Ознакомьтесь с нашей политикой обработки персональных данных
  • ↓
  • ↑
  • ⇑
 
18:25 

22 дня по дороге к мечте. 22 дня до оглашения приговора. Контуры точки невозврата

Ветром коснуться б румянца ланит, Уст целовать твоих пьяный фарфор, Море в груди моей буйной шумит, Волны уносят мой дух на Босфор.
— Кларисса… Кларисса… Подумай, подумай о семье. Что скажет твоя мама? Ты должна отказаться от наркотиков… Клари… Ты убиваешь не только себя, а и свою младшую сестренку… Все страдают… Неужели ты хочешь своим близким такой участи — знать, что дорогой им человек сходит с ума и не иметь возможности как-то ему помочь. Что с тобой вообще такое?..
— А ничего не имеет значения, Рой. Абсолютно. Ничего. — Рассмеявшись, я выдыхаю кольцо дыма в лицо своего театрального коллеги… — Кто мы есть в этом мире?.. Зачем живем?..
Проведя рукой по глазам, я размазываю черные тени по щекам и губам, и теперь уже стопроцентно выгляжу, как беспутная на грани передоза… Сцена дает возможность маневрировать перед многотысячной публикой, но, черт побери, я так переживаю, что голова у меня идет кругом, наверняка, не меньше, чем у закоренелой героинщицы Клариссы. Ровер сидит в зале на первом ряду. Это его детище, и, во многом, сейчас от меня зависит то, насколько высоко будет оценена постановка критиками. А я еще не вполне оправилась от сотрясения, и только недавно мое лицо перестало походить на грушу для битья. Ройс посчитал, что синяки в какой-то мере добавят образу моей героини реалистичности, но, не смотря на то, что говорить так было цинично, по меньшей мере, он сдержал обещание, и на днях Максим Астафьев предстанет перед судом за свершенное злодеяние. Ровер говорит, что его посадят, и он всю жизнь прогниет за решеткой. Что ж, деньги делают свое, а Мистер Ройс не настолько хладнокровен ко мне, как я ожидала. Да, быть может, я — всего лишь лицо постановки, но с момента поцелуя в зале для репетиций он смотрит на меня как-то иначе. И вот сейчас я вижу, как положив руки на колени, мой маэстро нервно сжимает их. Он боится, что я ошибусь, боится провала, потому и не сводит с меня глаз. Можешь мне верить, можешь на меня рассчитывать. Тебя я никогда не подведу…
В антракте он выходит за кулисы дать мне пару наставлений, и его лицо напряжено и задумчиво. Весь он — сплошной комок нервов, а мои руки так и тянутся подарить ему покой, прикоснуться, обнять, размассировать усталые плечи и снять головную боль. Быть может, я и не знахарка, но мне часто это удавалось в прошлом. Я мысленно бью себя по рукам, потому что за те годы, что я за ним слежу, маетное желание прикосновения к любимому в моей груди разрослось настолько, что и по сей день перекрывает мне дыхание. Вместо желаемого я просто заученно киваю головой на каждую его фразу.
— Сделай это, Лэйси. У нас премьера. Самый ответственный показ. А потом… Я обещаю, что ты не пожалеешь… Я дам тебе все, что смогу.
— Честно говоря, из приглашения в письме я ожидала, что мы участвовать в фильме, а не в спектакле будем… — Коротко выдохнула я.
— Сцена — моя жизнь и душа. Здесь я, как рыба в воде. Здесь мне намного более комфортно, нежели в кинематографе. И я даю тебе лучшее из того, что у меня есть. Пожалуйста, вдохни в завершение второго акта свою жизнь и душу, и ты это тоже почувствуешь… Почувствуешь, как театр заполняет тебя без остатка. Я знаю, что ты можешь, Лэйси… Знаю.
— Мне бы Вашу веру в мои силы… — Улыбка получилась вымученной, но я знала, что сделаю все от меня зависящее…
Шприц к вене… Блаженно выпускаю кольца дыма в потолок. Монолог. Мысли отчаянно кратки и до безобразия просты. Я лежу на возведенной из пластика и гипсокартона декорации, изображающей окно, и прогоняю заученные и затертые до дыр реплики. Затем поднимаюсь и шагаю с подоконника вниз, будто бы у меня девять жизней в запасе. Мат одного цвета с полом, и приземление происходит почти что безболезненно. А когда закрывается занавес, я слышу неприкрытый восторг, выплескивающийся овациями всего зала. Готова поклясться, что и мой солнечный гений аплодирует… Я никак не ожидала, что он вообще посмотрит в мою сторону… Бедная Леся Виноградова из Вымпела с разрушенной и никчемно-убогой жизнью, а теперь я слышу его овации и расцветаю изнутри порочными цветами моей безудержной любви и влечения к нему, которые толкали меня хорошенько отпраздновать премьеру с ним, водкой и текилой, а когда Ровер Ройс уже лыка вязать не будет…
— Успокойся, Виноградова. — Строго молвил внутренний голос. — Послезавтра тебе выдвигать обвинения против Максима в суде и обрекать мужа на пожизненное гниение в тюрьме. Технически ты скоро останешься вдовой. Неужели даже это не в состоянии утихомирить твое либидо?..
— Вот пусть Астафьев и гниет. Мне-то какое дело?.. — Так же мысленно огрызнулась я. — Сколько раз отец с сарказмом говорил мне, что я не переломлюсь, если не переведу очередную статейку. Так вот и Максим не переломится, если не попьет больше кофе из «Старбакса».
— А что насчет Андрюшки?..
Ответить мне было нечего, поэтому я позорно капитулировала пререкаться с подсознанием и отправилась смывать грим…

