тест на любовь, как я и обещала. Так же будет твой милый любить тебя, если я осушу его вены… Скажем на… Сто процентов? Или останется лишь чудовище, которое всеми фибрами души желает рвать человеческую глотку на куски?
— Нет, Дэна, не смей! Не смей лишать его человечности! — Взвизгнула я, натягивая цепь до упора.
— Она у него весьма сомнительная. Так что ты ничего не потеряешь. И излечила я его как раз для этого. Может, хотя бы вид багровых глаз и вертикальных зрачков остановит тебя от этих бабских потоков слюны, слез и соплей.
Рванув Владислава за цепь к себе и поставив на колени, она коснулась ладонью его виска. Тефенсен вытягивала энергию жизненных сил, которую он получал от крови все последнее время, через знак поглощения. И когда она закончила, осталась лишь мумия, едва обтянутая кожей. Широко открыв глаза, он жадно воззрился на мою шею всеми багровыми оттенками и вертикальными зрачками. Склонившись к нему, она прошептала на ухо. — Взгляните на нее, Ваше Величество. Открытая, нежная и вкусная пища всего в сантиметре. Когда-то ты сказал, что реки вспять ради нее повернул бы, так что значит сейчас порвать цепи, вцепиться в эту дохленькую шейку и напиться до последней конвульсии ее тела?.. Унимая боль в осушенных венах. Эта пища даже не против грубого и гнусного изнасилования, пока жива. Давай. Порви цепи, и твоя девочка с открытой шеей, грудью и бедрами целиком твоя вместе с ее воющей в венах кровью, изнемогающей с ней напополам, желающей, чтобы ее господин осушил ее до последней капли. Наконец-то, полтора года спустя, я отдаю ее тебе, потому что она — конченная неизлечимая дрянь.
— Ну что. — Дэнелла присела рядом со мной через доли секунды на пол, касаясь моей головы рукой. — Только попроси, и я заберу тебя отсюда, оставив вампира гнить. Но останешься, и он порвет цепи. Хочешь стать закуской для того, кому в вечной любви клялась? Все еще хочешь свободы для него? Доберется до тебя и уже не остановится. Может, и повоешь еще в экстазе какое-то время до полного иссушения, но потом наступит конец. В таком состоянии не тело твое ему нужно, а только кровь. Так прими же вновь мою сторону и мою силу. Идем со мной. Мы окончим процедуру превращения в Хранителя Архивов снова. Я никогда от тебя не откажусь, Лора. В то время, как он думает о том, как быстрее тебя сожрать.
— Гори в аду, чудовище. — Зажимая все еще кровоточившую рану, я смерила ее презрительным взглядом и снова уткнулась лбом в стену. — Пусть берет мою жизнь ради крови. День, в котором я не увижу тебя, даже если это случится, потому что я умру, станет для меня избавлением и первым днем моей свободы.
— Хорошо. — Дэнелла скрежетнула зубами. — Будь по-твоему. Тогда отдыхайте, дорогие мои. Проверим, действительно ли выживают только любовники. Или, все-таки, сильнейший, по каноническим законам природы. Может, нападение откроет тебе глаза и, в нежелании умирать, даже ты используешь магию против нападающего. Просто помни, что твой муж, когда голоден уже целых два года, учитывая сколько сил и энергии я вытянула, просто существо, движимое инстинктом голода. От того мужчины, который играл тебе на озере на гитаре, который вел тебя в ритме танго перед публикой и который забрал твою девственность в зарослях осоки ничего, кроме оболочки не осталось. Я тебя предупреждаю, что он тебя прикончит. Вперед, если дура настолько. Передумаешь — зови. Я вытащу тебя и прикончу этого паразита. Иначе сдохнете оба, потому что хищник сожрет добычу, а серебро сожжет хищника заживо.
Вернувшись к нему, она взяла его за руку, глядя, как сызнова цепи на коже разъедают ее до шипения и кровавых язв. — Хорошо работает.
Улыбнувшись и подмигнув мне, Дэнелла Тефенсен вышла из потайной комнаты, и дверь за ней закрылась. Едва это произошло я рванулась к мужу, насколько позволяли цепи. Он отпрянул в свой угол с безумным взглядом кровавых глаз и оскаленными клыками. — Не приближайся ко мне. Цепи меня не удержат. Я есть хочу, и это сильнее меня. Я не хочу, чтобы ты умирала. Я ждал тебя почти шесть веков, но твоя располосованная шея… Я хочу жрать и насыщаться, жажда огнем полощет протравленный серебром организм, а кровь всего в сантиметре. Уйди в свой угол. Не провоцируй…
В слезах от боли и сострадания, моя рука все равно непроизвольно тянулась коснуться черного, как ночь, шелка его волос.
— Тупая сука. — Прошипел он, яростно рыча и сворачиваясь на полу, хрипя от боли, причиняемой ему серебряными цепями. — Чего непонятного? Я сказал: проваливай в свой угол. Я не жрал два года. Я хочу тебя покалечить и если доберусь, я это сделаю, хоть потом и волосы на себе вырву и с собой покончу. Хватит! ХВАТИТ КО МНЕ ТЯНУТЬСЯ!!! Не время, мать твою. Хватит мелькать красной тряпкой перед бешеным быком. Я разорву твою шею, разорву твое тело на лоскутки. Лора… Лора… Теплокровная, милая моя девочка… Я голоден. Я смертельно хочу есть…
Срываясь на грубость, рыча, и снова усилием воли затыкая голодного зверя, он молил меня не приближаться. Лоб Владислава покрылся испариной, а голос хрипел все тише и тише. Полубезумный, он то метался, натягивая цепи так, что я думала, что он вот-вот уже точно порвет их, то забивался в угол и вновь умолял меня уйти с Дэной, спасти себя и оставить его умирать. Угрюмо прижавшись к стене, напополам от горя, напополам от страха, я отключалась все эти мучительные часы на цепи на несколько минут, чтобы снова открыть глаза и увидеть багровый ненавистный взгляд, взиравший на меня в упор и желавший разорвать меня в клочья.
Последний раз, когда я пришла в себя, он отключился. Лежа в углу, подобно обезумевшему псу, прижав руки к груди от невыносимых мук, он склонил голову на грудь, свистя от боли каждым выдохом. Мой муж дремал. И сон этот был последним отведенным ему в жизни. Раны перестали даже шипеть и пузыриться. Дэна не несла флакон со спасительным эликсиром. Это был конец. А я снова не могла попрощаться. Сантиметр удерживал меня на расстоянии от любимого.
Я подползла ближе, вытягивая свою руку в его сторону. Серебряные звенья цепи глубоко вошли под кожу и разъели плоть до костей. Видимо, это произошло, пока он метался, пытаясь сорваться…
Когда Владислав еще мог, он посылал мне, не отдавая себе в том отчета, видения. Вид моего обнаженного тела по-прежнему будоражил оборотную сторону зверя. Даже в картинках в его сознании все начиналось с того, что он нежно ласкал мою шею, плечи, грудь, живот, гладил разгоряченные бедра, но затем же впивался в меня и лишь рвал, рвал и рвал. Все его мечты, на которые ему сейчас только оставалось сил, каждый раз оканчивались одним и тем же — моей смертью.
Теперь же бояться мне было нечего. Я знала, что он уже не придет в себя. Его когти скребли каменную кладку пола, а губы и в полудреме шептали мое имя. Я прикрыла рот рукой, давясь слезами. Глупо и несправедливо. Так не должно быть. Все не может окончиться вот так…
Не знаю, сколько часов прошло. Я потеряла счет времени, наблюдая, как серебро пожирает, разъедая до костей тело единственного мужчины, который стал для меня всем в жизни. Свернувшись калачиком в своем углу, я горько заплакала. Нет печальнее удела, когда ты ничем не можешь помочь своему единственному в мире дорогому человеку. Практически вся моя магия была ориентирована на уничтожение, а не созидание. Оставалось лишь одно, и, по своему долгу, долгу супруги, я обязана была это сделать. Оборвать его мучения, потому что стонал он от боли уже во всю глотку, и, как ни зажимая уши, я все равно слышала крики боли, а слушать это было невозможно. Сердце превратилось в осколок льда. Смерть, как избавление. Как часто я пыталась применить этот принцип на себе. Но только сейчас, даже учитывая, что нежность и любовь разрывали меня на куски, я знала, как поступить будет правильно. Уничтожить во имя милосердия. Окончить его страдания. Отпустить его во имя его же блага, пока серебро еще не протравило настолько, чтобы заставить парализовать каждый орган в его теле, которое я больше жизни любила, каждую конечность…
Я прокляну свои руки… Но так будет правильно. Прости меня, любовь моя… Прости, что не сделала этого сразу. Прости, что жила бесплотной надеждой на то, что хоть кто-то откликнется на призыв. Что хоть какая-то сила спасет нас от несправедливых мук. Но. Боги спали. Им было плевать. Плевать, что я заношу руку для знака 'Гравитацио', сосредотачиваясь мысленно на сердце любимого человека, чтобы при помощи силы тяги вырвать его из груди того, кто должен был стать моей вечностью и судьбой. Вскрикнув, я опустила руку. Не могу, не могу, НЕ МОГУ!!! Поток слез рухнул стремительной волной, и я снова вытянула руку вперед.
Внезапно кто-то коснулся этой моей руки. Сквозь слезы я глядела на юную полупрозрачную девушку с золотистыми волосами и зелеными глазами. Нет. Это была не Дэнелла Тефенсен. У просвечивающего призрака длинные волосы тянулись ниже пояса. Эта девушка была так похожа на меня четкими правильными чертами лица, что я даже на миг онемела. На ее пальцах золотом горели перстни, и одета она была в шелковое зеленое платье. И все же, я видела комнату сквозь нее… Грустно улыбнувшись, она, молча, посмотрела на цепь с ошейником, которые удерживали меня. Оковы пали, и тогда полупрозрачная златовласка направилась к моему мужу. Приложив два пальца к его виску, она закрыла глаза. Яркая светлая энергия перетекала от нее к нему. Он открыл свои багровые глаза, слепо уставившись на нее. Еще пара минут передачи энергии, и взгляд из безумного стал осмысленным, багровые глаза почернели, а вертикальный зрачок стал круглым. Серебряные цепи пали вместе с ошейником. Полупрозрачная дева врачевала его раны своей магией. Когда не осталось ни единой царапины, ни нарыва, ни ожога и прожженных до костей участков на его теле, она печально улыбнулась ему, окинула меня прощальным взглядом, тоже не без улыбки, и окончательно рассеялась в воздухе, стерев слезинку со своей уже едва различимой, ставшей абсолютно прозрачной щеки.
— Лора. — Он крепко сдавил меня в объятиях, подскочив ко мне в мгновение ока. Мой муж был в рваных лохмотьях тряпья, прожженного серебром, а я и вовсе была обнажена. Я тоже обняла его в ответ, не в силах сопротивляться нахлынувшим эмоциям.
Минуту спустя я все же еле слышно выдавила. — Валим отсюда.
Найдя потайной рычаг в двери, мы вышли из тайной комнаты пещеры Дэнеллы Тефенсен. Поблизости ее не оказалось, и, крадучись, мы потихоньку вышли по коридору наружу. Тусклый свет пасмурных сумерек ударил в глаза, и, моментально обратившись в нетопыря, Владислав подтолкнул меня, чтобы быстрее залезала к нему на спину. Расстояние от пещеры до шестнадцатого этажа замка мы преодолели секунд за сорок. Я даже слегка оглохла от шумевшего в ушах ветра. Владислав с силой влетел в окно нашей спальни, разбив его вдребезги.
Не особо церемонясь со мной, он скинул меня на пол и, вернув себе человеческую форму, со скоростью ветра сменив лохмотья прожженного серебром одеяния на новый черный камзол, коротко бросил. — Забирай вещи, которые жизненно необходимы. Я иду предупреждать детей и слуг. Собираемся и телепортируемся в холле первого этажа. Надеюсь, твои магические силы и способности все еще при тебе. В противном случае, мы уже бродячие мертвецы.
Он вышел из комнаты, а я окинула коротким взглядом бывшую спальню. До слез было жалко покидать ее, но, учитывая, что мы с Дэнеллой сделали проекцию на этот мир, была надежда на то, что в моей комнате останется все по-прежнему в копии этого мира. Минус разбитое окно. Когда Тефенсен брала у меня силу на создание проекции, оно еще было целым.
Накинув на себя тонкое серебристое платье на бретелях, я сгребла в первую попавшуюся сумку несколько нарядов, фотографию на том памятном белом мосту в парке, кулон, который предупреждал меня об опасности, грозившей мужу, хотя он и перестал работать после фактической смерти Владислава.
Спустившись вниз, я обнаружила, что все в сборе. Улыбаясь мне невинной открытой улыбкой, напротив меня стоял мой сын — Влад, копия отца. Удержавшись от объятий родных и любимых и оставив их на потом, я крепко сжала руку мужа в одной руке, а руку профессора Амбердо Андерсена — в другой. Сделав широкий круг из порядка ста людей: наших детей и самых близких слуг и друзей, мы заняли собой весь холл.
— Магическое слово? — Владислав вопросительно оглянулся на меня.
— Ну… Абракадабра что ли. — Сосредоточив всю энергию в себе и выбросив ее в пространство, я представила точную копию нашего мира. Это оказалось не так и сложно, и через десять секунд белое пламя окутало собой все помещение, застилая глаза мне и всем здесь присутствующим. Лица превратились в неясные всполохи и, более не в силах выносить вспышки белого огня, я с силой зажмурила глаза…

@темы: Трансильвания: Воцарение Ночи 2016

13:45 

Глава 18 - Наследие сестер Шиаддхаль

Ветром коснуться б румянца ланит, Уст целовать твоих пьяный фарфор, Море в груди моей буйной шумит, Волны уносят мой дух на Босфор.
IV. БЫТЬ ЭЛЬФОМ

ГЛАВА 18 — НАСЛЕДИЕ СЕСТЕР ШИАДДХАЛЬ

А их связала прочно нить,
Они друг другу в плен сдались…
Послушай, как стучат сердца.
Влюбленных не разъединить,
И в поцелуй уста слились
До смерти вечной, до конца.