***

Мерный стук в дверь прервал мои размышления. Ройс… Выдохнув с протяжным стоном, я открываю дверь своего гостиничного номера. Он врывается внутрь во взведенном состоянии, азартно потряхивая газетой прямо возле моего носа. — Обзор Guardian, ты видела?.. Критики прочат постановке засветиться на Бродвее. Мы поедем в Нью-Йорк, всего через какие-то полтора года! Ты хоть понимаешь, что это значит?.. Ты без пяти минут восходящая звезда, Лэйси!
Не в силах сдержать поток нахлынувших эмоций, он кружит меня по комнате, и этот момент, когда его обнимает счастье своими крыльями, счастье удачи и благосклонных оценок, меня охватывает счастье иного характера.
— Пожалуйста. — Я зажимаю его лицо между ладоней. — Пожалуйста. Я так в этом нуждаюсь. Ты обещал… Я все сделала, как ты хотел. Пожалуйста…
Мои лихорадочные пальцы касаются его шеи, влезают под рубашку, и вот уже несколько пуговиц капитулирует перед лицом моей настойчивости. Я взведенная. Я вжимаюсь в него всем своим ледяным телом, которое сковывают волны жара. Это не просто желание телесного единения, которое я могла получить от кого угодно. Даже от Максима… Это то самое пресловутое сплетение тел при сплетении душ. Когда ты становишься единым целым с тем, кому отдала все, что имела, и посвятила жизнь. Дома меня считали порочной дрянью. Максим считал в точности, как и родители, за что и бил неоднократно. Но не похоть все эти годы толкала меня к нему, хоть внешне все и выглядело именно так, будто девушке по Фрейду чего-то не хватало. Толкало желание ощутить себя нераздельной, цельной, связанной с ним не только мозгом, сердцем и душой. Голод единения терзал и выматывал все эти годы, потому что единения с моим Богом на ментальном лишь уровне мне было недостаточно, а обретать это с кем-то другим казалось фальшивкой. Ведь нет на свете более ироничной шутки нежели дарить душу одному человеку, а жизнь и тело — другому. За чрезмерно тонкое чувствование мира я и стала изгоем в кругу своего общения. И плевать. Если все мое стремление к нему помогло мне оказаться в такой непосредственной пьянящей близости от него, как сейчас, значит, пережитые унижения того стоили. Стоило не меняться, чтобы сейчас ощущать его близость каждым изнывающим нервом в теле. Ах, далеко до неба, губы близки во мгле. Бог, не суди, ты не был женщиной на Земле…
— Я заехал за тобой, чтобы отвезти на суд. Лэйси, время… Неподходящее… — Пряча взгляд, он отводит мои руки от себя, и горькая и холодная боль напополам с обидой сковывают мне грудь.
— Я не привлекаю тебя, как женщина, так и скажи. Не надо жалеть убогую, тронувшуюся мозгом. Скажи, как есть… Я через такое проходила, что тебе и не снилось. Просто скажи правду… Не надо этих идиотских фраз про «не время» и «не место»… Не тяни меня за душу, Ровер. Я просто уйду… Если я для тебя — лишь лицо постановки, можем встречаться только, как деловые партнеры. Но тогда хватит этих взглядов, дающих надежды…
— Каких взглядов? Ты домыслила то, чего нет. — Он отстраняется, и уже настолько, что холод обнимает меня болью с головы до ног… — Мы опаздываем. Собирайся. Я лучше подожду в машине…
Он закрывает за собой дверь, а я открываю шкаф в поисках того, что можно было бы надеть, не позволяя слезам пошатнуть образ железной леди… Ведь только потому что это было для меня чем-то большим, чем случайная связь по пьяной лавочке, именно поэтому он и не желал мне этого давать… И закономерность хоть и была очевидной и благоразумной, но легче от этого все равно не становилось…

***

В зал суда мы заходим одновременно с заводимым в него Максимом. Глаза у Астафьева воспаленные, бешеные, и он не сводит с меня взгляда, которым хищники окидывают добычу прежде, чем разорвать ей горло. От страха, внезапно панически охватившего и накрывшего меня с головой, я дергаюсь за спину Ровера, но, поджав губы и окинув Максима взглядом, исполненным презрения, он крепко сжимает мою руку в своей. — Не смей прятаться или бояться. Этот ублюдок получит все, что заслуживает, а ты ни в чем не виновата.
Я скованно киваю, окинув его благодарным взглядом, после чего Астафьев сплевывает на пол от омерзения, этим действом высказав все, что об этом думает. Сопровождающая его леди поджимает губы и толкает его в спину, к месту для обвиняемого, а затем начинается первое в моей жизни и самое долгое заседание суда…
Время тянется медленно, но, в конце концов, суд признает, что Максим Астафьев будет насильно депортирован в свою страну и передан в руки местного суда, а на несколько дней до депортации он останется в одной из самых гиблых тюрем Перта…
Выходя из зала, Ровер уговаривает оставить меня и его наедине с Максимом, уверяя представителей полиции и суда, что обвиняемый никуда не сбежит. Женщина, сопровождавшая Астафьева в суд колеблется, но лишь до той минуты, пока деньги, исподтишка врученные ей, не перевешивают чашу весов ее мнения в сторону Ровера Ройса.
Мы заперты в комнатушке с Максимом. Он сидит за столом, уставший и изможденный. Руки его скованы наручниками, ноги прикованы к ножкам стола.
— Ну что же, великий господин недорежиссер. Побьешь меня за свою даму сердца?.. — Лицо Астафьева искажает надменная презрительная усмешка. — Всегда думал, что ненавижу тебя больше ее. Что моя семья мне дороже одного пожилого и никчемного урода. Но сейчас понимаю, что ненавидеть белого рыцаря для своей потаскушки, которую я полюбил всем сердцем когда-то, даже и не за что. Спорю, телом она отдается так же горячо, как и мозгом. Ведь мозг у нее тобой прогнивший до основания…
Неловкость повисла паузой в воздухе. Я вспомнила несвершившееся в моем номере и покраснела до кончиков ушей, как рак. Ройс же пытался сохранить невозмутимость, пока Максим снова гаденько не рассмеялся. — Ах, наши пташки, оказывается, еще гнездышко любви не свили, а я-то думал, что Леська настойчива в своих уговорах. А зря… Жизнь коротка. Будь тебе плевать на нее, соловьем бы перед судом не заливался о том, какая она невинная жертва под гнетом мужской тирании. Похоже, что останавливает кодекс чести и морали. Потому что она замужняя. Теперь даже больше понимаю, что ее в тебе влечет. Ты реально — тот самый принц из сопливых розовых сказок восторженных мастурбирующих девчушек. Ну и чего ж ты ждешь? Давай бей. Ты же не зря доплатил Иванне, чтобы нас оставили наедине. Жаждешь наказать меня, Ройс. Вперед.
Цвет глаз Ровера из синего стал практически стальным, и он сжал руки в кулаки, надвигаясь на Астафьева. Я замерла в ожидании кровопролитной драмы, но он лишь склонился к уху моего супруга и вкрадчиво произнес. — Ты этого не стоишь, потому что ты — кусок дерьма. Я даже ботинки о тебя бы пачкать не стал, что уж говорить о том, чтобы марать руки. Что бы она ни сделала, она этого не заслуживает. Просто потому что она — женщина, а поднимать руку на женщину — самое низкое скотство на планете. Помни. Если после депортации и суда на Родине тебя отпустят и помилуют. Или пройдет время, и ты выйдешь досрочно за хорошее поведение, появись здесь еще раз и только попробуй приблизиться к ней. Больше я в суд подавать не буду. Я раздавлю тебя, как таракана, ты меня понял?..
— Понять-то я понял, да только вот ты не понял, похоже. Что когда любимая убегает к другому, бросив тебя, оставив сына, ведомая лишь зовом бешенства матки, кроме ненависти к ней и желания сомкнуть пальцы на ее горле, пока она не изойдет пеной и не задохнется, ничего не остается. Если бы шалава, которую ты называл любимой, бросила бы твоих детей, спорю, ты бы сейчас по-другому разговаривал. А тебя же тщеславие разогревает. Невозможно даже при большом желании долго отталкивать ту, которая смотрит на тебя, как на божество, не правда ли? Чувствуешь себя важным и значимым, именно поэтому взял ее под крыло, чтобы видеть, что для кого-то ты единственный настолько, что этот кто-то презрел свою семью и ребенка, чтобы сбежать к тебе?.. Лесенька… — Коротко переведя на меня взгляд, улыбнулся Максим. — За предательство. За инсценированную смерть. За побег. За нелюбовь ко мне и собственному сыну. И за своего без пяти минут любовника. За осуждение и превращение моей жизни в ад. За обреченность гнить в тюрьме… Будь ты проклята. Ты уничтожила всю мою жизнь. Мне жаль, что я потратил свои деньги на ту чертову чашку кофе взамен пролитой в «Старбаксе», и что вообще заговорил с твоим отцом. Горите оба в аду.
Я рванулась к нему, но Ровер перехватил меня за талию.
— Пусти! Я убью его!!! — Я шипела и практически брызгала слюной, пока Ройс насильно оттаскивал меня от осужденного Астафьева, перекинув через плечо, выходя из дверного проема.
— Он не стоит того, Лэйси. Когда-нибудь ты скажешь мне «спасибо», что не допустил мордобоя…

***

Черная Ауди бесшумно скользила по узким улочкам Перта. Я угрюмо молчала, а Ровер сосредоточенно глядел на дорогу, нервно сжимая руль в ладонях. Оказавшись в каком-то узком и безлюдном неосвещенном переулке, он резко нажал на педаль тормоза так, что меня сначала рвануло вперед по инерции, а через несколько мгновений буквально впечатало в сиденье, и отрывисто бросил:
— Полезай на заднее сиденье.
— Зачем?
Он окинул меня взглядом, явно говорившим о том, что вопросы мне задавать не позволено. Нехотя ворча, я забралась назад. Через несколько мгновений он ко мне присоединился.
— Я надеюсь, что это не временный бзик и не помутнение, Лэйси. Ты отдаешь себе отчет в том, что я тебя старше на тридцать лет?..
Я только закатила глаза. — Да мне плевать на возраст. Супер да, не иметь предрассудков?.. Каждая девочка моего возраста хочет пристроить себя к папеньке. Это вообще закон современного мира. Пока я работала в сфере финансов, знаешь, сколько ко мне подваливало с такими предложениями?.. Твои ровесники и даже старше. Они были омерзительны, как один, но знаешь, что?.. Очень уж сильно меня от их идеологии не тошнило, пусть и тошнило от них самих, но в глубине души я не считала себя правой орать и противоречить, потому что они правы. Нас, неоперившихся и юных, тянет на талант и опыт, и красоту. Даже если красота на грани увядания… Да, я полюбила мужчину, который мне в отцы годится. И сотвори уже что-нибудь с этим. Придуши меня или сделай своей. Годы ожидания сделали из меня монстра, не способного подавлять разрушающую силу своего либидо… Мне действия и решения нужны, а не разговоры о том, как правильно жить и что необходимо чувствовать.
— Это же практически преступление. — Он злобно сверлил меня своим стальнооким взглядом.
— Ну давай, да. Скажи мне, что я должна еще одного Максима Астафьева найти, если хочу я тебя. Для игры в театре, в кино, для постели, для жизни, для молитвы… Для всего. Давай, да. Поиграем в, мать твою, съедобное-несъедобное. Там ведь проще. Никаких острых социальных проблем, и только один правильный ответ на вопрос. Это не игра, Ровер, это жизнь. Мы ответственны за свои ошибки. И за выбор. А я выбрала тебя, понимаешь?.. Если ты хотя бы на долю вселенской крупицы готов выбрать меня в ответ, давай я уже выслушаю, что тебя гложет и сожгу все это. Разница в возрасте, в статусах, я замужем. Да мне плевать, не веришь?.. Я приняла решение и не жалела об этом ни разу… Ровер, умоляю…
Склонившись к нему, я водила пальцами по его груди и чувствовала стук изнывающего и такого дорогого мне сердечка под пальцами, — а стучало оно не ровнее, чем мое.
— Я не вечен, Лэйси. Чем ты заниматься будешь, когда меня не станет?.. С ума сойдешь? Или с этой планеты?..
— Сначала я поеду в Роскосмос, на Родину, и заплачу, чтобы дать звезде твое имя, чтобы твоя душа хоть к чему-то была привязана здесь и не забыта… Уйдя к звездам, так ты никогда не будешь забыт. Не только мной, а и всем миром. А потом посмотрим… Сойду с ума или сгину… Может даже что-нибудь третье…
— Ты себя вообще слышишь?.. Ты уже сошла… — Ровер обреченно коснулся ладонью своего лба и сморщился, точно от головной боли.
— Хватит. Меня. Отталкивать. Прекрати… Жизнь слишком коротка…
— Пожалуй, ты права. И твой муж тоже…
— Нашел время вспомнить Астафьева. — Я коротко фыркнула.
— Возможно, для тебя это будет первый и последний раз. Я не женюсь на тебе никогда. Это нереально. Так что ты будешь вспоминать об этом, как о гнусном использовании, и ничего большего в этом не будет. А если прессе раструбишь, я вообще имя твое забуду и сделаю вид, что никогда и не знал, поняла?..
— Если ты на миг допускаешь мысль о том, что я бы тебя предала или сдала коршунам-репортерам… Да за кого ты меня вообще держишь?..
Игнорируя мой вопрос, он еле слышно попросил. — Скажи еще раз то, что в письмах писала.
— Ты — моя Вселенная, Ровер Ройс…
Резким рывком он усадил меня к себе на колени. Выгнув поясницу, ощущая его теплые жадные пальцы, ощупывавшие каждый миллиметр моего взбешенного свалившейся с неба его близостью тела, я закатила глаза, тяжело дыша, запрокидывая голову назад. Мое облегающее шелковое белое платье заскользило по мне и затрещало по швам, когда он грубо и беспринципно приступил к его уничтожению. Я вся капитулировала и сдалась ему, ощущая нас обоих клубком огня и боли, и прочих запретных эмоций. Разорвав белую рубашку, я принялась осыпать поцелуями его теплое тело, пока его сильные руки, уже исследовав, стискивая до боли, сначала мои запястья, а затем и мою шею и грудь, двинулись ниже к эпицентру возбуждения, который доводил меня до полуприпадочной сладости вожделения. Ощутив его пальцы внутри себя, влажнея и пламенея одновременно, я выгнулась и захрипела, и хрипом из моих уст стало его имя. Ровер, Ровер, Ровер… Я произносила его в муках горячки, вцепившись пальцами в его светлые непослушные волосы, вновь и вновь, пока оно не стало шуршать уже еле слышно, в полубреду… Опустив его спиной на сиденье, я сдавила коленями его бедра и уселась сверху, вжимаясь всем низом живота в восстающую даже против его воли и даже через брюки плоть. Эрекция была столь сильной, что я и без проникновения, и через одежду начала двигаться быстрее и сильнее, изредка постанывая, когда он, наконец, принял решение избавить себя от последней одежды, а меня — от муки томления и ожидания… Войдя в меня, он будто бы достроил недостающий кусок моей души, сделал меня целой и исполненной любви и нежности, и бесконечной преданности, раздвигающей границы невозможного. Впервые Леся Виноградова плакала, но не от горя и несчастья, а от ощущения воссоединения раздробленной на осколки души… Темп становился все более резким и отрывистым, но в этот момент я думала только об одном. Пусть сейчас он непреклонен и говорит, что на этом все. Что он никогда не женится на мне, и все то, что случится между нами, будет зря… Но когда-то я делила дом и жизнь с тем, кто ожидает сейчас депортации и пожизненного заключения. Была обречена терпеть его побои и объятия. Сейчас же происходило то, что уже, в принципе, являлось борьбой с лимитами и ограничениями. Ничего. Я терпеливая. Я подожду. Когда-нибудь «нет» превратится в «может быть», а «может быть» станет «да». И это «да» будет длиться вечно…