Легкий взмах головой, и волосы, рассекая воздух, опадают мне на лицо. Нога в черной босоножке на пятнадцатисантиметровом каблуке в неразрывном тандеме с металлическим холодным шестом медленно скользит по нему вверх и чуть ниже под мелодичные томные возгласы Джамелии в ритме 'Стоп'. Поворот вокруг шеста, и мои волосы снова нарушают все законы гравитации. Текила огнем обжигает мне горло, и все мои внутренние органы внезапно начинают полыхать адским огнем. Но я не боюсь подобных мелочей. Адреналин сейчас правит мной. Адреналин и буря вожделения. Я больше не хочу сдерживаться. На мне лишь босоножки, кружевное нижнее белье и гипюровая черная блузка, которая несколько секунд спустя опадает на пол к моим ногам после того, как я пьяным взглядом жеманно улыбаюсь через ее полупрозрачный рукав, как через платок, единственному зрителю. Прохожусь по ней каблуками, а он не сводит с меня голодного взгляда. В тот же момент опрокидываю бутылку, делаю залпом несколько глотков текилы и снова повторяю круг возле шеста, приседая и широко разводя колени. Когда пытаюсь подняться на ноги, голова испытывает головокружение, и меня заносит. Тогда в мгновение ока он оказывается рядом и вырывает бутылку из моих рук. Музыка загадочным образом стихает.
— Ну-у-у-у-у. Что за ерунда. — Имея на это все мыслимые и немыслимые аргументы, обиделась я.
— Хватит с тебя, пьянчужка. Ты уже надралась по самые не балуйся. Когда согласишься на обращение в вампира, пей потом сколько тебе вздумается, а с человеческим слабым организмом с тебя довольно.
— Какой же ты гадкий. — Я шутливо несколько раз ударила его в грудь кулаками, тщетно пытаясь дотянуться до бутылки, но Владислав был непреклонен, заводя руку назад, не позволяя мне даже допрыгнуть до текилы. — Ведешь себя, как мамочка. Родительский контроль, мать вашу. Понимаешь? Ты понимаешь, а? Дэнелла 'Оттрахай Ее Траурный Гоблин' Тефенсен осталась в том мире, а на нашем я час назад установила защиту на непрогляд знаком 'Инвизус'. Кроме Хранителей Баланса Измерений этот мир не сможет увидеть и найти никто вообще. Мы свободны, дурачок. Свободны от этой суки, пока она там зубами скрежещет от того, что не может нас найти. А ты запрещаешь мне нажираться. Я хочу бухать, танцевать и трахать тебя до потери пульса. А ты. Хватит вести себя, как рыцарь печального образа.
Я рассмеялась, держась за голову, и устроила нешуточную потасовку с кулаками, в результате которой мы грохнулись на пол, при всем этом я — на его грудь.
— Лора, ты пьяна. — Резюмировал он, улыбаясь и заправляя прядь моих черных волос мне за ухо.
— Тобой. Я всегда пьяна тобой. Иди сюда. — Длительный томительный поцелуй рисовал акупунктурные линии огня на всех моих внутренних органах. Выдохнув, я прошептала. — Это покрепче текилы. Работает, как и всегда, безотказно.
Отстранившись, я смотрела на него через заволоченный пеленой томления и алкоголя взгляд. Такие знакомые сквозь все эти годы черты. Черные глаза, длинные трепещущие черные ресницы, выдающиеся скулы, прямой нос, маленький шрамик над тонкими губами, черные пряди волос, ниспадающие на лицо и золотое колечко в левом ухе.
— Цыганенок… — Еле выдохнула я. — Я не верю своему счастью.
— Почему ты не позволяешь мне обратить тебя, Лора? — Его сосредоточенный омраченный взгляд сейчас портил мне все веселье, и я тяжело вздохнула, опускаясь на спину на пол рядом с ним.
— Ну зачем ты так торопишь события? Мы здесь всего вторые сутки. А я… Я уже привыкла к тому, что солнечный свет не причиняет мне больше боли. Если у меня синяки или шрамы, или порезы, мне достаточно выпить твоей крови, и ткани регенерируют. Как вчера, когда ты вечером избавил меня от показательных для Дэнеллы последствий нашей драки не на жизнь, а на смерть. Что тебя раздражает в моей человеческой составляющей? Ведь ко мне вернулась моя прежняя внешность… Ты холоднее меня. Я чувствую разницу температур, и мне это нравится. А еще ты сам знаешь, почему я не горю желанием скорей стать вампиром снова. — Я снова склонилась над ним, касаясь пальцами его полуоткрытых губ. — Я хочу кормить тебя своей кровью. А если стану вампиром, моя мертвая кровь будет непригодна. Я не хочу, чтобы ты питался из пакета или из чужого горла. Не хочу. Пусть мой вампир поглощает меня…
— Зачем ты тянешься к боли, любимая? Это бессовестное использование тебя, и в этом нет ничего привлекательного. — Он смотрел на меня с легкой грустью, вытянув руки над головой.
— А так я чувствую, что ты жив. А это все, что мне нужно. Я хочу просто знать, что ты существуешь. Иначе мне начинает казаться, что тебя снова отняли у меня. В миллионный раз. — Я не могла больше притворяться, что хочу смотреть ему в глаза так, чтобы он видел мою боль, поэтому я отвернулась, сев на полу и склонив голову на грудь.
— Хей, бабочка, ты не обиделась? — Он погладил меня по спине с самым сочувствующим голосом на земле.
— Нет. Я устала от судьбы. Судьба породила меня неврастеником, а все вокруг меня только и стремятся меня доломать. Религиознопомешанные матери, буйные психопаты-друзья. Я чувствую только скорбь последние годы, и ничего больше. Во мне уже нет жизни, любовь моя. Дэнелла Тефенсен выскоблила последнее, что от нее оставалось.
— Зато у тебя есть текила. И я. — Он резко развернул меня к себе и прижал к своей груди, вернув мне бутылку, отрывисто целуя в макушку. — Люди — твари, но не позволяй им сломать себя. Помни просто, что среди всех них ты — лучшая. Никто тебе не скажет это, кроме меня. Ты будешь у всех и всегда виновата во всем. Но я тебя никогда ни в чем не винил и не буду. Со мной ты будешь свободна от стереотипов, девочка. Даже неврастеничкой, даже помешанной, даже с ума сходящей по мне и танцующей с текилой у шеста. Мне другая не нужна, как и тебе другой не нужен.
— Сара Уилсон бы сейчас не уставала вопить о том, насколько далеко я ушла по наклонной вниз, и швырять меня к алтарю под образа.
— Хорошо, наверное, делить жизнь с обезбашенным психопатом без предрассудков, для которого любой порок — не порок. — Улыбнулся мой муж. — К черту твою мать. Вырубай свои мысли. Не для того я вернул тебе это пойло, чтобы ты грузила себя. Хватит думать, Лора. Прекрати. Для этого я тут так смотрю тебе в глаза, чтобы ты забыла, как дышать, а ты вспоминаешь о Саре и Тефенсен. Это справедливо вообще?
— Пожалуй, ты прав. Дай сюда руку.
Встав на ноги, я изо всех сил разбила бутылку с текилой о тумбу рядом с кроватью, и, управляя жидкостью знаком 'Гидра', заставила ее очертить вокруг нас замкнутую линию. Отбросив ставшую ненужной бутылку и защитив нас коконом неприкасания, я закрыла глаза, визуализируя огонь, вытянув руку и полусогнув пальцы, будто держу в ладони мячик.
— Игнификато. — Прошептала я, и, когда на ладони вспыхнул алый огненный шарик, я аккуратно заставила его скатиться с моей руки на очерченную спиртом окружность. Знаком 'Форте' усилив огонь, я заставила пламенный ровный круг взмыть выше наших голов. Пламя танцевало, окружив наши тела, а знак защиты не позволял ему навредить нам. Ковер, разумеется, не сохранить. Но я не переживала. Роберт у нас дворецкий на все руки. Достанет еще. В неразбавленном светом полумраке нашей комнаты, во всполохе алых огней, я видела, как тени играют на его демоническом, и, при этом, прекрасном лице всеми оттенками ночи.
— Ты знаешь, что я отношусь к тебе, как к отцу. — Прошептала я, пока под порывом неизвестно откуда взявшегося ветра мои волосы летали по воздуху в огненных бликах. — С момента обращения я почувствовала это. Эту связь. Словно после перерождения я стала твоей новорожденной дочерью. Отец. Отец… Твоя дочь весь этот год была очень плохой девчонкой. Накажи ее…
Я горела так, будто острые иглы кололи каждый сантиметр моего измученного тела, называя его отцом, зная, что, наверняка, со стороны выглядела бы, как порочная дрянь, даже не достигшая совершеннолетия. Но мне было плевать. Этот мужчина мне раз двадцать в прадеды годился, а я любила его, как жена, была привязана к нему, словно дочь, делила все его проблемы, подобно сестре, защищала, как мать, а отдавалась, будто шлюха, за которую он даже не платил. Мы были всем во всём друг для друга. И на мнение окружающего мира нам было плевать. Глядя на то, как его и без того темные глаза потемнели еще больше от желания, потому что я прекрасно понимала, что тот, кто любит контролировать всех и вся, не сможет удержаться от эмоций, если я признаю его своим отцом, я магией погасила огонь и села на кровать. Он сел на пол к моим коленям и взял мою руку в свои. Выпустив коготь, Владислав аккуратно провел им по вене сверху вниз, вскрывая ее, не сводя взгляда с моих глаз. Слезы выступили непроизвольно, потому что боль превысила лимиты.
— Любишь? — Тихо спросил он, глядя в мои по-собачьи преданные глаза. Кровь заливала мне руку достаточно быстрыми потоками.
— Больше жизни и смерти. — Я опустила голову на грудь, выдыхая от боли. Что ж. Теперь я сама этого просила. Причинять мне боль, чтобы я могла чувствовать жизнь. Мое существование пост-Тефенсен пока было вот таким убогим. Я уже не могла смиряться и думать, что все будет хорошо. Не после всего, что было.
Кровь заливала ковер. Глаза моего мужа стали багровыми, а зрачки вертикальными, и тогда он вцепился клыками в мое запястье, раздирая и без того вспоротую вену. Я нервно пропустила свободную руку через волосы и зажала рот, чтобы не закричать. Он выпивал из меня жизнь, а я гладила в ответ его по иссиня-черным волосам и не могла избавиться от нежности, которая разрывала мне грудь. Мой мужчина… Потеряв и почти что потеряв его столько раз, сейчас я бы охотнее сто раз позволила оставить мне кровавое месиво вместо спины, чем снова оказаться под угрозой его потери.
Когда он отстранился, последний раз вылизав мою рану языком и поцеловав в распоротое запястье, слезы уже непроизвольно стекали по моим щекам. Подняв на меня глаза, он улыбнулся.
— Ты прекрасна. Боль и слезы делают тебя невозможно красивой. От этого хочется издеваться еще больше. Бабочка, однажды я тебя сломаю. Лети прочь…
Отрицательно покачав головой, я коснулась большим пальцем нетравмированной руки его губ, стирая кровь, а затем, на зависть всем невинным душам, в воображении представляющим себя восхитительно-неправильными, облизала его, ощущая кровь с привкусом его губ, так погрузив в рот, что даже король порока судорожно выдохнул.
Дав мне своей крови, чтобы залечить запястье, он тихо прошептал мне на ухо, пока я поглощала целебное лекарство из его вен. — Если хочешь, тебя никто не останавливает. Томительно вылизывать пальцы — не то же самое. Я вижу, куда твой мозг тянет все твои мыслишки, доченька. В состоянии депривации тебя неслабо так подкосило. Ты, действительно, была очень плохой девчонкой, потому что больше года никто не выколачивал из тебя дерьмо.
Выгнув поясницу, я едва различимо прошептала. — Так выбей из меня дурь, папенька.
— Жди, моя радость. — Он улыбнулся, поцеловал меня в щеку и вышел вон.
Вернулся он, держа в руках веревку и плетку с десятью длинными кожаными хвостами. Искоса поглядев на меня и лукаво улыбнувшись, он опустил плетку на кровать, подойдя ко мне с веревкой. Я смиренно опустила голову перед господином и вытянула руки вперед. Не снимая с меня оставшееся белье, но накрепко связав мое тело по технике 'Шибари' и закрепив веревку у изголовья, он поцеловал меня в щеку.
— Скажи.
— В унижении и боли кроется наивысшая степень наслаждения, мэтр. — Я смотрела ему в глаза неотрывно, наблюдая за тем, как он снимает плащ, оставаясь в черно-золотом камзоле.
— Стоп-слово? — Он вопросительно посмотрел на меня.
— Бей уже до изнеможения безо всяких стоп-слов. Во мне столько этой энергии напряжения, нервов, усталости от жизни и прочей негативной хмари, которая живьем меня жрет, что я хочу лишь боли. От твоих рук.
— Как пожелаешь, мотылек… Я рад твоему согласию. Бить насильно, чтобы выпустить и моих демонов тоже, как тогда в подземелье, без согласия, было чудовищно. Я хотел, чтобы ты сама захотела и предложила.
— Давай. По живому без ножа. — Я широко развела колени, насколько позволяли веревки, закусив губу в волнительном ожидании.
— Да ты окончательно без меня тронулась и поехала, с Тефенсен наедине. — С нагловатой усмешкой констатировал он, качая головой. — Но я понимаю. И судить не стану. Постараюсь лишь сохранить тебе эту часть тела так, чтобы с ней еще можно было работать в будущем. Все-таки искусство БДСМ так притягательно, что перед ним невозможно устоять, будь ты рабыня или же господин. Лучшее из изобретений человечества.
Грубоватые кожаные хвосты плетки нежно проползли снизу вверх, касаясь половых губ сквозь белье. Подготовка к удару. Я знала об этом. Но рассудок уже заплывал в туман. Я вся агонизировала нижней частью тела. Еще до удара я почувствовала, как лоно полуоткрыто пульсирует и увлажняется. А затем последовал удар. Я лишь вскрикнула. Муж быстро заткнул меня, вложив мне в уста спелый плод клубники и целуя в лоб. Вскоре я уже перестала считать замахи плетки, ибо счета им не было. И это была самая настоящая экзекуция. Дикая боль не отменяла того, что я уже еле дышала, а мышцы внизу моего живота в сладостной муке сжимались и разжимались все чаще с каждым ударом. Воздействие алкоголя только усиляло ощущение болевого эффекта и вожделения. Кожаные хвосты уже ощущались внутри. Даже слой белья не отменял того факта, что меня всю практически удары раскрыли нараспашку. И очередной высвободил всплеск огненного сердца внизу моего живота. Не в силах сопротивляться этой мощной древней силе, сжав запястья Владислава в руках, я несколько раз выгнулась всем позвоночником и затихла, чувствуя влажный поток, изливающийся из меня пламенным огнем. Вечно экзальтированная, вечно на взводе, я не умела, неоднозначно выражаясь, выходить сухой из воды.
Проскользнув двумя пальцами по ложбинке моей груди, Владислав бесцеремонно проник ими в меня, затем касаясь их языком и, напоследок, врываясь ими в мой рот.
— Пока ты со мной, Уилсон, ты же сама виновата в том, что я проведу тебя через все мыслимые и немыслимые райские пороки. Почувствуй свой вкус, сладкая. Ты была так закована все эти полтора года, что до сих пор дрожишь и сдерживаешь себя. Вы-клю-чай. Я не позволю тебе со мной чего бы то ни было стесняться.
Порвав все веревки когтями, он крепко прижал меня к груди. — Слушай свое сердце. И больше никого не слушай. Ты никому ничем не обязана. И не заслужила быть куклой в руках своих типа-друзей, потому что ты добрая и нежная, как дитя. Бабочка. Хватит себя винить за то, что родилась. Прекрати. Если не можешь так, подумай иначе. Полюбил бы мрачный тиран вроде меня недостойную? Все. Хватит дрожать. Дэнелла Тефенсен никогда сюда не явится. Никогда.
Он долго успокаивающе гладил меня по волосам, пока обессилевшая от боли и оргазма, я, наконец, не вырубилась прямо у него на руках…

***

Три месяца спустя.