8.02.2016

@темы: Не закрывай глаза или Кошмарные Сказки 2019

18:24 

22 дня по дороге к мечте. 22 дня до разоблачения лжи

Ветром коснуться б румянца ланит, Уст целовать твоих пьяный фарфор, Море в груди моей буйной шумит, Волны уносят мой дух на Босфор.
#AU #L #R

Его веки сомкнуты. Так, будто он медитирует. И в это мгновение, ей-богу, на всем белом свете, во всем мире, Вселенной и ее параллельных отражениях нет никого более прекрасного, чем он. Выдыхая, он открывает глаза и устремляет на меня их синеву, в которой я вязну моментально. Мы сидим на полу, а расстояние между нами чертовски мизерное, и напряжение, этому благодаря, так и разит в воздухе, висит тяжелым сгустком пелены. — Вот как выглядит безмятежность, Лэйси. Я не просто хочу, чтобы ты прошла пробы. Я хочу, чтобы ты стала частью нашего проекта. У тебя хороший потенциал. Ты эмоциональна, ты живая, ты — сам огонь, в отличие от старлеток, которых я повидал за последнее время, но спокойствия тебе не хватает. Не хватает самообладания. Я покажу тебе, что это… Дай мне руки…
Крепко зажимая мои ладони в своих, он сначала их крепко сжимает, а затем начинает массировать каждый палец. Погружаясь в состояние, близкое к дзену, я понимаю, что и близко не ожидала, насколько его магия сильна в отношении меня… Он не просто выстроил, разрушил и присудил меня к вечному лицезрению его, пока мы еще даже не виделись. Он заковал меня в такие рамки… Ловушкой моей стал. А сахарок в той ловушке был слишком сладким, чтобы мушка не попалась в капкан, чтобы посмела отказаться и отмести все, что с ним было связано. Я же знаю, чем я грешна, и за что я страдаю. За богохульство. За то, что прикосновение к человеку, пусть и парящему, а не приземленному, но все же человеку, и один единственный взгляд в Его глаза, стали для меня сродни единению с Богом. И сейчас я ощущала это сполна… Стоило оставить семью, ребенка и всю свою прошлую жизнь послать к чертям собачьим, чтобы сейчас так просто сидеть с ним вместе на полу театра, комнаты, отведенной специально для репетиций, когда он держит мои руки в своих, а тишина заменяет нам все сущее. Все прошлое кажется никчемным и пустым. Только я и любовь всей моей жизни. Больше я ничего у Всевышнего не просила, не молила. Пускай твердят, что идолопоклонничество — добровольная каббала. Глядя в его глаза, дыша с ним одним воздухом в этой комнате, свобода начинает казаться чем-то гнусным и недозволительным. Даже приговором, в каком-то смысле…
— Ровер… — Его имя сорвалось с губ непроизвольно… Мне хотелось произносить его вновь и вновь, дышать этим именем, обернуться им, точно в кокон. Мой спасительный барьер от тошной и гнилой жизни за пределами этой комнаты. Где все меня ненавидят, а я — их в отместку. Где далеко позади остался ненавистный Вымпел и само имя Леси Виноградовой. Где Максим и Андрейка стали размытыми, точно сон, после того, как я уговорила мать внушить им оплакать меня и жить дальше, словно автокатастрофа, действительно, произошла со мной. Я хотела исчезнуть для мира, чтобы лишь он знал, что я существую. Я большего и не просила, этого и так слишком много.
— Монолог, Лэйси. — Мягко, но требовательно напомнил он.
Высвободив руки и опустив ладони на гладкий, скрипящий паркет, заправив выбившуюся из прически прядь волос, я слушаюсь беспрекословно приказа его завораживающего голоса.
— Кто мы есть в этом мире?.. Зачем живем?.. Коль со щитом не выйти в истеченьи срока, только лишь ведь на щите. А смерть настигнет каждого, и победителем не выйдет из лап ее ни трус, ни храбрый, ни глупец. Богатый али бедный, сгинешь, не поднимешь головы. Перед лицом зияющего мрака, пред ликом бездны роковой, мы все ничтожны, и никчемны, и слабы. Так разве ли не проще, откинув все сомненья, в час буйный иже роковой нам встретить бездну добровольно, свершив шаг в пропасть в темный час, чтоб знать, что старая с косою не властна лишь хотя бы в том… КОГДА скосить ей жизнь, а не скосить ли в принципе вообще…
На самом деле, как бы ни казалось, что монолог принадлежит эдакому погрязшему в противоречиях герою Шекспира, на самом деле, это предсмертный бред умирающей от передозировки наркоманки, которая настолько сходит с ума, что в блаженной обдолбанке выходит в окно, чтобы пытаться взять контроль над собственной смертью. Что ни говори, а моего гения всегда трогали острые и мрачные социальные темы… Болезнь, любовь, смерть, зависимость… Какой ему покажется моя?..
— Уже лучше. — Тихо проговорил он… — Давай в этой же комнате. Через неделю, хорошо?.. Повтори диалоги с Клер и Роем. Они еще прихрамывают. Твоя Кларисса получит приз зрительских симпатий, я тебе обещаю…
— Если ее готовил к выступлению сам Ровер Ройс, никто этому не удивится. Вы сами не до конца осознаете свою гениальность. — Инстинктивное сокращение расстояния. Как-будто кто-то сильный и неведомый берет меня сверху за нити ДНК, точно марионетку, и резким рывком придвигает к нему вплотную. Химия берет свое. Я вся состою из воспаленного желания, и я не в силах себя сдерживать. Он же просто меня уничтожил. Понимает ли он?.. Не ради семьи. Не ради сына бьется мое сердце, а ради этого короткого мига на полу в зале для репетиций, в котором я с силой удерживаю себя от того, чтобы не склонить голову ему на колени и не остаться в таком положении обездвиженной куклой, наблюдая, как века сменяют века, столетия, эпохи проходят мимо, а мой мастер рядом. Я хочу стать его тенью, раствориться в пустоте, словно меня не существует. Стать частью его и никогда не покидать его… Как мало нужно для счастья, но как и много. Я — худшая мать, я — бессовестная жена и бесчувственная дочь. Но как жрице мною провозглашенного Бога на Земле мне равных нет и не будет. Смертные никогда не поймут. Да им и не надо. Пусть заткнутся… Он смеется надо мной втайне, дразнит, видит, что я теряю рассудок и в самый нужный момент отклоняется. Я ведь его, как люблю, так и ненавижу. Столь же яростной силой — за то, что быть рядом мне позволено, а приблизиться - нет.
— В пять. Не опаздывай…
Он встает с пола, оправляет черный свитер под горло и покидает зал с победной улыбкой. Удобно ли иметь под рукой рыбку на крючке?.. Он ведь знает, что подобно собачонке на привязи, я буду здесь через неделю ровно в пять… И ни минутой позже…