В небе послышался нарастающий гул грома, блеснула молния, как бы намекая на то, что природа хочет свободы, хочет скинуть с себя оковы, греметь, полыхать и неистовствовать. Этот мир целиком и полностью зижделся на мне, так как именно моя энергия дала жизнь проекции, и, поэтому он отражал мое настроение погодой. А я была сейчас затишьем перед бурей. Навестив деревни, я открыла интересную для себя информацию. Дома не пустовали, как я ожидала. Там проживали совершенно другие люди. Наверняка, расселением по нашему миру озаботились Хранители Баланса Измерений. Дома Арины, Герика, семьи Ласлоу, Баваль в Васерии занимали незнакомые мне крестьяне, которые даже и не поняли, кто я такая. В общем, пустотой наш новый дивный мир не страдал. Каждый дом заселяли незнакомые мне люди. Только замок остался для нас. Туда не посмели никого заселить. Пещера Андреа и Дерана вся заросла мхом и плющом. Обитель Дэнеллы Тефенсен, даже ее копию, Хранители Баланса Измерений то ли побоялись отдавать в чужие руки, то ли по непонятным причинам оставили пустовать просто так. За три месяца я сделала всего одну вылазку в наш прежний мир, который все же больше зижделся на силе Дэнеллы. В его создание еще до моего появления вкладывала энергию маленькая девочка-волчица по имени Андреа. И этот смелый бросок я совершила ради Баваль, чтобы забрать ее к нам. Разумеется, крестьянин, которого определили в ее дом, когда был обеспечен другим, менее оснащенным богатым убранством, оказался, мягко скажем, недоволен. Но вотуумы протеста нас с Владиславом не интересовали. Для единственной живой наследницы семьи Ланшери-Цепеш мы были готовы обеспечить все условия…
Картина за окном казалась довольно-таки сюрреалистической. Грозовое небо покрывалось тучами и чернело все быстрее, затянув мрачными облаками весь горизонт. Я открыла окно и вытянула руку в сторону персикового дерева, которое, благодаря моим стараниям и знаку 'Форте', усиляющему и убыстряющему рост, вытянулось от земли до окон шестнадцатого этажа, свесив в окно тяжелые ветви с нежными цветами всех розовых оттенков. Этот процесс я, разумеется, ускорила знаком 'Флоренто', потому что в нашем мире погода совершенно не благоволила цветению капризных, обожающих теплые условия растений. Я улыбнулась, глядя на неистовое сочетание розовых цветов и черных небес. Как жизнь на фоне смерти. Нечто живое под эгидой тленного, умирающего…
Приподняв подол фиалкового цвета платья с глубоким декольте и белыми оборками на подоле, я села на подоконник, неосознанно проведя рукой по заплетенным в мелкие косички волосам и по длинным сиренево-зеленым серьгам в форме бабочек, которые, как утверждал Владислав, найти было не так и просто. Это и не удивительно. О цене мне было даже страшно спросить…
На землю упали первые капли дождя, и я улыбнулась им, сосредотачивая внимание на ярких розовых цветах, перевесившихся через подоконник к нам прямо в комнату.
— Фрукс. — Тихо прошептала я, примыкая большой палец к среднему, так, словно держала плод в руке. Цветок меня не разочаровал. Окончательно раскрыв лепестки мне навстречу, через несколько мгновений он опустил их, затем пожух, опал, и в завязи появился маленький зеленый плод, который постепенно рос, наливался и становился ярким, красно-желтым. Наконец, персик окончательно созрел, и я, протянув руку, сорвала плод, принимаясь задумчиво катать его по ладони. Маленькое чудо. Природа так охотно слушалась меня не только потому что я владела почти что всеми возможными магическими знаками. Это было преимущество созданного на своей энергии мира. Дэнелла упоминала как-то ранее, что мир, в создание которого ты вкладываешь свою силу и частичку себя, своей души, начинает дышать через твою грудь, жить согласно твоим правилам, исполняя твои желания, подчиняясь твоей воле и установленным тобой правилам. Лишь до того момента, по правде говоря, пока ты не потеряешь над ним контроль, и он не заживет, как ему будет на это угодно. Это грозило определенными, не очень-то хорошими последствиями для создателя, но тогда, когда она об этом говорила, я не вдавалась в подробности.
Раздался негромкий стук в дверь, и в дверном проеме нарисовалась фигура короля.
— Можно войти? — Осторожно спросил он.
— Ты, и спрашиваешь? Я тебя раскусила, злобный пришелец. Улетай на свою планету и сейчас же верни моего мужа. — Повернув голову в его сторону и тряхнув косичками, я улыбнулась.
— Отвлекать ведьму во время колдовства — высокая вероятность получить файрбол между глаз. Стараюсь не будить лихо. — Он пожал плечами, зашел и закрыл за собой дверь. — Чем занята? Какой знак практикуешь?
— На этот раз 'Фрукс'. Пыталась заставить персиковое дерево поделиться плодами, но, честно говоря, сил хватило только на один. Не знаю, что со мной. Я рассеянна, зла и подавлена. Магия ко мне просто не идет в полную силу из-за моего внутреннего эмоционального дисбаланса. Даже гроза сейчас по моей вине. Посмотри, как поливает… Три месяца миновало с тех пор, как я на свободе, но не чувствую ее вкуса, не дышу полной грудью. Каждую ночь мне снится Дэнелла, и… Я не знаю. Я устала. Я не верю в свободу. Мне кажется, что все это время дано в кредит, чтобы потом сполна высчитать его с меня ужасающими процентами. Не ровен час, как снова придется вернуться на цепь. Стать никчемным животным под ее дудочкой. И не только мне, а и тебе. Я не могу так. Даже самый светлый день теперь омрачен. Страх отравляет и губит все живое вокруг меня. Я так устала. Смертельно… — Я отвернулась к окну, чтобы он не видел мои слезы, которые уже начали стекать по щекам.
Моментально преодолев расстояние между нами, он взял меня за подбородок и повернул к себе, силой заставляя смотреть ему в глаза. — Птичка, прекрати. Я запрещаю тебе плакать.
Холодные губы коснулись моего лба, затем — переносицы и, наконец, губ. Я выдохнула, зажмурившись, и тихо прошептала. — Время кормления. Давай. Я знаю, что ты с позавчерашнего дня не ел.
— Дай мне лучше персик. Хочу показать кое-что. — Без слов я вложила ему в раскрытую ладонь плод, и он поднес его к губам, надкусив клыками.
— Теперь смотри. Смотри, как действует яд вампира, любимая. То же самое сейчас происходит с тобой, но, учитывая, что ты уникальная и восхитительно-неправильная, это отражается не на внешности и не на теле, а на душе. Ты этого не замечаешь, но оно есть. — С грустью он вытянул руку с персиком в мою сторону. Идеальный наливной яркий красно-желтый плод постепенно начинал загнивать с укушенного уголка. — Вот, что наши отношения с тобой делают. Спорь, не спорь, а логика Дэнеллы Тефенсен железная. Я уничтожаю тебя и твой разум, мотылек. Чем больше лет, тем труднее выпутаться. Надо покончить, пока ты еще можешь здраво жить.
— Ты этого хочешь? — Я вопросительно уставилась на него, изогнув правую бровь. — Хочешь, чтобы все закончилось прямо сейчас?
— Нет. — Тихо произнес он. — Я без тебя крылья теряю. Но это отрава для тебя. Каждую ночь ты мечешься во сне от страха и паники, разрывая простыни и наволочки, а я держу тебя за запястья, хоть ты и не помнишь этого. Кошмары не отпускают тебя, любовь моя.
— Я говорила с доктором Андерсеном по поводу изматывающих всплесков биоэлектрической активности, после которых я впадаю в неподвижный стазис на длительное время. Он говорит, что так проявляются у меня симптомы посттравматического стрессового расстройства, и, как только я разберусь с причиной возникновения панического страха, исчезнет и это состояние. Но попробуй разберись с Дэнеллой Тефенсен. Сам знаешь. — Я горько иронично усмехнулась. — При всем этом я точно знаю одно. Я не собираюсь тебя отпускать. И не отпущу, хочешь ты того или нет. Я по ножам пройду, но не отрекусь. Владислав, хватит отталкивать меня. Хватит решать, что для меня лучше. Оглянись вокруг. Боишься, что моя любовь меня убьет? Да меня все вокруг угнетает и убивает. И только любовь дает силу продолжать двигаться вперед. Я помню момент, когда самым ужасным в моей жизни кошмаром были сновидения и галлюцинации о тебе, об эпизоде из прошлого, в недрах подземелья. Психоаналитик Нолан даже транквилизаторы и нейролептики мне выписал. А сейчас я вспоминаю об этом, и мне смешно. С тех пор все стало настолько отвратно, что я даже не могу понять, что в тех видениях могло пугать настолько, чтобы подсесть на таблетки. Ад — это полтора года без тебя. Ад — это когда не позволено о тебе думать. Ад — это когда метка чернеет, и отправляешься убить любимого. Ад — это судьба, в будущем которой нет тебя. Вот что такое ад. А не склонность к подчинению тебе и не желание телесных наказаний от твоей руки. Это мелочи. Так же, как и моя высокоморальная душа. Она ничего без тебя не стоит. Дай сюда.
Я взяла Владислава за руку, склоняясь к его ладони и надкусывая почерневший бочок персика, сглатывая сладковатую гниль. Есть с его рук снова напоминало о порочном тандеме дочери и отца… — Вот так. Не он ко мне, а я к нему. Во тьму, во тьму, во тьму…
Снова процитировав поэтессу Анну из моего мира, я подняла на него взгляд залитых слезами глаз.
— Душа моя, ты меня убиваешь. — Коротко выдохнул Владислав, и, сев на кровать и усадив меня к себе на колени, аккуратно подняв наверх сережку в форме бабочки и убрав спадающую на горло косичку, он коснулся пальцами бьющейся жилки, а затем впился острыми клыками мне в шею, рядом с ней и с воспаленными точками от прежних укусов, потому что я не позволяла ему залечивать мои раны, дезинфицируя их перекисью самостоятельно. Я запрокинула голову наверх, одной рукой придерживая его за волосы, пока его большой палец с заострившимся когтем, проскользнув ко мне в декольте, начал свой танец вокруг ореола соска в моем бюстгальтере. Я с шумом выдыхала, ожидая боль, но мой муж был аккуратен. Эндорфин и допамин заставляли плясать перед моими глазами блики синего и золотого огней. Я выгнула спину и полупридушенно застонала. Его пальцы летали по мне, словно крылья бабочки, трепещущие в свете лампочки. Его имя сейчас становилось моей молитвой, моей религией. Каждое его прикосновение, подобно игле, шьющей огненной нитью, пронизывало и зажигало каждый нерв моего воспаленного лихорадкой тела. Я вся уже состояла из пламенных стежков и швов.
— Никогда. — Окончив пить мою кровь и коротко целуя меня в шею с шумным выдохом произнес он. — Не позволяй пить свою кровь другим вампирам. Видя, как тебя заводит процесс ее передачи, предупреждаю заранее. Даже детям. Даже ни капли.
— Но почему? — Я тоже тяжело дышала, склонившись к его шее.
— Процесс слишком интимен. Человеческие девушки, отдавая свою кровь вампирам и получая от гормонов радости, передаваемых им слюной живого мертвеца, дабы жертва не сопротивлялась, удовлетворение, считаются вампирскими шлюхами. Передача крови все равно, что секс. Ну и обрати внимание на себя.
Я впервые за долгое время смутилась, глядя на то, как полы платья потихоньку обосновались, ниспадая по обеим сторонам от его ног и открывая участок моего черного кружевного белья, которым я уже касалась его колена, но затем снова подставила ему шею. Владислав только тяжело вздохнул.
— Хоть говори, хоть убейся, а наркоманка всегда найдет, как самоудовлетвориться и с чего кайфануть.
Окинув меня почти что осуждающим взглядом, в искренность которого не позволяла поверить разве что кривая ухмылка, намекающая на то, что мое поведение заставляет его внутреннего господина не менее самоудовлетворяться от доказательств своего величия, чем мою маскированную внутреннюю рабыню — от доказательств своей принадлежности ему, он снова впился мне в шею. Я приоткрыла губы в полустоне, нервно ерзая на его колене низом живота и выгибая спину, когда пронизывающе холодный голос прострелил меня с головы до пят.
— Наверное, никогда не устану ловить этих пташек на горяченьком. А они никогда не устанут попадаться на похоти. Бедняжки наверстывают упущенное за целых полтора года мук и страданий жизни друг без друга.
Пронзительно вскрикнув, я отшатнулась от мужа, поднимая округлившиеся от ужаса глаза на телепортировавшуюся и подпирающую ныне дверной косяк Дэнеллу Тефенсен. Непроизвольно подбородок затрясся, заставляя стучать зубы, и, готова поспорить, лицо мое стало белее мела.
— И тебе привет, подружка. — Слегка усмехнулась она, не сводя с меня пристального взгляда.
Понемногу возобладав над собой и, встав с кровати, нервно пошатываясь, я заслонила мужа собой, отталкивая его за спину, заняв оборонительную позицию и процедив сквозь зубы. — Уходи отсюда. Сейчас же. Через окно. Я ее задержу, пусть это и будет стоить мне последней капли крови.
— Лора, Лора… Так и до крови из зубов недолго. Выдыхай понемногу. Я здесь не за тем, о чем вы оба уже успели подумать. Так что можешь грудью не защищать своего любимого грешника. Я пришла поговорить с тобой.
Смерив ее презрительным взглядом, я окатила ее вдобавок мрачными волнами ненависти, предвещавшими разгорающуюся бурю. — Надо же. Великая и беспощадная Дэнелла Тефенсен теряет сноровку. Долго же ты меня искала. Подружка.
Последнее слово я выплюнула ей в лицо, чтобы сразу стало понятно, что оно закавычено.
— Ой да брось. Ты такая забавная и милая, когда злишься и боишься за его жизнь. — Медленно подойдя ко мне, она уставилась на мою шею, не скрывая ухмылки. — Я с первого дня знала, куда вы свалили, и кто вам помог, просто, честно, солнышки мои, не до вас было. Столько проблем нарисовалось. А сейчас решила зайти, навестить. Думаю, скучают тут, наверное, голубки мои влюбленные, без меня, пока вьют свое гнездышко, из последних сил веря в то, что они в безопасности, а Дэнелла 'Оттрахай Ее Траурный Гоблин' Тефенсен бесится там в своем мирке от того, что потеряла Славика и Лорушку из поля зрения. Как видишь, я, по-прежнему, в курсе всего и обо всем, даже о том, что пьянящий вкус свободы и текила толкают тебя вопить у шеста.
— И что же это за проблемы такие, которые мешают сделать шаг до чужого мира за своими псами, чтобы вновь вернуть их на поводок? — Я с вызовом смотрела ей в глаза. Страха больше не было. Я находилась на своей территории и слепо верила, что здесь мир не позволит причинить мне и моему близкому вред.
— А вот ты не суй свой красивый носик в это, тогда и никто не пострадает. Даже твой клыкастый хмырь. Я не собираюсь больше сажать вас на цепь. Устарело и стало не интересно за три месяца, это раз. Какие мотивы тогда мной двигали ты не знаешь и поэтому в полной мере судить меня не имеешь права, это два. И, в конце концов, кто я такая, чтобы постоянно ставить палки в колеса истинной любви, какой бы нимфоманской болезнью она ни была, это три. А ты даром времени не теряла, по шее вижу. Совсем опустилась в порок и мрак. Даже не позволяешь себя обратить, чтобы человеком катиться в пропасть и чувствовать нисхождение на смертной шкуре. Что, Лора, регулярные укусы позволяют чувствовать, что он, действительно, с тобой, что я с ним ничего не сделала, что вы свободны и имеете право дышать и быть вместе? Стоило оно того, сбегать, чтобы снова все потерять? Стоило ли три месяца видеть его улыбку, благодарить всех богов за то, что вы вместе, дышать полной грудью? Стоило оно того, чтобы сегодня все потерять, только обретя?
— Я буду биться до смерти. Уйди или умри. У меня ПТСР из-за тебя. Ненавижу тебя! Проклинаю тебя! — По щекам моим струились слезы, осознавая, что-то, что она говорит — правда. Вот он, тот момент, когда я снова потеряю все. И от этого было только больнее. Потому что разъедавший виски вкус свободы я успела почувствовать, успела начать верить в то, что теперь счастье будет длиться вечно. Но кошмары были правдивее. Внутреннее 'я' предупреждало ими, что опасность не миновала. А я так не хотела слушать голос разума… И поплатилась.
— Сядь уже на кровать и прекрати трястись, Лора. В тот момент, когда ты направилась в замок убивать того, кто сейчас очень удачно прячется за хрупкой бабской спиной, дрожа похлеще тебя, именно я тебе внушала остановиться и бросить кол. Бороться с меткой. Ты ни за что мне не поверишь, но я никогда не желала вам зла. Я хотела смерти этой скотине лишь дважды. После убийства Мии, Венири и Кронина и после убийства Дерана. И не говори сейчас, что это было жестоко и необоснованно. А вот то, что случилось потом… Когда-нибудь, быть может, я и смогу тебе рассказать, но не сейчас. А сейчас… Просто хочу, чтобы ты знала. Я — не враг тебе. Я — не враг вам обоим. Признай, что этот год, за исключением моих пинков тебя под дых словами и нескольких инцидентов несанкционированных пыток, нам было весело вместе. А теперь, только мне благодаря, ты вернула себе магию, хороша в рукопашной и владеешь мечом. Разве это ничего не стоит? Разве совсем ничего я для тебя не сделала? Ты не стоишь на коленях, не молишь о пощаде. Ты готова сражаться до последней капли крови за свои чувства. Разве это не то, чему я тебя учила? Это стойкость духа и сила. Можешь ненавидеть меня за пару инцидентов, но, вроде как, все живы, поэтому, может, ты призаткнешься обвинять меня и обсудим твою семью и твое наследие, пока вы мне, любовнички, до зевоты не наскучили? — С этими словами Дэнелла материализовала в воздухе мой меч, которым я тренировалась все последнее время, пока не попалась на цепь и не сбежала. Протянув мне оружие и отметив мой восхищенный прибалдевший взгляд, она улыбнулась. — Я даже с дарами, чтобы вы поверили мне. Я знаю, что ты невероятно прониклась к этому оружию во время тренировок, поэтому отдаю его безвозмездно. А для твоего благоверного у меня другой подарок. Эх ты, князь, не стыдно от одной девки за юбкой другой прятаться? Выползай давай и прими мой подарок, как подобает королю.
Мой муж плавно осадил меня на диван и встал, направляясь к Дэнелле. С мольбой в глазах я схватила его за рукав, пытаясь остановить всеми силами. Но он был непреклонен. Прослыть трусом он боялся, наверное, больше всего на свете, а сейчас был пристыжен и поэтому решил бросить вызов судьбе.
Тефенсен вложила в открытую ладонь Владислава его обручальное кольцо с переплетенными крыльями двух летучих мышей. — Вы так скоропалительно валили, что даже такой реквизит, как кольцо, символизирующее вечность и нерушимость вашего брака забыли. Клеймо с символом Ордена Дракона возвращать не буду. Лепить его уже некуда, полагаю.
Усмехнулась она, и постепенно как-то лед тронулся. Он тоже улыбнулся ей в ответ.
— А теперь, когда нервные дерганья окончены, Лора, пора тебе узнать правду о своей настоящей семье. Я пришла только потому что птичка напела, что трон королевы эльфов ждет свою наследницу, юная Лара Изида Кармина Эстелла Шиаддхаль-Дракула. Это твое настоящее имя, данное тебе при рождении. Дочь Лары Шиаддхаль — принцессы эльфов и Крегина — ее любовника, простого смертного. Тебе было не положено знать, пока ты не раскроешь все свои внутренние потенциалы силы, свою истинную историю, потому что она небезопасна для неподготовленной. Но теперь ты готова. А я и еще одна девушка, которую весьма близко знал твой супруг до твоего появления здесь, тебе ее поведаем. Так что бросай свою экзистенциальную тоску и слушай меня внимательно.
Дэнелла подставила алый бархатный пуфик к кровати и села на него, пока мы, вроде бы выдохнув, сели на постели, сжимая в руке руку друг друга. Этот нервный жест моя подпорченная подружка не смогла не приметить и не одарить лукавой усмешкой. Затем, все-таки настроясь на лад, она начала свою речь.
— А сейчас поднимем руки те, кто знает, кто спас ваши задницы от меня, когда вы чуть не отдали богу души на цепи. Да. Король может не поднимать. И он, и я знаем и уже давно. Это была… — Дэнелла выждала эффектную паузу, затем продолжила. — Твоя настоящая мать, Лора.
— Чего? — Я с непониманием уставилась на нее. Ее речи о наследии, эльфах и их правителях, а теперь еще и намеки на то, что призрачная девушка, которая спасла нас — моя настоящая мать, приводили меня в замешательство. — Какая еще мать? Моя мать, Сара Уилсон, живет в реальном мире, в городе Хартфорд, и даже в момент своей нежной молодости она никогда не была такой изящной, великолепной, прекрасной. Нет. Я не хочу сказать, что Сара Уилсон — уродина… Но… Красота девушки-призрака была… Запредельной.
— Да брось, Лора. Ни один человек не будет чувствовать себя здесь, как рыба в воде, если он принадлежит иному миру. Не удивляешься тому, что тебе здесь все стало легко и так мило, стоило тебе только ступить на эти земли? Не удивляешься тому, что дух самой могущественной ведьмы пятнадцатого столетия реинкарнировался в теле вроде бы обычной студентки Кулинарного института? Не поражает то, что у тебя даже друзей не было во вроде бы твоем мире никогда, и ты чувствовала себя чужой? Даже для семьи. Единственный маяк манил тебя оттуда сюда. Судьба твоя. Твой муж. Который стал важнее всего сущего настолько, что ты позволила себе это показать и дать повод Саре Уилсон кидать тебя под образа… Я тебе еще в свою бытность Киры, посылая в мозг гаденькие картинки расправы над твоим суженым, еще и показала то, что сказала покойной Анне Дракула о том, что твой муж поимел три поколения твоей семьи. Представляешь его и Сару Уилсон? У меня, конечно, дикая к нему антипатия, но я никогда не отрицала, что твой мужик красив и лицом, и телом. Всем, кроме души. Этим тебя и додалбливала во время пикировок, заставляя течь нон-стоп. И вкус у короля отменный. Чтоб его глаз упал на Сару Уилсон… Необходимо было случиться атомной войне, как минимум. Тебя отдали на воспитание Уилсонам, потому что иначе было нельзя, Лора. Томас и Сара — твои приемные родители. А родилась ты здесь. Здесь твой настоящий дом.
Сказать, что у меня отвисла челюсть — ничего не сказать. Одновременно с этим пришла боль, обида, злость и опустошенность. Мой муж и моя условно называемая таковой подруга знали обо мне все, а я - нет. И они скрывали тот факт, что я — подкидыш целых восемнадцать с половиной лет.
— Это касается моей семьи, и почему тогда я узнаю обо всем последней? Как вообще моя мать, если это правда, допустила, чтобы меня воспитывала эта помешанная религиозная фанатичка? Где ее материнский инстинкт был? Где она была все мое детство? Почему я была ей не нужна? — Голос мой дрожал, почти что срываясь в крик.
Взгляд Тефенсен стал омраченно печальным. — Большую часть твоего детства твоя мать была мертва. Как и твой отец. Они стали жертвами ужаснейшей череды событий. Именно от них ты унаследовала те самые качества, среди которых одно непреложное. Погибать за свою любовь, отдавая всю себя. Они были такими же. И умерли ради друг друга, в последние минуты жизни спрятав тебя и твою сестру в реальном мире, чтобы вас не уничтожила коронованная семья эльфов и отец твоего супруга — Валерий-завоеватель. Только вот ты, милая, попала сурово. В семейку Хранителей Баланса Измерений. Сара Уилсон работает на организацию с молодости, и с твоего детства была в курсе о существовании сети других миров. В ее руках было пророчество о воцарении Ночи. Так что никакая твоя приемная мать — не религиозная фанатичка. Она из секты тех, кто пристально следил, чтобы ты никогда не встретилась с любимым и не досталась ему, во имя спасения всех миров. Она была твоим наблюдателем, она присматривала за тобой, начиная с пеленок. Потому что, исходя из пророчества, вы двое и вместе — это просто ка-бум. И именно поэтому она пыталась запретить тебе твою ментальную с ним связь, зная КТО охотится за ее дочерью и зачем. Заставить тебя поверить, что ты поехавшая, что его не существует, что он — грязь, которой стоит сторониться, и тут я с ней абсолютно согласна, было единственной надеждой на то, что ты прекратишь искать его, думая, что ты просто больна. Сара, Нолан и Дэвид Теннант — служители организации Хранителей Баланса Измерений, которые в состоянии менять время, ход истории и память, однако ж не могли поменять пророчество, хоть и старались изо всех сил. Чувствуя, что ты начинаешь отвечать мужу, Сара Уилсон бесилась до умопомрачения, потому что ставила своей несостоятельностью работу всей жизни организации под угрозу. С каждым днем претерпевая все большие провалы, она боялась того, что ее лишат памяти, как тебя после двенадцати и пятнадцати лет, как друга твоего мужа — Гэбриэла Ван Хельсинга. Хранители Баланса Измерений всегда подчищают неугодные им воспоминания в головах людей, когда это ставит под угрозу работу их организации. Когда ты сбежала из дома, ка-бум все-таки случился. Но обо всем позже. Нам пора навестить Милиэль Изиду Кармину Эстеллу Шиаддхаль-Дракула, твою сестричку, которая за чаем расскажет нам подробнее вашу историю.
Не успела я обмозговать тот факт, что у меня есть сестра, а вся моя прежняя жизнь, оказывается, была ложью, в которой мне врали не только родственники, состоя в организации, которая одно время смерти мне желала, но и любимый, зная правду и скрывая ее, я вдруг увидела, как Дэнелла Тефенсен проворно хватает нас с Владиславом за руки, и тут же мир расплывается перед моими глазами белыми бликами искр…

***

Кромешная темнота обволокла нас с головы до ног. Я постепенно открыла глаза, не отпуская руки Дэнеллы. Пространство вокруг нас менялось. А когда тьма рассеялась окончательно, я обнаружила, что все мы трое стоим на яркой зеленой поляне, на которой возвышался шпилями в небо высокий и величественный замок из серой каменной кладки.
Этот замок был выполнен практически по той же технологии, что и наш, выделяясь лишь минимальными различиями в башенках и вензелях. Ну и, разумеется, окраской. Наш был черным… И если я достаточно хорошо знала мужа, я готова была поклясться, что это еще один его дом. Слишком уж чувствовался безупречный стиль в возведении данной конструкции. Его придирчивый, склонный к идеализации и тяге к безупречному вкус.
Владислав обреченно вздохнул за моей спиной. По всему его понурому виду становилось тут же ясно, что он не испытывал никакого желания возвращаться сюда снова, что в очередной раз подтверждало мою теорию о том, что это был его дом номер два.
Двери в замок оказались выполнены по той же технологии, что и наши, посему они отворились перед нами едва мы только возникли на пороге. Следом появился испуганный рыжеволосый и рыжебородый вампир-дворецкий, который тут же склонился перед нами.
— Добро пожаловать, Ваше Величество. Мы очень рады видеть Вас спустя почти что двадцать лет.
На Дэнеллу мужчина не обратил никакого внимания, зато ко мне проявил живой интерес, чуть ли не заставив свою челюсть встретиться с полом. — Ваше Величество, в смысле, королева, то есть, госпожа Милена, когда Вы успели сменить прическу? Я видел Вас всего двадцать минут назад. В любом случае, косички — смелый выбор. Мне нравится.
Мой муж нервно закатил глаза. — Прескотт, хватит нести чушь. Это моя жена — Лора. Позови Милену. Мы пришли с ней поговорить.
Названный Прескоттом дворецкий попробовал что-то возразить, но потом передумал и умчался вон по коридору, который оказался зеркальным отражением нашего, наверх по витой лестнице.
Я повернулась в сторону супруга. — Что это за прикол? Почему он назвал меня Миленой?
Владислав стиснул зубы и крепко сжал мою руку в своей. — Бабочка, ты только не злись…
Смерив его холодным взглядом, я с шумом выдохнула. — Мне это уже не нравится. Так начинаются все беседы о предательствах…
Сказать что-либо еще я просто не успела. По лестнице нам навстречу спускались трое. Девушка, одетая в алое бархатное платье, с каштановыми волосами, увенчанными золотой короной и уложенными в высокую прическу, лет семнадцати на вид, девушка чуть постарше с длинными иссиня-черными волосами и изумрудными глазами в золотом и дворецкий Прескотт.
Королева этого мира, Милена, подняла на нас взгляд, и челюсть, на сей раз моя, чуть не встретилась с полом. Я смотрела точно в зеркало. Эта девушка была как две капли воды похожа на меня. Я встречалась с явлением доппельгангеров в моей жизни уже дважды. Девушка с фото тысяча четыреста сорок второго года, Маргарита Ланшери, была моей точной копией. Моя покойная (стыдно о таком говорить, но ведь это была правда — что меня нисколько не печалил факт смерти этой испорченной психопатичной девицы) дочь, Анна Эронауэр, в девичестве Дракула, также была вылитой мной за исключением цвета глаз. И вот. Третья. Точная копия. Доппельгангер. Одна была оригиналом меня. Исходником, реинкарнацией которой я являлась на данный момент. Другая унаследовала внешнее сходство со мной, потому что была моей дочерью. Какое отношение ко мне имела Милена я пока не имела ни малейшего представления. Словно угадав ход моих мыслей, Владислав опечаленно выдохнул.
— Лора, познакомься с королевой этого мира, Миленой Марией Джейкобс-Дракула, урожденной Милиэль Шиаддхаль. Она — твоя родная сестра, и близнец, по совместительству. Она появилась на этот свет всего через пару минут после тебя. Я знаю об этом, потому что помогал Ларе Шиаддхаль, вашей родной матери, подарить вас обеих этому миру, принимая роды.
— Чего? — Я обернулась, окинув полыхающим взглядом ярости супруга. — Джейкобс-Дракула? У тебя совесть вообще есть, двоеженец чертов? Я, значит, страдаю и умираю из-за тебя. Я душу тебе вручаю. А ты что? Я уже не буду любовниц упоминать. Девочек на одну ночь. Но какого Дьявола, ты мне ответь. Ты состоял в связи с моей матерью, как утверждает Тефенсен. Ты ставил раком нашу дочь в нашей же ванной. Теперь ты еще и, оказывается, женат на моей сестре. Ты на всех девушек худо-бедно похожих на меня кидаешься?
Дэнелла уже собиралась что-то сказать, но тут брюнетка в золотом платье проворно слетела с лестницы и кинулась на шею моему мужу с горловым криком. — ПАПКА ВЕРНУЛСЯ!!!
Приложив палец к виску, я отвернулась к Дэнелле, тяжело выдыхая. — Я сейчас точно здесь все и всех разнесу. Зря я его не убила, пока метка черной была.
— Я тебе предлагала тысячу раз, а ты отказывалась. — Неумолимо пожала плечами Тефенсен. — Живи теперь с подлым, двуличным, но красивым. Отвергла мальчишку Аарона, сбежала. А он до сих пор тебя забыть не может. Вот так-то. Уже двух хороших мужчин, юного Виллипета и Джорджа Ласлоу, послала к чертям собачьим ради лицемерного воронья. Огребай теперь и не жалуйся. Хочешь рокового мужика, терпи с ним вместе тысячу баб, будучи тысяча первой. И Аарон, и Джордж неиспорченными были. Ты была их первой и единственной. А что ты ждешь от того, кто получает удовольствие, стегая девку, как сидорову козу? Он хочет иметь все. Да побольше.
Мои препирания с Дэнеллой прервала юная дочь Владислава и Милены, которая тепло обняла меня, назвав тетей. Девушка представила себя, как Фрейю Дракула, и я невольно обняла ее в ответ. Ни один ребенок не виноват в грехе своих родителей. Регину этого мира, как я поняла по ее взгляду и осанке, мне винить было не в чем.
Все это время Милена стояла неподвижно, нервно сжимая руку Прескотта в своей. Я даже мысленно улыбнулась. Отношения между королевой и дворецким, второй так называемой семьи моего гиблого изменника, мне напоминали наши с Робертом. У себя дома я, действительно, могла положиться только на дворецкого. Да на Амбердо Андерсена. Остальные были лгунами и предателями.
Наконец, Милена подала голос, заставив меня снова вздрогнуть. Я точно слышала себя со стороны.
— Не волнуйся ты так, сестренка. Он остался тебе верен, по крайней мере в отношении меня. Меня он отыскал первой и провернул игру-репетицию, перед тем, как начать с тобой. Из двух близнецов не я оказалась Маргаритой Ланшери. Дух могущественной ведьмы пятнадцатого столетия взял сосуд первенца, хотя внешне мы абсолютно идентичны и ей, и друг другу. Но мне повезло меньше. Отыскав меня, он решил жениться. Мы с ним обосновали наш мир, став его королем и королевой, завели семью. Но жили мы всего лишь год вместе, пока он перебежками спасался от охотников. И пока нагло убеждал меня в том, что именно я — Маргарита, его судьба и вечность, а ведь все это время дух ее обитал в теле бедняжки-студентки Кулинарного института. Ты, право, так убога. Я хотя бы более престижный, Юридический университет окончила. Но как только мой муж напал на твой след, его не осталось в моей жизни. Погнался за тобой, женился, и за все двадцать лет первый раз явился сюда, напрочь забыв на все это время обо мне, детях, нашем мире и обязанностях короля. Твоя реакция мне более чем понятна. Ты обо мне даже не знала, хотя я знала о тебе все. Я же была столь мелкой и незначительной для него, что он решил обо мне даже не говорить. Твои спутанные чувства мне понятны, сестра. А вот чем он думал, притаскивая сюда своего лютого врага и ту, на которую променял меня, это вопрос. Он меня вообще ни во что не ставит. Нам с Фрейей и остальными только лучше без него. Зачем он вообще возвращается. Это вопрос без ответа.
Смерив моего и своего мужа яростным взглядом, она окатила волной презрения и Дэнеллу, и меня. Тем временем, я выдыхала. Все-таки, наверное, зря я сорвалась на мужа, если с момента, как я прибыла, он ни разу даже не навещал свою вторую семью… Значит, я была ему дороже этой Милены. Сейчас я посмотрела на него даже с некой теплотой, ибо подобное не могло не радовать.
— Милли. Прекращай визги. Не любовь всей жизни эльфийских принцесс-двойняшек привел одну из них ко второй, а я. Так что, будь добра, налей нам чаю, пока твои клыки еще держатся в челюсти.
— Тебе права голоса вообще не давали. — Озлобленно прошипела Милена, оскалившись и воззрившись на нас яростным взглядом своих багровых глаз. — Ты не заслуживаешь жить после всего, что делала с моим мужем. Быть может, мы с ним и не вместе, и любит он моего доппельгангера, но это не значит, что я его забыла или разлюбила. Поэтому, гори в аду, сука драконья. И проваливай. С сестрой и мужем я разберусь сама.
— Ах ты ж дрянь. — Дэна рванулась к Милене, выпуская в ее сторону знак 'Игнификато', который, на удивление, словно столкнувшись с невидимым барьером, тут же погас.
— Твоя магия не причинит вреда создательнице мира, в котором ты находишься. — Презрительно скривила губы Милена. И допустила оплошность. Потому что, в мгновение ока, оказавшись с ней рядом, Тефенсен схватила ее за горло и подняла вверх над собой.
— Значит, будем действовать по старинке. — Осклабилась в ответ девушка-дракон. — Окажешь немного радушного приветствия для меня и Лоры, или мне включать фантазию и думать, как причинить боль вашему с сестрой возлюбленному? Лора знает, что воображение у меня весьма насыщенно-психопатическое, и ради него я могу провернуть такие пытки на его шкуре, которых еще в мире не придумали. Вы — сестрички Шиаддхаль, им одержимы до умопомрачения. Вас заставить что-то сделать, достаточно мне имя его произнести. Ну что? Так и будешь вести себя, как сука, и тогда я приступаю к обещанному?
Как-то резко побледнели больше обычного и Прескотт, и Фрейя, и Милена, и тот, на кого был направлен по адресу план расправы, и даже я. Я медленно закрыла мужа собой. Дэнелла, обернувшись, только фыркнула. — Дуры. Иногда мне стыдно за себя, что принадлежу к сопливому розовобантиковому бабскому миру.
Получив пощечину от Милены, Тефенсен приложила руку к щеке, от неожиданности выпустив девушку. Я, Прескотт и Фрейя широко раскрыли рты, ожидая кровавую баню. Никто до сих пор не осмеливался бить Дэну по лицу. Поняв, что она натворила, и что в воздухе повис запах угрозы, готовый вот-вот вылиться в кровопролитную бойню, Милена затравленно оглянулась на нашу разношерстную компанию.
— Лора. Владислав. Добро пожаловать. Прескотт, накрой дорогим гостям в столовой. У нас чаепитие. Кровь для меня и короля. Сестре, я отсюда чую, что она человек, чего-нибудь из сладкого. Госпоже Тефенсен объедки недоеденного последними моими гостями.
Придав себе отрешенный и деловой вид, Милена кивком головы указала нам подниматься по лестнице со словами. — Нас ждет очень долгий разговор…
Фрейя, откланявшись, пожелала нам приятного аппетита и удалилась к себе. Прескотт, окончив возиться со столовыми приборами и пищей, ретировался чуть позже дочери моего мужа.
За столом в столовой на пятом этаже мы собрались четверо. Королева этого мира уселась во главе стола на кожаное кресло ручной работы с витиеватыми подлокотниками, указав нам на широкий и белоснежный диван.
Мы с Владиславом уселись, откинувшись на спинку дивана, а Тефенсен отказалась садиться и встала за нашими спинами, один раз для проформы садистски схватив моего мужа за волосы и, с полминуты вцепившись в конский хвост, забранный заколкой-невидимкой, все же отпустила, демонически усмехаясь. — Спинку ровнее, королек. Не сутулься. Твои сестрички-близняшки смотрят на тебя обе такими взглядами мечтательно-вожделенными сейчас, пока ты втайне думаешь о том, что на троих, пожалуй, было бы весело. Пока обе целуют тебе ножки. Не расслабляйся тут у меня, скот. Твой кошмар все еще здесь. Убью-ю-ю.
Последнее слово Тефенсен пропела почти что елейным голоском. Но улыбалась она лишь до тех пор, пока я не огрела ее по блудной руке своей с размаху. Стиснув зубы, девушка-дракон отвесила мне невидимый для Милены подзатыльник.
Королева этого мира разлила по бокалам вино и кровь и обворожительно улыбнулась нам.
— Дорогой муж. Дорогая сестра. К тебе, как и ко мне должна постепенно возвращаться память предков, которая расскажет о минувших событиях… Но раз уж этого не произошло пока, и я полагаю лишь потому, что участнице пророчества о воцарении Ночи, по мнению Хранителей Баланса Измерений, не положено знать правду о своем прошлом, ибо это невыгодно для них по одной из известных только им причин… Тогда слушай то, что у меня есть тебе рассказать. Так как я — не Маргарита Ланшери, меня ограничение высших не коснулось, и ко мне вернулась память предков, сложив всю историю в единую мозаику. Наши родители, Лара, были мучениками, которых во всей сети миров волшебных причислили к лику святых…