***

— Что. Мы. Здесь. Делаем?.. Репетиции — шлак.
Я рисую пальцем буквы на паркете, пока Ройс удовлетворенно усмехается. — По правде говоря, я и сам скучаю, сидя здесь, и не до конца понимаю, зачем они нужны… Визажисты добавят эти черные синяки под глазами, небрежные тени над ними и бледность. А пока прогон диалога. Давай, Лэйси…
— Кто мы есть… — Договорить он мне не дает, запечатывая губы поцелуем, от которого дрожь и тремор акупунктурными линиями прорезают каждый нерв моего тела, и я начинаю дрожать, запуская руку в его светлые волосы, четко осознавая, чего желаю здесь и сейчас… Я смирюсь со злобой окружающего мира в мой адрес, если он позволит мне быть рядом. Со всем смирюсь… Нет ничего невозможного в это самое, пусть и короткое, мгновение.
Его правая рука еще крепко стискивает мою спину под блузкой, когда с пальца на пол падает мое обручальное кольцо, поганое кольцо Максима… Затем он отстраняется и смотрит на меня. — Я все о тебе знаю, Лэйси. Из твоих писем. Не делай удивленное лицо и не притворяйся, что не мечтала это испытать. Я хочу, чтобы ты расслабилась. Ты зажата. А Кларисса выходила в окно в состоянии ощущения блаженства и дереализации. Нам нужно другое настроение…
Тяжело дыша и заглядывая ему в глаза, шепчу одними лишь губами. — Я все еще напряжена и зажата…
— Не играй со мной. — Он усмехается и дает понять, что и разговор, и репетиция на сегодня окончены.
Когда он уходит, я позволяю себе пнуть кольцо на полу так, чтобы оно покатилось в центр зала, а когда я выхожу прочь, в темноту неосвещенного коридора, кто-то сдавливает мою шею, намертво впечатывая меня в стену.
— Здравствуй, милая. Я скучал. — Голос Максима Астафьева больно бьет по венам. Мое проклятие меня нагнало…

***

— Максим.
— Леся… Сколько лжи и дешевого пафоса. Во-первых, качественно твоя мать не умеет врать. Во-вторых, слезливая история о катастрофе в тот момент, когда ты просто спала и видела, как сбежать от семьи и обязательств, совсем не увязывается. А найти тебя в сезон, когда Ройс снова участвует в постановке, как нечего делать. Я просто пришел сюда, ни на что не надеясь, и, надо же… Какой был поцелуй… Стоило ради этого мига всех нас лживо продать и предать? Сегодня день рождения у Андрюши. Ты вспомнила, мать?.. Или влезть в рот и в штаны к своей престарелой мечте вообще все перекрыло?.. Я из тебя дух выбью, клянусь. Ты едешь со мной. Домой, в Вымпел. Сдернуть тебя отсюда, сейчас, когда ты всеми фибрами почувствовала, что счастье, в принципе, не за горами, вполне справедливое наказание для подстилки Ройса. Лживой, ублюдочной подстилки, продажной дряни. Ты нас всех подставила за него. И куда это тебя привело? Никуда… А Андрея?.. Он оплакивает тебя по сей день, пока ты шляешься и выдумываешь истории, инсценируя свою смерть. Таких матерей, как ты, на пику надо насаживать, чтобы не умирали, а страдали, пока их клюют вороны. У парня психика навеки подпорчена, Леся, а ведь он еще даже в школу пойти не успели. Кто мы для тебя — запасной вариант?..
— Я не вернусь домой никогда. Ты нашел меня, но не забрал, Максим. У меня выбора не было. Отец выдал меня, а сосватала мать. А мне как было ненавистно все, что с тобой связано, так и по сей день. Включая твоего сына. Вали без оглядки из Перта. Меня здесь все устраивает…
— Он же тебя использует, как хочет. — Неприятное лицо Максима вытянулось. — Думаешь, полюбит?.. Или визу тебе на постоянное проживание с гражданством оформит? Тогда ты — безнадежная идиотка. Его волнует только его постановка, а не ты.
— Я лучше буду вблизи его использования и вдали от твоих настоящих чувств. — Я рассмеялась, и прозвучало это противно до омерзения. — Сгинь. Я и Ройс — это навсегда. А кто этого не понял, так и останутся в утопических мыслях о том, что меня еще можно исправить. Нельзя починить несломанное. Со мной все в порядке. У меня нет проблем. Просто его я люблю, а вас всех… Ненавижу. Люди из окружающего мира умеют вызывать, на редкость, буйную тошноту. А ты, бедный, никчемный мальчишка с кофе из Старбакса… На тебя без «Циннаризина» вообще смотреть небезопасно. Где Ройс, и где ты… Эта семья была не запасным вариантом, Максим, а тюрьмой. Вы все были моим проклятием. И больше себя обрекать я не намерена…
С утробным рычанием, Астафьев ударил меня по лицу, а когда я упала от очередного сильного удара, приступил добивать ногами. В то время, как ко мне пришли на помощь, валялась я уже на полу в луже собственной крови, а Максим успел исчезнуть…

***

— Такой поступок не останется безнаказанным. Этот ублюдок сядет пожизненно. — Не знаю, и правда, что больше волновало Ройса, что меня чуть насмерть не забили или что мое лицо сейчас — надувной батут и совершенно не пригодно для постановки, но холодные примочки к голове и к лицу он делал мне сам, предварительно умыв от крови, потому что сама я еле видела и вести до раковины меня в ожидании прибытия скорой медицинской помощи во имя установления сотрясения и количества переломов пришлось ему самому. — Ты его знаешь?..
— Максим Астафьев. Мой муж…
Кажется, у Ровера даже челюсть отвисла… — Ты же не переставала мне письма писать… Как же… Если твой муж…
— Навязанная моим же отцом в мужья психопатическая тварь. Мне никогда до него дела не было. А получила я сейчас банально снова за тебя… Он может отрицать и утверждать, что я наговорила много гадостей и превысила лимит допустимого процента грязных вещей в разговоре, но разогрел его нервы твой поцелуй и ревность. Жаль, что смертную казнь отменили для таких тварей… Я почти ничего не вижу…
Разрыдавшись, на пятьдесят процентов искренне, на пятьдесят — желая обрести толику утешения в сильных руках Ровера Ройса, я почувствовала ладони на своих плечах, вплотную прижавшие меня к груди и спрятавшие на ней мою голову. Закрыв глаза, я с тяжелым вздохом прильнула к этой груди щекой. И, черт побери, это стоило расквашенной и расписанной под хохлому физиономии. Мое небо рядом. Оно прижимает меня к себе и тихо шепчет. — Он сядет навсегда, кем бы он ни был. Тебя никто больше не тронет. Ты в безопасности. Ничего не бойся.
— С тобой я ничего не боюсь. Твой образ всегда отгонял монстров из кошмаров назад, в их миры. Только ты можешь спасти и разрушить меня… Делай, что должен. Да не дрогнет рука.
Говорю. И верю в каждое произнесенное слово, пока в ожидании кареты скорой помощи, Ровер Ройс гладит меня по волосам, а я психопатически улыбаюсь, уткнувшись ему в грудь, благодаря силы за то, что он не видит… Что любому краткому мигу вблизи я буду по-сумасшедшему рада. Даже через боль…

1.02.2016

@темы: Не закрывай глаза или Кошмарные Сказки 2019

18:22 

22 дня по дороге к мечте. 22 дня до побега

Ветром коснуться б румянца ланит, Уст целовать твоих пьяный фарфор, Море в груди моей буйной шумит, Волны уносят мой дух на Босфор.
#AU #L #R

Пытаясь смысл обрести,
И ошибаясь всякий раз,
Не успеваете заметить,
Когда поработит он Вас.