***

Давным-давно, на границе мира мертвых и живых обосновалось место, которое и люди, и эльфы называли Благодатной Долиной, ибо был это счастливый, цветущий край, край умиротворения и пик света, в земли которого никогда не являла свой суровый и морозный лик зима.
С давних и незапамятных времен в краях Благодатной Долины поселились королевские династии эльфов — детей природы, что правили народами тех земель по правде и справедливости, а те, в ответ, платили им благодарностью. Красота каждой новой королевы превосходила и затмевала собой красоту предыдущей.
С начала тысяча трехсотых годов в Благодатной Долине воцарилась королевская династия эльфов по фамилии Шиаддхаль. Женщин неземной красоты, невероятно сильных, властных и волевых. Отличительной чертой рода было то, что каждая из этой королевской династии имела невероятного цвета изумрудные глаза — цвета живой и трепещущей энергии природы. Девы Шиаддхаль были так прекрасны собой, что все мужчины теряли головы и мечтали хотя бы раз коснуться этих воздушных, ослепительных и хрупких красавиц. Но были у этих волшебных созданий и враги. Злобные твари ночи. Не-мертвые. Живые мертвецы. Вампиры.
Кровь эльфов издревле влекла кровожадных ночных существ. И если человеческая кровь их насыщала и давала им жизнь, эльфийская же была для них божественной неземной амброзией. Также она вскрывала все пороки проклятых душ. Множество эльфиек, даже из рода Шиаддхаль, благодаря невероятному вкусу своей крови, становились жертвами вампиров и погибали. Еще больше девушек королевской династии были изнасилованы и только потом обескровлены, ибо душ у живых мертвецов никогда не было. Они желали брать то, что хотели. Любой ценой. Дабы защитить и обезопасить юных дев, их родители окружали их гвардией телохранителей, одновременно с этим строя Цитадели. Имея договор с магами и колдунами тех земель, эльфы заключили с ними сделку. В обмен на неограниченное использование магии в королевских землях детей природы, колдуны связывали энергетику жизни каждой новой королевы с Цитаделью, возведенной в ее честь. Таким образом, если юная королева погибала от рук вампира или по какой-то другой причине, не имевшей отношение к старости, а ее приносили в Цитадель, девушка возвращалась к жизни, а башня теряла заряд своих воскрешающих свойств. Воскресить королеву ее собственная Цитадель могла лишь единожды. Да и то не окончательно. Зависнув на грани между жизнью и смертью, дева теряла цвет своих волос и становилась совсем седой до самого своего конца.
В тысяча триста тринадцатом году первая королева из рода Шиаддхаль по имени Алана создала совет семерых, в который вошли ее самые близкие соратницы, которые признали Шиаддхаль абсолютной монархией для эльфийского народа. Связавшись с тайным Орденом Хранителей Баланса Измерений и заручившись его поддержкой, от Хранителей Архивов совет получил древнюю Книгу Судеб. Книга эта обладала тайной силой. Она сама собой писала историю древнего рода эльфов и владела способностью признать королевскую кровь Шиаддхаль в тех, кто бежал от судьбы, престола и предназначения, или же в незаконнорожденных дочерях рода сего. Спустя шесть с половиной веков к власти пришла королева по имени Изида Шиаддхаль. От времени повествования отступая в прошлое, произошло это порядка шестидесяти лет назад.
Уже к времени начала правления Изиды династия получила право управления Благодатной Долиной за счет мудрости королев, их справедливости и доброты. Обладая такой движущей силой, как сострадание и сочувствие своим подданным, королевы Шиаддхаль настолько зарекомендовали себя с хорошей стороны, что ни у одного из жителей Благодатной Долины даже мысли не возникало о свержении власти династии или допущении войны. Долина процветала и благоухала, как в четырнадцатом веке, при королеве Алане, так и уже в двадцатом, при пожилой к этому времени, но не потерявшей стати, высокой, седовласой и зеленоглазой Изиде, которая проявила себя в качестве самой мудрой из рода Шиаддхаль. При ней совет семерых возглавляла вечно молодая, высокая и темноволосая эльфийка по имени Айнид Глайн, которой исполнилось уже порядка семисот лет. Она была единственной из всех эльфов, кто застал правление Аланы. Остальные же были смертны и жили не дольше обычных людей. Около восьмидесяти-девяноста лет…
Не лишним будет упомянуть, что Айнид, владея бессмертием и вечной молодостью, состоя в совете еще при королеве Алане, правда, не в качестве возглавляющей его, была столь своенравной, что чтобы заставить ее прислушиваться к чужому слову, необходимо было принудить Вселенную вращаться против своей оси. И уже о многом говорило то, что Изиду она слушалась всегда и во всем, потому что мудрая Шиаддхаль имела безусловный авторитет и заслужила непоколебимое доверие не только всех народов земель Благодатной Долины, но и самой Айнид… Помимо этого, в совете не менее важную роль играла Беатрисса Мерильдо, паж, избранный Книгой Судеб. Все дело в том, что своенравный реликт позволял себе слушаться и открываться далеко не каждому, делая выбор из совета семерых в пользу лишь одной эльфийки. В двадцатом веке эта честь выпала леди Мерильдо.
Возраст же сорока лет для королевы был критическим. В этот период жизни каждая эльфийка обязана передать трон дочери. Была в этом еще одна особенность. Какого бы мужчину ни выбрала королева эльфов этой династии, в роду все равно рождались одни только девочки. Своеобразное проклятие рода Шиаддхаль, восходившее корнями к глубокому прошлому, в котором, как говорилось в книгах, мать первой правительницы, Аланы, сотворила немыслимый грех, состоя в порочной связи с вампиром после рождения дочери. За это и она, и все ее потомки понесли на своих плечах тяжкий крест невозможности дать жизнь мужскому поколению.
Изида, которой уже исполнилось сорок два, растила свою единственную надежду на светлое будущее Благодатной Долины — восемнадцатилетнюю дочь Лару. Оставалось всего полгода до того момента, как юная Лара Шиаддхаль должна была унаследовать престол от матери, разделив жизнь с достойным и знатным претендентом на трон из цыганского племени. Так как в королевской династии из-за проклятия, понесенного родом, не рождалось сыновей, короля выбирали либо из эльфов, либо из знатных и достойных людей. И горе было той из Шиаддхаль, кто посмотрит в сторону обычного крестьянина. Такая связь, связь с простолюдином, могла окончиться смертной казнью и для принцессы, и для ее возлюбленного. Так и Лара Шиаддхаль, обреченная выходить замуж не по любви, стала против воли невестой бессмертного короля всех цыган, по имени Валерий-завоеватель.
Выполняя на этой земле святую миссию уничтожения того, кому он дал жизнь в тысяча четыреста двадцать втором году — князю Владиславу III Цепешу, отринувшему эту жизнь и заключившему сделку с Дьяволом в обмен на вечное влачение во тьме в качестве бездушного монстра и исчадия ада в тысяча четыреста шестьдесят втором, Валерий-завоеватель не мог умереть, пока не сотрет с лица земли чудовище, которому дал жизнь. Объединение с эльфами под их короной гарантировало Валерию-завоевателю их протекторат в священной войне против живых мертвецов, а эльфам — силы бессмертного короля цыган, позволявшие покончить с проклятыми детьми ночи, вампирами, раз и навсегда. Покуда священная миссия Валерия-завоевателя в войне против собственного же сына не была завершена, он был обречен жить и скитаться по земле долгую целую вечность, не обретая покоя. В этом было проклятие самого Валерия-завоевателя за тяжкий грех. Грех порождения того, кто стал сущим проклятием земель Благодатной Долины и мрачной тенью из пророчества о вечном воцарении Ночи для всех существующих миров…

@темы: Трансильвания: Воцарение Ночи 2016

13:53 

Глава 19 - Новая Шиаддхаль

Ветром коснуться б румянца ланит, Уст целовать твоих пьяный фарфор, Море в груди моей буйной шумит, Волны уносят мой дух на Босфор.
ГЛАВА 19 — НОВАЯ ШИАДДХАЛЬ

Сердцем печальна и нравом кротка,
Духом войны бесконечной вольна,
Трон королевы получит сполна
И навека воцарится она.

Распахнутые на ночь окна хлопали ставнями. Занималась буря, раскачивая деревья и хлеща ветками по оконной раме. Мне не спалось этой ночью. Игнорируя от ветра трепетавшие простыни и сползавшее одеяло, я обнимала мужа, склонив голову ему на шею и вжимаясь в него всем телом, глубоко задумавшись.
Дэнелла утверждала, что у меня есть весь необходимый арсенал навыков, умений и знаний, чтобы одолеть Валерия-завоевателя. А я, честно говоря, с тех пор, как покинула замок Милены, несколько раз в этом усомнилась. Но вопрос о том, готова ли я к сражению, не значил ровным счетом ничего. Какая разница, что будет со мной, если моя до сих пор живая родная бабушка находится во власти узурпатора, казнившего мою мать и моего отца, травившего и гнавшего моего супруга, подорвав его психику окончательно, практически шесть веков?! За подобное ублюдок обязан был ответить смертью. А кто его убьет кроме меня? У кого еще хватит на это отваги?
— Останься, бабочка. Не ходи в Благодатную Долину. К черту корону. К черту эльфов. Они выбрали власть отца и вполне довольны этим. Не приближайся к нему. Он убил тебя дважды. И оба раза лишь затем, чтобы уничтожить меня. К черту и Изиду. Ты ее даже не знала. Я не хочу снова тебя потерять. Полугода не прошло, как ты вернулась. И уже опять хочешь вляпаться в авантюру, которая не гарантирует твоего выживания после встречи с ним. — Владислав не спал уже несколько минут, тревожно заглядывая мне в глаза своими, беспокойными и черными, как сама ночь.
— Я не могу иначе. Если моя бабушка, мой единственный родственник по крови, жива, я обязана вытащить ее оттуда. Мне не нужна корона эльфов. Но я вырву ее с клочьями волос с головы Валерия-завоевателя, если потребуется. Думаешь, он с ней хорошо обращался после того, как мать повесили? Судя по рассказу Милены, если ей было сорок два в год моего рождения, сейчас ей должно быть около восьмидесяти лет. Думаешь, со старушкой, некогда бывшей королевой, которую свергнул свой же народ, считаются? Думаешь, ее мнение кого-то волнует? Мне нет дела до войн, междоусобиц и корон. У меня уже есть одна диадема. Я — королева мира Дэнеллы Тефенсен и этой проекции. Я — королева всех вампиров. Брать на себя большую ответственность, просто преступление для все еще разбитой Дэной и несклеенной до сих пор моей души. Но… Все мои почти что семнадцать лет я воспитывалась в семье, которая меня, буквально, ненавидела. Отцу было плевать. А мать с радостью бы только перекрестилась, если бы со мной что-то случилось, и я пропала из ее жизни навсегда. Мои настоящие родители мертвы. Но у меня есть бабушка. Где-то там, далеко, под гнетом ненавистной ей власти, но она есть. Понимаешь, почему я должна?.. Я не в состоянии дать тебе стопроцентную гарантию своего выживания. Но я не могу иначе. Я тренировалась в рукопашной, на мечах и в магии больше года. Я сильнее, чем была, когда мы расставались. Я попытаюсь сразиться. И победить…
— Или же мы поступим иначе. — В темноте из-под верхней губы Владислава в хищном оскале показались клыки. — Я обращу тебя, и ты убьешь его вампирскими силами. Просто оторвешь ему его седую патлатую башку. Мой отец бессмертен, но пусть попытается прожить без головы.
Он коснулся пальцами моей шеи. В ответ прикосновению по каждой клеточке моего тела пронеслась дрожь.
— Нет. — Я отрицательно покачала головой. — Если стану вампиром, путь в Благодатную Долину мне заказан. Я как чувствовала, что пока не время для повторного обращения… Вампиры — заклятые враги эльфов. Сомневаюсь, что даже те, с кем я хочу пообщаться: Изида Шиаддхаль, Айнид Глайн и Беатрисса Мерильдо, захотят хотя бы послушать меня, если узнают, что мало того, что дочь Шиаддхаль, как и мать Аланы, совершила непростительный грех, влюбившись в вампира, так еще и сама вампир, с эльфийской кровью, бегущей по венам. Меня казнят с такой же скоростью, как мать. Мне нужно переманить совет семерых на свою сторону. Мне нужно завоевать доверие бабушки. А для этого я должна оставаться человеком. Пока что. Но ты видел, на что я способна в магии. Я не пропаду и не сдамся без боя.
— Почему я не могу сражаться с тобой бок о бок?
Я вжала его плечи в кровать, уткнувшись носом в волевой подбородок. — Я не пущу тебя туда, где он. Я тебя близко не подпущу к нему. Это слишком опасно. Он знает, как тебя убить. Он поставил целью всей своей жизни с тысяча четыреста шестьдесят второго года — стереть с лица Земли того, кому дал жизнь, и запереть его в аду. А я устала. Слишком устала тебя терять. Больше я не отдам тебя смерти. Ценою собственной жизни. У меня даже появился повод сказать Дэнелле Тефенсен 'спасибо' за все, что она сотворила с нами. Теперь я знаю, насколько велика цена счастья. Как дорого каждое мгновение, которое всегда имеет высокую вероятность стать последним. Каждый твой вздох для меня на вес золота. Ты можешь мне помочь. Но иначе. Дай мне свою ладонь.
Он послушно вытянул руку. Проведя указательным пальцем вдоль ладони мужа, я установила контакт с его энергией, посредством знака связи 'Нексус'. И уже через долю секунды нити теплого золотого сияния сначала от его руки, а постепенно, разрастаясь, уже и от всего его тела потянулись к моим ладоням и груди. Наощупь они оказались довольно теплыми, и, проникая под кожу, воздействовали успокаивающе и умиротворяюще. Через несколько минут я прервала контакт, деактивировав знак. Свечение погасло, и я вдохнула полной грудью, внезапно (о, чудо!) почувствовав себя хорошо.
— Так быстро? — Муж удивленно воззрился на меня.
— Я взяла немного твоих жизненных сил, чтобы они помогли мне в сражении. Убивать тебя в мои планы не входило.
— Ты просто не знаешь, с кем имеешь дело, Лора. Я — вампир. Я могу восполнить энергию каким-нибудь недалеким жителем местной деревни. А во время сражения тебе будет неоткуда ее почерпнуть. Твое желание оберегать меня любой ценой уже тысячу раз чуть не погубило тебя. И снова ставит под угрозу… — Владислав, раздраженно махнув рукой на меня, как на безнадежную, улегся в кровать, повернувшись ко мне спиной.
Опустившись с ним рядом, накрепко обвив рукой сильную обнаженную холодную грудь, я коснулась губами линии его позвоночника и прижалась к ней горевшей от температуры грудью.
— Не злись. — Тихо попросила я. — Я, действительно, хочу тебя оберегать, во что бы то ни стало. Ты бы понял меня, если бы я столько же раз умирала и почти что умирала на твоих глазах, сколько ты на моих…
Я прилегла рядом, и несколько мгновений спустя сон смежил мне, полной сил и, впервые за долгое время, идеально себя чувствовавшей, веки…

***

— И по каким параметрам, спрашивается, вообще найти Благодатную Долину? Ее же нет ни на одной карте ни одного из миров! — Я раздраженно откинула от себя карту еще одного измерения, потерпев очередное фиаско, и, закрыв глаза, изо всех сил выдохнула. Раздражение отнимало много сил. Взяв себя в руки, я дотянулась до еще одной, лежавшей на столе в комнате, где мы обычно принимали посетителей и покупателей земель Трансильвании.
— Зачем тебе карта? — В мгновение ока оказавшись рядом со мной на вампирской скорости, Владислав выдернул пергамент из моих рук, отшвырнув его на пол к предыдущим. — Открыть портал и прыгнуть, представив в уме, куда хочешь попасть, для этого карта не нужна. Ну же, Лора. Ты была самой могущественной ведьмой пятнадцатого столетия. Сейчас Дэнелла обучила тебя магии знаков. Может, хватит мыслить разумом человека, которому неподвластно сверхъестественное, м? Ко всему прочему, ты еще и Шиаддхаль. А Шиаддхаль всегда найдет путь в Благодатную Долину. Память крови сильна. Поэтому к Милене вернулись и воспоминания матери, и воспоминания всех живших когда-либо Шиаддхаль.
Он изогнул бровь дугой, иронически смерив меня смеющимся взглядом, что вызвало во мне больше раздражения, чем желания улыбнуться в ответ. Я подходила к точке кипения.
— Ну извини меня, в таком случае, любовь моя. Я — не Милена. И не надо равнять меня на нее, как сестру и как, что еще хуже, свою жену. Я бьюсь с этими картами уже восемь часов без продыху, как проклятая, а ты еще и смеешь говорить, что все зря, и я могу каким-то чудесным образом открыть портал, не прилагая никаких усилий, просто автоматически. Либо скажи что-нибудь стоящее, либо не каркай под руку. Не зря тебя Вороном называли. Накаркиваешь и беду, и ерунду только так.
Я наклонилась, подняла им вырванную из моих рук карту и снова уткнулась в нее, игнорируя мужа, будто его и не существует вовсе.
— Почему ты такая упертая сучка? Я сказал тебе закрыть глаза, подумать о месте, в которое хочешь попасть, поверив в свои силы. ВСЕ НА ЭТОМ! Это не высшая математика, бабочка. — Владислав снова вышиб одним резким ударом карту из моих ладоней. Уперев руки в бока, я посмотрела на него неадекватным полубешеным взглядом и сорвалась.
— Подумать о месте? В котором никогда в жизни не была? Действительно, что может быть проще? Как я могу подумать о месте, которое не видела НИКОГДА В ЖИЗНИ!!! Бесишь. Заткнись и не мешай мне изучать топографию.
— Кое-кто просто раздражен из-за восьми часов пустого коптения над бумажками. Закрой глаза. — Притянув меня за руку к себе, он вдруг внезапно поцеловал меня, а потом, резко развернув спиной к себе, сдавил рукой через платье мои подгрудные ребра, дыша морозным дыханием мне в шею и щеку. — А вот теперь, когда ты на автопилоте расслабилась, отвлеклась от бешенства, и исчезла необходимость тебя прививать от него, как дичь, закрой глаза и просто пожелай попасть в Благодатную Долину. Даже если высадимся не у замка Шиаддхаль, прогуляемся пешком. Портальные погрешности, в зависимости от опыта открывающей их ведьмы или ведьмака, или Хранителя Архивов, или Хранителя Баланса Измерений, которые, к слову сказать, нанимаются для работы из любого народа: людей, вампиров, эльфов, оборотней, гибридов и других, менее известных, созданий, могут кривиться от ста метров до пяти километров. А что касается самих Хранителей Баланса Измерений, твою мать, по моей наводке, поймали представители организации-эльфы. Старые ублюдки, верхушка офиса, выбирают для служения лучших из лучших…
Я закрыла глаза и попыталась сделать так, как он говорит. Сквозь полуприкрытые веки через пару мгновений сосредоточения и погружения я увидела голубоватое свечение и отчетливо громко произнесла: — Доставь нас в Благодатную Долину.
Яркий голубой свет стал невыносим, заставив зажмуриться изо всех сил. Ультразвуковой сигнал, который болезненно ударил по барабанным перепонкам нас обоих внезапно стих, и я почувствовала мокрую траву, щекотавшую мои колени через платье и рыхлую почву, в которой безнадежно увязли мои каблуки.
Открыв глаза, я взяла мужа за руку, заставив его расцепить свое полуобъятие. Мы с Владиславом стояли посреди огромного поля некошеной травы. В воздухе завис запах свежести недавно прошедшего дождя. Пахло мятой, восходом солнца и запахом клевера. Да, посмею вас удивить, он пахнет иначе, чем другие травы…
Солнце медленно поднималось вдоль линии горизонта, озаряя поле и нас своим приглушенным кроваво-алым светом. Притопнув каблуком от раздражения, я тут же поняла, что сделала это зря. Напрочно увязнув в земле, он издал глухой и протяжный грустный звук…
— Как я и говорила. Я — просто мастер приземления черт знает где. Мы стоим посреди романтического, озаренного утренним рассветом поля, и нет никакой гарантии в том, Благодатная это Долина или нет. А между прочим. — Указав указательным (мои извинения за тавтологию) пальцем на обувь, я изогнула бровь дугой, взбешенно глядя на супруга. — Они были от Гуччи… И ключевое слово здесь не 'Гуччи', а 'БЫЛИ'!
— Кому-то прошлой ночи показалось мало. Неудовлетворенность так и закипает. — С недоброй усмешкой констатировал Владислав. — Город эльфов и замок Изиды Шиаддхаль, по совместительству с логовом Валерия-завоевателя, находится следом за деревней, к которой ведет тропинка этого поля, которую ты бы, наверняка, заметила, если бы обратила внимание на что-нибудь еще, кроме своих туфлей, от которых у тебя шкаф ломится. Так что гарантия у тебя есть. В лице меня. Я знаю Благодатную Долину, как свои пять пальцев, столько часов проведя здесь, скрываясь от отца, помогая Ларе сбежать, благо, неограниченный запас времени позволил выучить каждый сантиметр этого места наизусть…
— Хорошо. Если мы на месте, дальше я иду одна. Если, как ты говоришь, замок принадлежит теперь Валерию-завоевателю, тебе к нему близко подходить нельзя. На этом пути наши расходятся. Ожидай меня где-нибудь поблизости. Пару дней. Если не появлюсь в назначенный срок, ступай домой. Значит, я погибла. Это не твоя война, а моя. Мои родители погибли по вине этого урода. Мне и что-то делать с этим…
— Не тебе решать за меня. — Он посмотрел мне в глаза омраченным взглядом. Взглядом самой тьмы. — Или идем вместе, или я открываю портал домой, зашвыриваю тебя туда и никуда не пускаю одну, привязав к кровати и сделав с тобой что-нибудь более изящное и интересное, нежели прогулки по мокрым полям. Ты же — идиотка-самоубийца, добровольно шагающая в лапы тирана, даже ничего не слышав о нем. Я — вся твоя база истории жизни отца. Никто не знает сильные и слабые стороны Валерия-завоевателя так, как их знаю я. Сорок лет я жил с ним под одной крышей. А бежал от него все остальное время до наших дней.
— Как хочешь. В таком случае, это не я иду на смерть, а ты… — Я приподняла подол шелкового золотистого платья, и мы зашагали через поле и деревню по направлению к городу. Он, придерживая меня под локоть, потому что каблуки дорогих туфлей всякий раз норовили скрыться под землей и переломить себя, переломав мне ноги, а я, опираясь на него, чтобы не упасть…

***

Так называемый город эльфов совершенно не поразил масштабом. Замок Шиаддхаль оказался виден с любой его точки, как Эйфелева башня в Париже, хоть с рыночной лавки, хоть с винодельни, а последняя там, к слову сказать, занимала не последнее место.
Замок был белым. Белоснежно-белым в стиле средневекового барокко. Он уходил высоко в небеса и был, как по мне, слишком вычурным. Привыкнув к минимализму своего черного небоскреба, теперь мне странно было видеть построение с невозможным количеством ажурных пилястр, башенок, виньеток, шпилей и зубцов. Являя собой настолько претенциозный внешний вид, замок также создавал для меня впечатление и обо всем эльфийском народе. Да. Определенно, в этом были все эльфы. Сложные, вычурные, живущие по своим правилам, ради которых смерть одной восемнадцатилетней девочки не является проблемой. От того они и старались вносить красоту в свои замки. Чтобы замаскировать внутреннее свое уродство. Притвориться, что они все из себя белые и пушистые, ломая шею своей же королеве петлей, отсекая голову ни в чем не повинному юноше. Я стояла на пороге истоков, где творилась история моего рода, и гадливость во мне боролась с религиозным восторгом ежеминутно. Мой замок и моя земля. Мое наследие, как дочери Шиаддхаль. Милена привыкла к тому, что у нее есть и не хотела большего. Я тоже думала, что не хочу, но отчего-то стоя здесь и сейчас, я понимала, что внутри меня шевелится та самая струнка, которая много раз подводила меня под монастырь. Например, когда я согласилась быть Хранителем Архивов. Что ни говори, а мне всегда хотелось чего-то большего, чем у меня уже было. Быть чем-то большим, нежели я являюсь.
Достигнув ворот, я властным тоном, не заставляющим усомниться в том, кто я на самом деле, обратилась к гвардейцу, охранявшему вход в замок.
— Я прибыла с визитом к Изиде Кармине Эстелле Флоре Шиаддхаль. — Благоразумно не упоминая свою прежнюю природу и то, кем является мой супруг, я представила его, как Владимира Дрейка, ибо его имя здесь было уж слишком на слуху.
— Ее Величество, госпожа Изида не принимает гостей. — Прогудел гвардеец скучным, монотонным, как и у всех охранников на свете голосом. — Она стара и слишком немощна, а кроме этого смертельно больна. Она не встает с кровати. Я могу доложить о вашем прибытии Его Величеству Валерию-завоевателю, если вы представитесь, и, если Его Величество согласится, он сам с вами побеседует.
Тут я потерпела фиаско, в первый раз погладив себя по плечу за то, что взяла мужа с собой. Коротко кивнув Владиславу, я предоставила ему возможность разобраться по-вампирски.
— Дорогой Эльвен. — Схватив в охапку эльфа и заставив при помощи гипноза смотреть ему в глаза через забрало неотрывно, мой муж со стальным нажимом в голосе произнес. — Будь любезен, окажи немного эльфийского радушия для внучки королевы и для меня, впустив нас. Ты не скажешь ни слова о нашем прибытии Валерию-завоевателю и забудешь, что мы здесь, как только мы войдем в замок.
— Конечно, проходите. В Благодатной Долине всегда рады внучке госпожи Изиды.
Эльвен посторонился, пропуская нас. Владислав со словами 'Вот и славно', уже собирался потрепать гвардейца по щеке, но, снова взглянув, на железное забрало его шлема, передумал.
Лязгнули металлические засовы ворот, и мы с мужем оказались на территории замка Шиаддхаль, ныне существовавшего в качестве убежища для животного по имени Валерий-завоеватель.
Как бы ни оказалось больно это видеть, но гвардеец оказался прав. Изида была смертельно больна и угасала с каждой минутой. Достигнув ее покоев, выполненных в неспокойных алых тонах, (похоже, что после смерти дочери для женщины весь мир окрасился багровыми оттенками крови), по пути внушив нас впустить еще десятку стражников, мы, наконец, стояли возле постели немощной бывшей королевы-матери. Живыми остались только зеленые глаза. Но они смотрели в пустоту ничего не выражающим взглядом, и, даже сев возле нее, я понимала, что пожилая женщина меня не видит. Почувствовав глубокую скорбь и сжав руку Изиды в своей, я опустила голову на грудь бабушке, даже в предсмертный час одетой парадно и празднично — в зеленый бархат. По всей видимости, женщина с бледным лицом, заостренными за счет впавших щек скулами, изъеденная болезнью и морщинами призывала смерть уже давно, потому что, открыв глаза и уставившись на меня внезапно осмысленным понимающим взглядом, она прошептала, поднося мою руку к своим губам.
— Мой цветочек. Доченька. Лара… Пришел мой черед, да? Ты вернулась за мной тридцать лет спустя, чтобы забрать? Знаешь, я всегда мечтала уйти именно так. Чтобы моя смерть приняла твое обличие. Тридцать лет и еще несколько, а сколько, я уже не помню, за давностью лет я перестала считать, я мечтаю увидеть тебя снова. Похоже, что Бог все же есть. Если он позволил старухе уйти, как я всегда того хотела.
Я нежно зажала в ладонях немощную, дрожавшую руку Изиды, и, не зная, что ответить, обернулась к мужу в поисках нужного слова. Он коротко ободряюще кивнул мне, крепко стиснув мое плечо рукой. Впервые за долгое время я почувствовала поддержку. Что я не одна на этом жестоком белом свете. У меня был муж, и, кажется, только что я обрела бабушку, пусть и смертельно больную. Это придало мне уверенности, и я тихо произнесла.
— Мне жаль Вас расстраивать, но я — не Ваша дочь. Я — Ваша внучка. Обе Ваши внучки выжили, как бы совет семерых во главе с королем ни пытался нас найти и уничтожить. Я — Лара Изида Кармина Эстелла Шиаддхаль, и я пришла расквитаться с Валерием-завоевателем.
— Боже мой… — Изида попыталась приподняться на кровати, но не смогла и хрипло раскашлялась. На белый шелк простыни упали капли крови карминного оттенка. — Ты выжила. Но, как? Втайне от Валерия-завоевателя все эти годы я искала тебя и твою сестру, чтобы удостовериться, что мои внучки в целости и сохранности, но мне так и не удалось найти тебя и Милиэль во всей сети волшебных миров. Как ты спаслась?
Я кивнула головой в сторону Владислава, взбив подушку Изиды посильнее и положив ей ее под голову, чтобы старой женщине было легче дышать. — У меня был хранитель моего покоя. Если бы не он, я бы не выжила.
Коротко кивнув, старая женщина тихо просипела. — Так значит, пророчество о воцарении Ночи — не миф. Вы вместе. Но ты не знакома с реликтом, где оно записано. Также в нем говорится, что дочь моей дочери и сын Валерия-завоевателя придут в Благодатную Долину, чтобы избавить нашу чудесную страну от власти узурпатора. Если бы это произошло, мне было бы уже не страшно умереть.
Изида изо всех сил, что еще оставались в ее немощном теле, сжала мою руку в своей. — Покончи с ним, внучка. Он убил мою дочь. Он держал меня здесь взаперти тридцать с лишним лет, угрожая смертью, если откажусь выполнять его приказы. Я ненавижу Валерия-завоевателя всеми силами души. Он отнял у меня все. Мою дочь и мою жизнь. Покончи с ним и займи мое место на троне королевы эльфов. Ты — новая Шиаддхаль. Книга Судеб тебя признает… Верни покой в…
Старая женщина не успела договорить, когда за нашими спинами послышался ледяной, исполненный презрения мужской голос.
— Посмотрим, Изида, как она убьет меня, если сама окажется мертва. — Еще не успев обернуться и посмотреть на занявшего место в дверях, я уже поняла, чей это был голос. Звучал он почти, как голос того, кого я любила больше жизни.
— Отец. Какой неприятный сюрприз. — Оскалившись, Владислав заслонил меня собой. Готова поспорить, глаза его сейчас стали багровыми с вертикальными зрачками.
Прикрыв за своей спиной дверь, седовласый, седобородый, высокий, морщинистый, шестидесятилетний на внешний вид мужчина в доспехах, с развевавшимся за спиной алым бархатным плащом пересек комнату и подошел к нам вплотную.
— Дорогой сын. Леди Маргарита. — Валерий-завоеватель усмехнулся сквозь плотно стиснутые зубы. — Добро пожаловать.
— Валерий. — Прошипела я, обернувшись к узурпатору и встретившись с его черными, как ночь глазами, полыхая в отражении его зрачков своими изумрудными, словно адским огнем самой преисподней…