23 июня.

Не знаю, с чего обычные люди начинают первую запись в дневнике. Я, пожалуй, начну с первого прикосновения к ручке двери кофейни „Старбакс“ на краю моего города. Там мне и повстречался Максим. Моя семья была одной из богатых в нашем небольшом городишке под названием „Вымпел“. На карте его не ищите. Я специально придумываю названия, чтобы никто не узнал всей правды. Итак, дорогой дневник, задумавшись и держа в правой руке стаканчик с латте, я на всей своей скорости столкнулась с Максимом. Он коротко вздохнул, а горячий кофе обдал нас обоих горячими каплями. Сетуя на свою неуклюжесть, будто бы намеренно не замечая, что виной разлитому кофе стала моя рассеянность, он предложил подождать пять минут и купил мне точно такой же. В „Старбаксе“ мы отсидели до закрытия смены. Мне было нечего делать. Работая в сфере финансов, я получила незыблемое право отдыхать каждые два дня, а он… Видимо, тоже никуда не спешил. Мы мило болтали. Я — изо всех сил пряча и засовывая поглубже свои моральные и аморальные проблемы, он — даже с интересом. Вечером, когда Максим Астафьев попросил мой номер телефона, я, допивая очередную дозу своего кофеинового допинга, совершенно искренне посмотрела ему в глаза и сказала: „Поверь, чувак, тебе этого не надо. Ты не захочешь“.
На этом вроде как все и кончилось, но он уболтал меня взять его номер. И теперь бумажка с коряво нацарапанными на ней буквами лежит в кармане моего пиджака, и не то греет, не то раздражает. А греть она могла одним единственным способом — вроде как функция моя по общению с противоположным полом выполнена, и мои, как я уже упоминала, богатые родители, у которых единственное стремление — прибавлять деньги к деньгам, могут отвалить от меня еще на неделю со своими занудными репликами о чужих успехах и благополучии и моей однобокости, граничащей с полоумием.
У полоумия же совершенно определенно имя было. Ровер Ройс. И глаза… Голубые…
Достану себя и окружающих, но иначе не могу… Извините. Карма при моем сотворении ушла в глубочайший запой. А я… Ну… Вышла какой вышла…

24 июня.

— Когда же от тебя польза будет, Леся? Сколько можно? Все девочки в твоем возрасте гуляют с мальчиками, добиваются повышения на работе, детей рожают и хоть что-то делают на благо общества. У Парасольки вон уже машина. Молодец. А ты… Ветер в поле и то приносит больше пользы…
— Благо общества? — Я недобро усмехнулась матери. — Да пусть захлебнутся. Чтобы Виноградова сделала что-то на пользу общества?.. Я скорее удавлюсь, чем буду творить добро. И не мои проблемы, что Парасолька искусно владеет ртом. Чудеса орального искусства приносят в твою жизнь и машины, и айфоны.
— Ой. — Мать махнула рукой, показывая, что сворачивает беседу. — А писать ему не приносит в твою жизнь вообще ничего. Вышла бы замуж уже, родила, хоть чем-то занялась. Твой Ройс уже достал. Везде и во всем. Не комната, а часовня-молельня для Его стареющего Величества. Тоже мне культ короля создала.
Запихивая бешенство поглубже, я выдохнула с такой силой, с какой, видимо, драконы изрыгают пламя. — Об этом сейчас вообще речи не шло.
— А ты не сопи мне тут. Об этом всегда будет речь идти, пока ты не вобьешь в свою глупую черепушку, что австралийскому режиссеришке плевать на тебя. Давай о насущном. Кто такой Максим? Я нашла номер в кармане твоего пиджака.
— Да никто. Чувак из „Старбакса“. — Я пожала плечами.
— Я б тебе посоветовала позвонить. Может, это судьба?.. Как знать?
Я только смачно закатила глаза. — Это „Старбакс“. И один из тех, кто там ошивается. Может, хватит делать из меня вторую Парасольку?.. Мне такой ценой ни машина, ни айфон не нужны.
— Да кто об этом вообще говорит, дура. — Мать раздраженно передернула плечами. — Я о семье и шансе на нормальную жизнь, а у тебя, видимо, наболевшее. По ночам котел кипучий спать не дает. А там уже и без всякого айфона на все согласна, да не берут. Вот и подумай. За машину и не стремно как бы…
— Все.
Я ушла в свою комнату…

25 июня.

Рабочий день. Максим оказывается одним из моих клиентов. Приходит ко мне в банк оформить кредит. Со счастливой улыбкой говорит, что теперь-то, зная, где я работаю, и вовсе от меня не отстанет. Он не влюблен, но заинтересован… А я… В перерыве на обед опять вижу мероприятие, которое упущу из-за работы. Да и есть ли во всем этом смысл? Он не ответил ни на одно из моих писем. И не ответит. Может, и правда поставить на Ройсе точку?..
— Уверена, что хочешь? — Его голос в голове будоражит все органы чувств, я краснею, бледнею, нервничаю и вцепляюсь пальцами в волосы… Еще спрашиваешь. Еще спрашиваешь, окаянный. Конечно нет… Я никогда не захочу отказаться от тебя… Работа, дом, родители, фильмы, общение в соц.сетях… Столько всего есть в моей жизни… А реагирую только на Ройса и на сходку режиссеров… И семья знает. Слышит мой шепот в темноте. А темнота — субстанция, в которой сдерживать себя почти невозможно. Сдерживать от того, чтобы в полусне, сжимая простыни, не шептать его имя, не видеть его лицо. Я экзальтированна, ненормальна и помешана на том, кто старше меня почти на тридцать лет. Ровер… Что бы я ни делала… Он даже покурить из моей головы не выходил…

27 июня. Вечер.

В душной комнате раздается звонок мобильного.
— Леся, здравствуй, это Максим. — И голос такой смущенный.
Устало теребя пальцем кольцо-печатку с символом Ордена Дракона, отвечаю односложно, пока мысли снова улетают к наркотическому объекту, а вся моя испорченная фантазия уже начинает с ним делать все, что только пожелает. — Что?..
— Тебя даже не удивляет, что я нашел твой номер и узнал твое имя?
— Имя на бейджике, а номер… Да черт его разберет. Узнал и узнал… Я устала. Я спать хочу, Максим. Я… Перезвоню.
Кладу трубку с четким осознанием того, что никаких перезвонов не будет…

3 июля.