***

— А знаешь, я наслышан о твоих деяниях, великий и ужасный граф Владислав Дракула. — Валерий-завоеватель практически выплюнул эти слова в лицо моему мужу. — Самоутверждаешься за счет чужих страданий, человеческой боли, прекрасно понимая, кто ты есть на самом деле. Маленький, жалкий щенок, который всего боится. Который в детстве всегда прятался за юбкой Алианны, когда я предлагал ему воспитать в нем мужчину, сражаясь хотя бы на деревянных мечах со мной. Никакая сила не дается без мучений, и, иногда даже, тумаков. Это необходимо, чтобы стать кем-то. Боль делает тебя тем, кто ты есть, и только она. Времена идут, а ничего не меняется. Теперь Маргарита в ее новой реинкарнации — юбка, за которой ты прячешься. Посмотри на себя, во что ты превратился. Безжалостный вампир, пивший кровь на брудершафт с самим Сатаной. А уже половину его жалкого бытия, сбежав из тюрьмы для монстров, его потаскушка отмаливает его жизнь у девчонки-дракона. Таким ты должен был стать? Таким я учил тебя быть? Ты — один большой ходячий комплекс. Проповедуешь бездушность, а как тобой баба вертит, лишь позволяя тебе верить в то, что ты — ее Господин! На деле же это Маргарита Ланшери превратила жалкого щенка еще и в послушного щенка, возносящего дары к алтарю колдовской вагины. Надеюсь, тебе понравится поглядеть, как я заберу жизнь у Лоры Уилсон, или, точнее будет сказать, Лары Изиды Кармины Эстеллы Шиаддхаль-Дракула в веке двадцать первом. Как в веке в девятнадцатом я сообщил родителям Анииты Саливан, что их дочь носит в своем чреве отродье тьмы, и Таня Лианна Саливан сама вонзила нож в ее сердце. Как я отдал приказ, и твою Маргариту Ланшери в пятнадцатом веке сожгли на костре, как еретницу и грешницу. Каково это, сын, снова потерять ее, только заполучив? И снова от руки своего ненавистного папочки, потому что, ей-богу, я не позволю тебе издохнуть, щенок, пока ты не испытаешь всю возможную и невозможную в мире боль, потеряв все, что любишь. Свою цыганку. Тебе ведь только до нее дело и есть. А когда ты снова останешься один, ожидать несколько столетий, пока Дьявол вновь окажет любезность возродить ее в новом теле, и проклинать всех живущих, я буду рядом, чтобы напомнить тебе, ЧТО ты потерял. Тогда и только тогда ты ответишь за смерть Алианны, которую убил своим союзом с безродной грязной цыганкой-потаскухой, меченной меткой розы и змея самим Дьяволом, за приверженность к темным материям. По правде говоря, оно и к лучшему. Все равно стать королевой эльфов ей не светит, состоя в ежедневной связи с вампиром, кормя его своей кровью. До перерождений она была во тьме. Даже сейчас используя нейтральную магию — магию знаков, она никуда не сбежала от своей тьмы. А чтобы быть королевой эльфов нужно, буквально, быть очищенной от всех грехов. Дэнелла Тефенсен готовила ее к этому, но она провалилась с треском. А ведь девушка-дракон учила ее не ради должности Хранителя Архивов или же Хранителя Баланса Измерений, а ради того, чтобы занять свое место среди Шиаддхаль. Но беспокоиться ей не придется о трудностях превращения в королеву. Лора Аделла Уилсон доживает последние минуты своего никчемного, повернутого на ее властелине тьмы, существования.
Мы с мужем даже не успели ничего предпринять, когда Изида из последних сил выкрикнула одно емкое: 'Бегите!'
Двери комнаты распахнулись, и в нее ворвались двое брюнетов, похожих как две капли воды друг на друга, облаченных в черное.
Как оказалось, это были колдуны. Алдус и Аннель. Как-то так их звали, если я не запамятовала по той простой причине, что в тот момент мне было не до них. Эти маги, как и мы с Тефенсен, использовали магию знаков. И служили они своему королю верой и правдой.
— Круциато! — Воскликнул первый, и второй тут же присоединился к нему, подхватив магию знака, направив ее на Владислава. Я попыталась рвануться к мужу на помощь, уже наблюдая собственными глазами, как его извивает на полу напущенная колдовством боль, но в тот же момент почувствовала холодное острое лезвие, касавшееся моей шеи.
— Держите голову щенку. Не позволяйте ему отворачиваться. Я хочу, чтобы он видел это своими глазами.
Поцеловав меня в шею, грубо облапав мою грудь и проскользнув своими лапищами по моим бедрам и между ними, Валерий-завоеватель выдохнул мне в шею. — Окажись мы в других обстоятельствах, я лично бы проверил, что моему сыну так в тебе нравится. По глазам вижу, что заядлая дрянь и шалава еще та. Но, увы, не очень-то хочется распаковывать тебя из платья при Изиде. Хотя. Показать эту сцену сыну было бы просто феерически. Увы. У нас слишком мало времени на забавы. У меня есть еще дела. Я же король, сама понимаешь. Так что, прощайся с любовью всей своей жизни, Рита. Надеюсь, видимся в последний раз.
Яростно взвизгнув, я попыталась отстраниться от пожилого узурпатора, но с другой стороны от него мою шею подстерегало лишь лезвие меча. Тем временем маги обездвижили моего мужа знаком 'Стацио'. Стоя на коленях со слезами на глазах, он даже не мог отвернуться. Одними губами я прошептала три коротких и простых слова: 'Я люблю тебя'. Он не мог кивнуть. Только моргнул в качестве понимания.
— Думаю, мой сын уже оценил всю иронию предательства твоей матери, и сейчас он в своем личном аду. Ведь это по его вине Лара Далайна Авира Рания Шиаддхаль наблюдала за смертью своего возлюбленного Крегина. Как же, должно быть, кармически сейчас оказаться на месте той, которую безжалостно отправил на смерть. Судьба смеется над тобой, щенок. Прощай, ведьма.
Лезвие меча Валерия-завоевателя прошлось по моей шее острой стороной. Помню только, как все потемнело, образы слились в неясные блики, звуки речи — в назойливый шум. Вскоре исчез и он. Вес тела стал непомерно велик, и я осела на пол, держась за фонтанировавшее кровью горло. А затем пришла абсолютная тьма…

***

Секунды, минуты, часы и годы, столетия и тысячелетия. Я не знаю, сколько времени прошло прежде, чем я открыла глаза, лежа на алом бархате и внезапно почувствовав себя живой. Оглядев то, что меня окружало, я не узнала интерьер. Как белый день было ясно лишь одно. Я не дома. Сев на кровати, я осмотрела себя с головы до ног. На мне было фиолетовое платье, полупрозрачное, как дымка, подпоясанное малиновым поясом. На ногах красовались серебряные босоножки, а стоило только тряхнуть головой от передернувшего тело озноба, на мою щеку в поле моего зрения упала седая прядь. Судорожно схватившись за волосы и поднеся их к глазам, тщетно рассчитывая на то, что седая прядь всего лишь одна, я к своему ужасу осознала, что вся голова моя цвета стали, цвета серебра. Вскоре, по правде говоря, это стало наименьшей из моих проблем, когда память постепенно вернулась ко мне, и я вспомнила о том, что со мной произошло. Валерий-завоеватель перерезал мне горло. Его цепные колдуны обездвижили магией знаков моего мужа, и одному Богу известно, что с ним сейчас. Пережив душный приступ панической атаки, я вскочила с кровати. Сейчас меня мало волновало, как я выжила и почему поседела. Я должна была узнать, что случилось с Владиславом. Не зная планировки замка Изиды Шиаддхаль, на скорости я вылетела из пустых покоев, в которых меня заботливо уложили на диван из красного бархата, и рванула по коридору вперед, куда глаза глядят. В одном из темных закоулков замка королевской династии эльфов, кто-то вдруг резко напал на меня. Пытаясь отбиваться и бешено молотя кулаками нападавшего, я оказалась вжата им в стену. Все еще по инерции продолжая сопротивление, я внезапно услышала голос, ласково прошептавший мне на ухо. — Я, конечно, не только наслышан, но и не раз был свидетелем бурных проявлений твоего темперамента, бабочка, но прекрати меня молотить. Мне щекотно.
В довершение Владислав коснулся губами моей шеи и, на минуту облегченно вздохнув от мысли, что все в порядке, и мой муж в целости и сохранности, я крепко обняла любимого, прижавшись к его груди и вдыхая богатый запах ванили, тления и сандала. Затем, крепко сжав его руку в своей, я медленно с ним под руку пересекла коридор по направлению к спальне Изиды.
— Что случилось после того, что я помню? Как ты вернул меня к жизни?
— Не так-то и легко, мотылек. Сначала я поборол знак обездвиживания, свернув шеи ведьмакам. Затем мой отец, увидев, что запахло паленым, позорно бежал из замка. Пусть знает, что я позволил ему уйти вчера утром, только потому что мне было не до него. Но я этого просто так не оставлю. Я оторву ему голову своими же руками… Затем пришло отчаяние. Я полчаса сидел на полу, взяв твои ледяные, окровавленные руки в свои, не зная, что мне делать. Душу вытащить из ада не так и сложно. Кире удалось спасти таким образом меня. Ты же ушла наверх, а, значит, и навсегда. Не было надежды. А потом твоя бабуля преподнесла единственное верное решение. Цитадель Изиды была разрушена, а, как оказалось позже, движимая идеей обессмертить свою так рано ушедшую навсегда дочь, она отдала приказ достроить Цитадель Чайки. Башню Лары. Втайне от короля, колдун, с которым Изида дружила уже много лет, пропитал стены постройки животворящей магией, способной вернуть девушку из рода Шиаддхаль к жизни. Затем много лет Цитадель не использовалась. Лара была повешена, и прах ее истлел уже давным-давно. Но одно было нерушимо. Башня могла воскресить только девушку, кровью принадлежавшую к древнему роду Шиаддхаль, и, обязательно, носившую имя Чайки, так как любая башня именная, и, вкладывая свою магию, колдун оговаривает какую именно королеву Цитадель должна вернуть к жизни. Мы не были уверены. Да и как можно быть уверенным в подобном вообще?.. Но ты подходила под необходимые параметры. Я втащил тебя через час после смерти в башню и молился всем Богам. Потом вокруг нас с тобой творилась еще около часа магическая, сияющая розовыми и голубыми огнями абракадабра, о которой ты даже вряд ли вспомнишь. А когда свет погас, исчезло твое золотистое окровавленное платье, сменившись нарядом, который на тебе сейчас, исчезли раны с запекшейся кровью на шее, а твои волосы из черных стали седыми. Когда это произошло, в теплой и переливавшейся звуками мелодичной музыки, когда я вносил тебя в нее, башне стало невозможно холодно и тихо. Как легенда и гласила. Цитадель исчерпывает заряд своих магических свойств, возвращая королеву к жизни, а Шиаддхаль, зависнув на грани мира живых и мира мертвых, навсегда теряет естественный цвет волос, становясь седой.
— Бо-же мой. — Я накрутила прядь серебристых волос себе на палец. — Что ты теперь делать со мной, старушкой, будешь? Никто не знает и не проверял, что там вслед за сединой. А вдруг завтра у меня начнут выпадать зубы, запрогрессирует склероз, и я начну распадаться на куски?
Я уже коснулась рукой ручки двери покоев бабушки, когда Владислав зажал мое лицо между своих ладоней. — В таком случае, я куплю тебе крем от морщин, бабочка. Не забывай о том, что это я вообще-то старше тебя на пять столетий, а никак не наоборот.
Деланно обидевшись на ремарку о креме, я ткнула его в бок, и, переругиваясь и потихоньку хохоча, мы закрыли за собой массивную дверь в покои королевы Изиды, с которых и началась вся череда событий, по прошествии которых мне понадобилось воскрешение из мертвых…

***

В зале, в котором собирался на совещание совет семерых, столы стояли полукругом. Сидя в самом центре, рука об руку с Изидой Шиаддхаль, необычайно изможденной болезнью, бледной, но покинувшей свою постель и свои покои ради того, чтобы представить меня совету и добиться моей коронации, я чувствовала себя неуютно под пристальным, больше отрицательным, нежели одобряющим взором шести пар глаз во главе с облаченной в алый бархат темноволосой Айнид Глайн с фиалкового цвета глазами. Окинув взглядом свое окружение и объективно оценив, что с одной стороны от меня сидит экс-королева эльфов, а с другой — злейший враг всего эльфийского народа, король вампиров, и оба ходатайствуют за мою кандидатуру в качестве будущей правительницы Благодатной Долины, я поняла, что сама не торопилась бы себе доверять на месте Айнид и членов совета, для которых правила были непреложны, а единственный повод, по которому эльфийки все-таки явились на собрание, заключался в том, что король эльфов позорно бежал, и на этом основании Изида Шиаддхаль являлась единственной живой правительницей Благодатной Долины. Правительницей при смерти…
Естественно, это ни на йоту не прибавило во мне уверенности в своих силах, чтобы доказать логичность и непреложность своей кандидатуры. Я нервно откинула седую прядь с влажного лба. Заседание совета семерых началось в течение пяти минут.
Айнид Глайн поднялась со своего места и дежурным тоном монотонно произнесла речь, словно проговаривая ее ранее уже несколько десятков тысяч раз.
— Из-за нарушения кодекса наших непреложных правил Лара Далайна Авира Рания Шиаддхаль навлекла позор на свою семью, очернив свою фамилию и всех королев ее рода, связав жизнь с 'презренным', родив от него детей, одновременно с этим совершая другой, более серьезный по степени тяжести грех. Грех взаимодействия с вампиром… — Статная эльфийка кашлянула на последней фразе, и я смерила ее почти что презрительным взглядом. Долго же она подбирала, какое слово использовать, говоря о подобном. Откашлявшись, Айнид продолжила. — За все ее грехи Лара Далайна Авира Рания Шиаддхаль ответила своей смертью. На престоле воцарился король эльфов и всех цыган — Валерий-завоеватель, а мать предательницы своего рода была свергнута и лишена власти. Мы претерпеваем некие трудности после того, как наш король пропал, и, если бы не такое бедственное для всего эльфийского народа положение, в котором мы готовы на отчаянные меры, лишь бы в ближайшее время найти того, кто под эльфийской короной возглавит и поведет наших людей, мы бы и секунды времени не потратили на признание принадлежности к роду Шиаддхаль, пусть это и окажется правдой, но плоть от плоти 'презренного' Крегина, которая, к тому же, около двадцати лет в волшебной сети миров делит свою жизнь и судьбу с вампиром и поит его своей кровью, о чем нам сообщил король до своего исчезновения, выведав это у своих источников.
Стереотипы правили этими людьми год от года. Я еле сдержалась, чтобы не закатить глаза. Изида, что вступилась за дочь, плохая королева, которую необходимо было свергнуть. Мы с Владиславом, безоговорочно, дикие твари, вообще не заслужившие права голоса за свое ужасное поведение. И, разумеется, моя мать согрешила, влюбившись. Упасть и не встать, до чего же мы ужасны. А отрубать голову ни в чем не повинному парню и ломать шею ни в чем не повинной девушке, если это совпадает с буквой закона, это святое. То, что делает эльфов такими особенными. Настолько, что подлое и трусливое бегство по факту убийства беззащитной человеческой девушки, позволяет королю Благодатной Долины, Валерию-завоевателю, от лица Айнид Глайн значиться, как 'пропал', а не 'трусливо побежал, сверкая пятками'. Стереотипы, стереотипы… Я воздержалась от комментариев, чтобы случайно не превратить собрание в балаган на совершенно резонные замечания о том, что есть 'добро', а что — 'зло'.
Глядя на то, как упоминание о матери и ее смерти, заставило бабушку содрогнуться всем телом, я лишь крепко зажала руку Изиды в ладони.
— Обо всем этом повествует Книга Судеб. — Неслышно в зал собрания вошла высокая блондинка в крикливом желтом, держа в руках огромный, ветхий, полуистлевший, покрытый пылью, темно-коричневый, кожаный фолиант и полусогнув спину от его тяжести. Беатрисса Мерильдо. Паж Книги Судеб. Догадаться было несложно. Водрузив книгу на стол, леди Мерильдо заняла свое седьмое, пустующее место, а Айнид положила правую руку на обложку тома.
— К сожалению, не в нашей власти препятствовать воцарению новой Шиаддхаль, какие бы грехи ни притаились за ее спиной. Как я уже говорила, у нас отчаянные времена, и нам нужен новый, молодой и могущественный, сильный лидер. — Продолжила старейшина. — Но есть ограничение. Лара Изида Кармина Эстелла Шиаддхаль имеет право претендовать на трон королевы эльфов только в том случае, если Книга Судеб признает, что в ней течет кровь Шиаддхаль, и, если найдется три свидетеля, что она не лжет, обманом пытаясь заполучить корону и управление землями Благодатной Долины.
В этот раз я уже не удержалась, чтобы не фыркнуть. Обманом заполучить корону? Любой здравомыслящей женщине, конечно, заняться больше нечем, как повесить на себя управление целым миром. Мой муж был прав. Эти эльфы были чересчур пафосны, в чем-то даже смешны.
— Подтверждаю, что девушка, которая сидит рядом со мной является моей внучкой по крови. — Изида на несколько мгновений приподнялась со своего места и мужественно выстояла положенные сорок секунд, затем, совершенно обессиленная, почти что упала на свой стул.
— Подтверждаю. — Не вставая, подал голос мой муж. — Вчера Цитадель Чайки вернула мою жену к жизни после того, как ваш король перерезал ей глотку и бежал со скоростью ветра, чтобы не отвечать за деяния рук своих. Воскрешение было возможно в одном единственном случае. Только если попавшая в башню является кровью от крови и плотью от плоти Шиаддхаль. В противном случае, мертвая осталась бы мертвой. Лора — дочь Лары Далайны Авиры Рании Шиаддхаль. Магию невозможно ни обойти, ни обмануть. Вдобавок к этому, я принимал роды у ее матери и следил за девочкой с ее рождения и до наших дней. Не может быть ни ошибки, ни обмана. К тому же, в ее крови содержатся эйфорические наркотические вещества, воздействие которых я испытал на себе не единожды, что подтверждает, что в венах Лоры течет эльфийская кровь.
В подтверждение своих слов Владислав продемонстрировал клыки. Яростно вскочившая с места Беатрисса Мерильдо практически накинулась на моего мужа, но, видимо, испугавшись того, что и ее кровь пойдет на раздачу, вовремя опомнилась и отстранилась, оборачиваясь к полускучающей Айнид и прожигая ее полубезумным взглядом. — Эта сучка, вместо того, чтобы вонзить кол в сердце твари ночи, кормит его своей кровью! Такой королевы ты хочешь для нас, Айнид? Такой девушке позволишь вести наш народ? С каких это пор вампир получил право голоса в совете семерых? Я протестую!
— Протестуй. — Владислав окинул эльфийку презрительным взглядом, не вставая с места. — Лора не только является моей женой и позволяет мне собой питаться. Как только ваша ерунда с коронацией и идиотским признанием очевидного, что она является частью фамилии, окончится, я ни секунды не промедлю и превращу ее в вампира. На престол взойдет не просто грешница, якшающаяся с вампирами. Она станет первой и уникальной во всей вашей истории правления королевой вампиршей с эльфийской кровью, текущей по ее венам. Больше я не потеряю жену из-за вашего уродца-короля и не поставлю ее жизнь под угрозу. Пока она — смертная, над ней висит домоклов меч. Я не позволю ему поглотить ее больше.
В довершение посмотрев на взбешенную Мерильдо ничего не выражавшим взглядом, Айнид безразлично ответила. — Отклоняю протест. В словах вампира нет лжи. Я живу уже достаточно долго, чтобы уметь распознавать ложь. Цитадель, действительно, вчера вернула девушку к жизни. Как сказано в предании, она стала совсем седой. Да и не притворяйся. Резонанс, когда башня утеряла заряд магических свойств, в виде дрожи земли, почувствовали все. Если у тебя, Трисс, есть другие претендентки эльфийской королевской крови на престол, я выслушаю твои предложения. По-моему, нам не из чего выбирать. Поэтому открой Книгу Судеб и присядь.
У взбешенной эльфийки не осталось других вариантов кроме как подчиниться старейшине. Тогда Айнид Глайн подозвала меня к себе, своей холодной и властной рукой возложив мою руку на ветхую полуистрепанную кожаную обложку, слегка прикрыв книгу.
— Кровь не может солгать. Память рода не позволит изменить ход истории. — Нараспев произнесла Айнид. — Если ты, действительно, принадлежишь к роду Шиаддхаль, фолиант скажет нам об этом.
Внезапно я почувствовала сильное покалывание в ладони, и уже через несколько секунд золотистое свечение окутало книгу вместе с моей рукой. Когда же оно погасло, вместо старого и истрепанного фолианта на столе лежала абсолютно новая книга, источающая тонкий, богатый запах кожи. Золотыми буквами на бордовом переплете было вытиснено название — 'Книга Судеб'. Владислав улыбнулся и подмигнул мне. Совет семерых изумленно вздохнул, а Айнид коротко произнесла. — Книга Судеб не может лгать. Она признала кровь Шиаддхаль в этой девушке, обновившись для правления под короной новой королевы. Я — третий свидетель. Я признаю, что Лара Изида Кармина Эстелла Шиаддхаль является дочерью Лары Далайны Авиры Рании Шиаддхаль и имеет право претендовать на престол. Так как я — старейшина совета семерых, полагаю, никто не восстанет против моей воли.
Айнид обвела горящим взглядом шесть лиц своих изумленных подруг, не пожелавших даже высказать ноту протеста.
Двое из них резво подскочили поддержать мою бабушку, облаченную в торжественное голубое, расшитое жемчугами платье, под руки.
— Преклони колени, дщерь моей дщери. — Тихо произнесла Изида, и, когда я послушно опустилась на колени, она продолжила речь. — Властью, данной мне родом, памятью крови, оставившей отпечаток в тебе, как во мне. Властью, данной мне советом семерых, я наделяю тебя короной королевы эльфов.
Беатрисса Мерильдо, скрепя сердце и скрипя зубами, возложила на меня золотую тиару, усыпанную бриллиантами, которую внесли в зал заседания совета две маленькие прелестные девочки-эльфийки с острыми ушками в воздушных платьицах. Когда Трисс села на свое место, Изида продолжила. — Клянешься ли ты, Лара Изида Кармина Эстелла Шиаддхаль-Дракула, служить своему народу верой и правдой и превносить добро в Благодатную Долину, как это делали ранее до тебя все твои предки, начиная Великой Аланой?
— Клянусь.
— Поднимись с колен, дщерь моей дщери, защитница природы — Чайка, призванная установить в нашем мире гармонию и равновесие. Больше никто и никогда не заставит тебя преклонить колени. Да здравствует королева эльфов, Лара Шиаддхаль Вторая!
— Да здравствует королева эльфов, Лара Шиаддхаль Вторая… — Нехотя хором отозвался совет семерых.
Пир в честь моей коронации длился около недели. Только после этого мы с Владиславом сумели отправиться домой, оставив письменное обещание, что если я понадоблюсь Благодатной Долине, я вернусь сюда, как только потребуется, и как только меня призовут. А еще через неделю, пока я расправлялась со своими обязанностями в качестве королевы вампиров, меня все-таки призвали. Я получила письмо-уведомление в белом конверте с черными геральдическими лилиями на нем о том, что Изида Кармина Эстелла Флора Шиаддхаль покинула этот бренный мир, отправившись на небеса к предкам. Что ж. Хотя бы она успела передать свое наследие мне…
Но это ни в коем случае не стало для меня утешающим фактором. Будучи занятой делами в Трансильвании, я до конца своей жизни теперь буду помнить о том, что не держала руку единственного живого родственника, пока она угасала…
Похороны были столь же пафосны и вычурны, как и сами эльфы. У нас, в мире вампиров, я была на похоронах дважды, и все было не в пример проще. Я не желала разговаривать. Уткнувшись носом в плечо Владислава, пока гроб изумрудного, расшитого золотой нитью цвета, с фамильным гербом семьи Шиаддхаль, опускали в землю, я просто надрывно рыдала, не снимая с лица сетку-вуаль. Видимо, такой была моя судьба. Находить любимых и близких мне людей и терять их снова и снова по воле зловещей кармы, посчитавшей, что я не заслужила в жизни даже крупицы какого-либо счастья.
Не позволив посторонним кинуть первый комок земли на гроб бабушки, я сделала это собственноручно…