— Любимый, прошу ответь. Дай мне знак. Пожалуйста. Дай мне хоть что-нибудь. Это десятое письмо, ей-богу, не убивай меня молчанием. Пожалуйста. Ровер… Молю…
Очередные бабские сопли. Наверное, я уже бешу его невозможно, и, со злостью сминая очередное письмо, оно летит вместе с мыслями обо мне в мусорный бак… Когда ему. Он работает по три недели и два дня без перерывов. Ему не до моей идиотской и привязанной к нему всем организмом безумной головы. Сейчас у него по сюжету безнадежно влюбленная в наркомана и больная раком девочка. Да я вот такая же. Пусть и не больная раком. И я чувствовала укол ревности. На одних так мы тратим все свое время, мысли им посвящаем — не более здравым персонажам, чем я. А на меня куска бумаги и пары слов жалко… Ройс… Что ты делаешь… Я ведь приеду, увезу тебя с собой и превращусь в худшую версию Мизери. Только если та пытала отрезанием конечностей, я буду худшим воплощением кошмара, двинувшемся на сексуальной фазе. В народе слово у нас такое есть. Матерное. Синоним: „достала“, „заколебала“. Так вот, это я проделаю в прямом смысле.
Утерев пот со лба, иногда все-таки мой бурлящий котел меня до белочки доводил, я обернулась в сторону вошедшего папы.
Подойдя ко мне, тот присел на корточки и взял мои руки в свои. — Леся. Я знаю, что ты никогда добровольно не примешь решение сама. Поэтому. Ты просто попытайся. Хотя бы попытайся. И не ругайся… Пока ты была на работе, я позвонил Максиму, мама мне рассказала о том, что у тебя есть номер этого парня. Я виделся с ним, поговорил обо всем. Семья у него тоже приличного достатка… Да и парень он искренний… Не кричи пожалуйста. Мы обозначили дату свадьбы. 15 июля… Он тоже давненько ищет себе жену и…
Дальше я не слышала…

13 июля.

Дорогой дневник. Прости, что не пишу… Я в зареве целыми днями, но ничего не могу с этим поделать. Все будто предрешено. Меня держат взаперти. Встречают с работы и провожают. Моя жизнь стала напоминать карцер. Я даже не отправила последнее письмо. Потому что родители, и не напрасно, думают, что я сбегу, и пасут меня, отслеживая каждое мое действие… Максим, он… Не добро и не зло… Напрасно, кажется, я начинаю его ненавидеть. Но мне уже тошно… Человек рожден быть свободным, а мне, как птице, обрезали крылья этой свадьбой. Не хочу я судьбы иной… Придите мертвые призраки моих предков за мной… Не дайте выйти замуж за нелюбимого. Не дайте лечь под нелюбимого и понести от него плод. Я возненавижу все это, клянусь всем силам, что за мной наблюдают… Я разграблена… Ничего не остается от меня самой. Кроме чужой навязанной воли… А там… В браке… Я даже слышать о Нем и видеть Его не смогу… Максим перекроет мне интернет, как кислород… Мужские потребности, стирка, глажка, а потом и пеленки. Я буду ненавидеть своего мужа… И ребенка… Ровер, забери меня из этой жизни. Молю… Мне здесь все тошно… Нет у тебя сердца… Продал душу кинематографу…

15 июля. Вечер.

Свадьба. Фата была дурацкой. Шампанское обдало брызгами стены. Все смеялись, а у меня бокал в руках треснул. Ладонь изрезана и в крови. А через пару часов душа, что была в огне все это время по любимому, будет изрезана не меньше ночью с нелюбимым. Я не хочу дарить Максиму невинность. Это все, что у меня осталось. Силы… Не позвольте… Молю…

16 июля.

Свершилось. Но я даже не могу рыдать. Я просто чувствую себя грязной. И эти нечистоты не смыть, хоть кожу сними. Я в статике. Я часами смотрю в пустоту на то, как ничего не происходит. Лучше бы я умерла…

18 ноября.

Пустые ночи сменяют пустые дни. Я слишком драматизировала из-за интимной связи. Сначала мне казалось это чем-то священным, что даришь только тому, кто душу из тебя вынул, а сейчас… Несколько месяцев в браке, и это становится привычной обыденностью… Никаких чувств… Я просто мертва изнутри, а все остальное лишь долг. Я болею, чахну и умираю. Интернет пока у меня еще не забрали, и я удовлетворяю свою потребность знать, что происходит в жизни у Ровера, но Максим уже знает… Он палил историю моего браузера. Пока он молчит, но надолго ли…

23 ноября.

На мое день рождения съезжаются друзья Максима. Два глотка коньяка, и мне становится плохо. Я иду в туалет и опрокидываю в унитаз содержимое желудка… Обеспокоенная мать тычет мне тест на беременность, который она, в ожидании внука, предусмотрительно купила заранее… Две полоски… Как и говорилось в анекдоте — полная *опа, этому с детства учили. Попала. Снова… И окончательно. Конечно, аборт мне сделать никто не позволит. Буду молить силы о выкидыше…

15 сентября. Год следующий.

Дорогой дневник, ты прости… Фрустрация заняла собой все, что было. Месяцы беспрестанной рвоты, растяжек по всему моему телу, невыносимой тяжести бремени и сами роды такие мучительные, словно мне переломали все кости в организме… Как ты понимаешь, чуда не произошло, и веселый краснощекий карапуз Андрейка Астафьев родился на свет. А я, между прочим, так и осталась Лесей Виноградовой. Становиться Астафьевой… Увольте. Я недолюбливала свою фамилию, но чужую — больше. Если только она не начиналась с буквы „Р“… Здравствуй, хождение по мукам. С рождением Андрея я больше не имела права себе принадлежать…

23 января.

У Ройса день рождения. Я не имею права даже отправить подарок. Мать ругается, мол, если муж узнает, какая ты ненормальная, тут же бросит! Скорей бы уже узнал и бросил. И своего адского вампиреныша забрал. Ей-богу, чем здоровее становился Андрей, тем меньше оставалось сил в моем теле. Я злилась на всех вокруг, и всё вокруг мне было тошно. Семейная жизнь меня угнетала и уничтожала, а отец… Напомните, зачем мы остались с моими родителями? Ах да, потому что наследство Максима — блажь и развод. Он приходил ко мне в банк и брал кредит. И что ожидать от такого неудачника?.. Этот идиот работает на двух работах, а мы все также нищенствуем, и он не желает найти одну, но более высокооплачиваемую. А отец на любое мое возмущение по поводу мужа выдавал, что я не переломлюсь, если упущу и не переведу какую-нибудь статейку. О, Зевс, низвергни гром и молнии на его голову. Каждый ткнет, да поучит. Для всех я виновата. Выбрала то, что по их мнению нельзя. А выдавать меня замуж за необеспеченного придурка — нормально. Андрей снова заплакал… Я пойду, пожалуй. До связи… С днем рождения, мой любимый. Прошепчу одними лишь губами, чтобы никто из моей семьи, ставшей сборищем врагов, не услышал, и маетно-томительно захлестнет всю горячей волной… От слова „мой“… Это слово убивает и перерождает…

5 июля.