***

Три недели спустя.

После смерти бабушки, которую я пусть толком-то и не знала, но все же успела в ее присутствии почувствовать себя кому-то нужной, кому-то, кто со мной одной крови, кому-то, кто мог стать моей семьей, сердце мое с каждым днем все больше покрывалось морозной коркой льда. Я перестала улыбаться, смеяться, но я не чувствовала себя опустошенно или жалко и размазанно, как в минуты, когда теряла мужа. С утерей Изиды Шиаддхаль было иначе. Я просто ничего не испытывала вообще. Словно всю радость из моей груди вытянули, а я смотрю пустыми и безразличными глазами на происходящее, и мне ни до чего нет дела. Все, что было мило, внезапно стало постыло.
Тенденции моего состояния и настроения абсолютно не воодушевляли моего мужа, но, кажется, дело было не только в Изиде. Побывав где-то за гранью мира мертвых и живых, я всю свою жизнь теперь ощущала иначе, словно с цветом волос я, действительно, состарилась на несколько сотен лет. Владислав сказал, что у меня маскированная депрессия. И не было никаких причин ему не доверять. Чтобы как-то почувствовать жизнь и постараться вернуть ее вкус, он посоветовал мне сосредоточиться на какой-нибудь одной эмоции и сделать ее идеей фикс. Поверьте мне, я пыталась сосредоточиться на любви к нему и уйти в нее с головой. И почти что получалось. Этот эскапизм был приятен и заставлял отвлечься от окружающего мира. Падая в него без оглядки, я меньше думала и анализировала на тему о том, кого лишилась. Но, в конечном итоге, не любовь к мужу стала идеей фикс. Три недели назад я отдала приказ своим слугам обыскать каждый уголок моей проекции и мира Дэнеллы Тефенсен и найти мне Каролину Одилл и компанию претенденток на должность Хранителя Архивов, которые с легкой руки вероломно вонзили нож в спину мужчин, для которых они были всем в их бессмертном бытие. А именно — Селесту, Мифиду, Анну-Софию и Элеостар.
В довершение ко всему со мной происходившему, в довершение к моему обледенелому сердцу, на третий день после смерти бабушки выпал снег. Это было так непривычно, что даже морозостойкие вампиры, не ожидая таких климатических чудес, кутались потеплее, а наш дворецкий Роберт даже шмыгал носом последние дни…
Через пару недель поиски дали положительный результат.
Девушки были найдены в плачевном состоянии. Наигравшись с ними вдоволь, Дэна от них отказалась, и от стыда не имея даже возможности вернуться домой, так и не избавившись от меток, девушки, как крысы, ютились, где придется и влачили свое убогое существование, как цыгане, кочуя из одного места в другое. Мир Дэнеллы Тефенсен, как оригинал моего, постигла и участь моего. Снег застилал собой леса и поля, и, полузамерзшие в летней одежде, они промерзали и уже готовились к смерти, когда мои слуги их спасли… Из огня да в полымя. Их спасли, чтобы уничтожить иначе. Я не могла позволить им умереть от холода. Они должны были смотреть мне в глаза и молить о спасении, прежде чем в качестве этого самого спасения я подарю им смерть…
В тот день, как их, оборванных, голодных и промерзших, доставили в клетки в нашем подземелье, я распорядилась, чтобы им принесли горячую пищу и красивые наряды. На самом-то деле. Не умирать же на голодный желудок…
Белая вьюга кружила неистово, покрыв шапками снега деревья в нашем лесу и скрыв несколькими покровами белого заросшее жилище Дэнеллы Тефенсен. Сегодня мы с Владиславом были в парадном золотом облачении, украшенном длинными до земли, меховыми оторочками из соболя. Водрузив себе на головы золотые короны, инкрустированные бриллиантами и рубинами, мы шествовали по свежему снегу, сопровождаемые воинами во главе с генералом армии вампиров пограничия, и слугами, во главе с Робертом и Амбердо Андерсеном, до плаца. Владислав держал меня под руку, а я, полуприподняв голову, любовалась крупными кристаллическими снежинками, падавшими на мои седые волосы, все плотнее закутываясь в меховую оторочку мантии, подолы которых тащились за нашими спинами.
Плац был оснащен деревянным помостом, немного напоминавшим тот, на котором я исполняла хореографический номер танца на битых стеклах. В самом его центре было укреплено пять деревянных столбов, обмотанных снизу пучками сена и соломы. К каждому из этих столбов была привязана нагая девушка. Я специально распорядилась, чтобы с этих сучек стащили их платья. Собрав не только своих слуг и армию, немногим ранее я отдала распоряжение созвать и всех крестьян, которых только можно было найти. Уже сейчас ожидавшие зрелища люди, давя смешки, тыкали пальцами в голых девушек, которые пристыженно склонили головы на грудь, чтобы не видеть наглых усмешек на лицах мужчин. От свиста и улюлюканья, разумеется, их уши ничто не могло спасти.
Я удовлетворенно усмехнулась, наблюдая за тем, как побелели их тела. Настолько, что стала видна сеть голубоватых вен под кожей.
— Поджигайте. — Сквозь зубы я процедила приказ тем, кто обустраивал плац под казнь.
Поднеся зажженные и поминутно угасавшие из-за вьюги факелы к соломе, мужчины сделали шаг назад, и свежее сено вспыхнуло.
— Стащите блондинку. И приведите ее ко мне. С ней я расправлюсь лично. — С ничего не выражающим взглядом бросила я через плечо одному из воинов. Вскоре, полуприсыпанная инеем, побелевшая, словно мертвец, Каролина Одилл была поставлена к моим ногам на колени. Тогда я приступила к речи.
— Совсем недавно эти будущие горки пепла имели наглость фривольно разговаривать с вашей королевой, абсолютно забыв о том, кем я являюсь. Они даже взяли на себя ответственность угрожать расправой вашему королю. Воззрите же, как благодатный огонь очищает эти души от ставшей им ненужной жизни. Покончив с людьми моего народа, вампирами, которые боготворили их, называли своими королевами, сегодня Селеста Крайлер, Мифида Алиери, Анна-София Блэкуолл и Элеостар Мидина подвергаются мной, королевой вампиров, Лорой Аделлой Уилсон-Дракула Беспощадной, к казни через сожжение. Как я и обещала, всех вас, мне неугодных тварей, я буду жечь. Гори, детка…
Полизав ступни девушек, огонь принял решение взметнуться вверх. Наши слуги и воины, бывшие вампирами, рукоплескали с дикими ажиотажными криками, пока вышеупомянутые горели всем телом, уже вспыхнув волосами и разрезая прозрачные выси страшными душераздирающими воплями. Не в силах смотреть на мучения подруг, окидывая меня презрительными взглядами и даже не имея возможности вырваться из цепких рук воина, крепко сжимавших ее обнаженные и обмороженные плечи, Каролина Одилл отвернулась от меня, тряхнув копной спутанных белых волос.
Крики стихли. От казнимых остались лишь горки пепла. Тогда-то я и повернулась к Каролине, склонившись к ней с ничего не выражавшим взглядом и сжав ее подбородок в руке, не давая возможности отвести от меня глаза. В отражении ее взгляда, как в зеркале, сквозило все безразличие и мертвость моих глаз цвета потемневших изумрудов. Снег сыпал хлопьями, вьюга развевала и разметывала мои седые волосы по меховой соболиной оторочке. Не меняя эмоционального фона с замерзания на хотя бы малейшее тепло, я криво усмехнулась.
— Вот так, Кар. Вот так все и закончится. А сколько было храбрых планов, сколько бахвальства из поганого рта морально загнившей уродины. Хотела разделать тушу моего Ворона? Теперь Владислав своими глазами будет наблюдать, как ты горишь. Ах, милая, милая Каролина. Зачем ты вообще открывала свою пасть в адрес короля? Знала же, что я высвобожусь даже из силков Дьявола, не то, что из-под власти Дэнеллы Тефенсен. Знала же, что это не навечно. Знала, что за каждое слово в его адрес изо рта мерзких тупых ублюдин, я им соль в язвы вотру, потому что их жизни для меня — жизни смертных человеческих шалав, стоят меньше, чем сантиметр ткани моей перчатки. Стадию моего презрения к человечеству невозможно передать словами.
Сделав знак воину отпустить девушку, я обмотала вокруг руки в меховой перчатке из соболя длинные пряди волос Каролины и подтащила ее к не на шутку разыгравшемуся, сожрав несколько человеческих душ, костру. — Ну что. Раз-два-три, елочка гори. Даешь Новый год, раз уж снег выпал!
Презрительно расхохотавшись, я сунула Каролину в костер головой. Заходясь в конвульсиях, она металась, истерически визжа и пытаясь вырваться, еще несколько минут, прежде, чем стала податливой и обмякла. Мою перчатку опалило огнем, да и на руке, я уже сейчас ощущала это, вскакивали водяные пузыри от ожогов, но игра стоила свеч. Да. Мы обе были людьми. Но в такой момент, как этот, во мне ликовал Сатана, было напрочь отключено чувство страха, да и какое-либо чувство вообще, кроме мрачного триумфа. Из цепкого захвата рук такого человека вырваться абсолютно невозможно.
С презрением отдав тело на съедение костру, я заняла свое место рядом с мужем, крепко сжав его руку в своей, пока снег мел и мел, обсыпая мои волосы и мою золотую корону.
— Ненавижу презренных тварей, которые отрекаются от себя. Я не позволю им жить долго и счастливо. Они попросту не заслужили этой жизни. Нельзя предавать то, во что веришь. Предавать забвению то, на что надеешься. И вонзать нож в спину тем, кого любишь. — Тихо прошептала я, так, чтобы слышал только Владислав.
Окинув взглядом властный профиль, темные пряди, спадавшие на мужественные скулы, волнующие губы и шрам над верхней губой, серьгу в виде золотого колечка полуприсыпанного снегом, черные глаза под длинными черными ресницами, устремленные на костер и пепелище предавших нас подданных, я чувствовала вопреки всей своей бездушности и атрофированности нечто древнее, сказочное, шевелившееся в моей груди. Золотой цвет и соболиная оторочка. Корона. Он и без всего этого был моим королем и Богом. Но сейчас во всем этом он был просто неземным. Сошедшим с Олимпа.
— Мотылек, я слышу твои мысли на расстоянии. — Раздался голос в моем сознании. При этом мой муж даже не повернул головы в мою сторону. — Я тебе устрою дикую ночь древних полубезумных сказок, позволив стащить с себя меха, парчу и золото уже сегодня, только отключи свою мысленную волну. Любой вампир сейчас может влезть в твою голову.
Вспыхнув и состроив деланно безразличный вид, я снова обернулась к костру, завороженно глядя на языки пламени, сожравшие пять тел, вздымавшиеся до небес и отражавшиеся в моих изумрудных глазах алыми огненными всполохами. А метель все мела и мела, пытаясь забрать мою боль белым кружевом полей и лесов. Но это было уже и необходимо. Все заслоны, которые я сознательно строила, чтобы оградить себя от смерти бабушки, пали здесь и сейчас. Окончив незавершенное дело, я освободила себя. Был в этом и удручающий момент. К жизни меня вернуть могли лишь две вещи. Любовь к единственному мужчине всей моей жизни и лицезрение чьей-либо смерти. Только это все еще рождало во мне импульсы. В отношении всего остального я, как и прежде, была мертва. Мертва до скончания времен…

@темы: Трансильвания: Воцарение Ночи 2016

Дыхание улиц больших городов

главная