Я угналась и упарываюсь до сих пор. И вот из записок сумасшедшей и ее истории болезни, об ее идеологии:
«Тот, кто смотрит в одну точку, не будет оглядываться по сторонам. Вот в том был мой жизненный принцип. Принцип касательно рамок, в которые меня пытался затолкнуть любой „обычный“ собеседник. Правда лишь в том, что внешне нормальный человек: невзрачная, никакая; внутри меня жила дикая тварь, ненавидимая за свою непохожесть, презираемая за превращение в бриллианты того, что остальные в этот век считали пылью, подчинявшаяся лишь своим инстинктам. Не воспринимающая саму суть жизни современной. И каждого, кто пытался разглядеть в этой твари нормального человека, ждало жестокое разочарование».
Вот.

7 июля. Четыре года спустя.

Отдала спиногрыза в садик. Пусть теперь за Андрейкой другие присматривают. Я — мать-кукушка. Родила, а так и не полюбила. Вышла замуж, уж пять с лишним лет живем, а чувств, как не было, так и нет. Есть лишь ночные побеги в ванную с телефоном после утомительного укладывания Андрея спать. Включаю душ и интернет, и снова сияет мне улыбка того, из-за кого не могу больше любить. Вот и счастлива я на те короткие мгновения. Пока вода греет тело, а я без отрыва пялюсь на то, о чем в день свадьбы забыть должна была — губы его… До одурения прекрасные. Вечно ты душу мне обгладывать будешь, Ровер, вечно…

8 июля.

Максим пришел не то с работы, не то от бабы. Он туп и пьян. Тихий мальчик, который покупал мне кофе в „Старбаксе“, куда он делся?.. Он превращался в заносчивую тупую скотину с каждым днем все больше. Носки ему не так развешаны, а за то, что вообще постираны, говорить „спасибо“ лень. Он надирается уже много дней подряд, а я только делаю вид, что хоть что-то в этом кошмарном браке есть хорошее.
— Андрея сегодня в садике похвалили. За рисунок. — Тихо произношу я, пытаясь завести очередной пустой и никчемный разговор с за пять лет ставшим пивным животом и футбольным мозгом.
— Го-о-о-о-л! — Максим возбужденно носится по комнате, зажав бутылку пива в руке, не обращая внимания на мои слова. Что было и ожидать. При всей ненависти к своему образу жизни и браку, я пытаюсь не развалить все окончательно, но, похоже, что это только мне и нужно. Максим давно не интересуется проблемами Андрея. С первой ночи после возвращения из роддома из-за сына не спала только я. И мать, иногда сменяя меня. Отец и муж же за рыбой и пивасиком проводили каждый вечер. Вот и сейчас отправив меня в игнор, полупьяный Астафьев развалился на диване, а я, покачав головой, отправилась в комнату к сыну.
Я зажгла лампу, а маленький темноволосый мальчик уставился на меня широко открытыми глазами.
— Мам, не выключай, пожалуйста, сегодня свет. Мне снилось, что кто-то стучал мне в грудь, словно пытаясь ворваться в нее…
С горечью поджимаю губы. Его мучают мои демоны. Мои… Ребенок такого попросту не заслуживает, а его кошмары — зеркало моей увечной психики. Говорила я матери — не выйдет из родов ничего хорошего. Я навешаю свои проблемы на ребенка. Но она уверяла — рожай.
— Хорошо, не буду. Держи медвежонка. Тимошка позволит тебе заснуть крепко и без сновидений.
Моя детская игрушка… Мой мишка. Андрейка обнял его и тут же уснул крепким сном… Сыно, извини за слова о спиногрызе… Может, я и не хочу так отзываться, но я очень устаю. От всего…
Сквозь сон маленькая ручка сжимает мою ладонь. — Я люблю тебя, мам…
Что-то дрожит в моей груди. — И я тебя, сыно… И я тебя…
Максиму плевать. Мать с отцом спят. Андрей тоже, а у меня сеанс ночной ванны. Забравшись с телефоном внутрь, загружаю новое видео, теребя рукой нижнюю губу. Невозможный… Когда я буду смотреть на него иначе?.. Максиму в отцы годится по возрасту, а у того живот пивной. А Ровер… Дьявол ему стройную фигуру дал, не иначе… Мне на погибель…
И, действительно, на погибель. Пьяный Максим стоит, надменно усмехаясь, в дверях ванны, а я не закрыла занавески, да и вообще не заметила, откуда он появился. — Ну что, сама выйдешь, сука, или тебя вытаскивать?..
Я без слов оборачиваюсь полотенцем и, дрожа, не поднимая головы, выхожу из ванной, кладя телефон на стиральную машинку. Поздно. В бешенстве Максим швыряет его о стену, и тот разлетается на осколки. Я вздрагиваю, а он тащит меня за волосы до спальни и швыряет на кровать. От него воняет перегаром. Ублюдок склоняется к моей шее и практически выдыхает мне на ухо.
— Ты что же, шлюха, возомнила, что я не знаю, куда ты уходишь и чем занимаешься в ванной, наплевав и на меня, и на сына?.. Рукоблудие, да?.. Прелесть. Хотя я давно уже все о тебе знал, но только делал вид, что не замечаю твоей протравленности своей болезнью. А поначалу я гадал, почему ты такая никакая вообще в постели?.. А тут у нее тайная эротическая мечта, оказывается, кроме которой ее ничто не заводит. Да я давно знаю о твоем старом белобрысом козле, которого ты глазами раздеваешь и пожираешь голодным взглядом. Я надеялся, что еще что-то можно исправить, поэтому и молчал до сих пор. Что тебя можно исправить. Но ты безнадежная дрянь, как сказал твой папочка, еще с подросткового возраста. Ну, Лесечка, тосковала, что любимый — запретная тема в семье, ведь тебе нравилось чувствовать себя живой, глядя ему в глазки, правда? Так давай поговорим о нем. Как ты мечтаешь, чтобы он тебя? В рот или в задницу?.. Что в нем такого, чего нет у меня, а?..
— В тебе ничего нет. Ты — никчемный неудачник. А в его глазах отражается моя Вселенная. Убей меня, но ты этого не изменишь…
И Максим бил меня. Таскал за волосы по кровати, прежде чем изнасиловать, убеждая представлять Ройса вместо него. Дескать только тогда мое поганое нутро успокоится. Больше так не могло продолжаться. Мальчик из „Старбакса“ стал пьяным чудовищем, родители вмешиваться не станут, а Андрей слишком мал. Я должна была умереть для этой семьи. Умереть навсегда…
У меня оставалось 22 дня до побега. Я все рассчитала за считанные секунды, размазывая слезы и тушь в душе, желая стать маленькой, никчемной и просто умереть… Я улечу куда-нибудь в Женеву, и там либо научусь жить по-новому, либо сгину. На жизнь в неволе меня уже не осталось…

15 июля.

Произошло кое-что… Почтальон доставил письмо от Ровера Ройса сегодня в полдень. Он приглашал меня поговорить. Скрывая торжествующую улыбку, я знала, что пусть маршрут и изменился с Женевы на Перт, теперь во всем этом есть какой-то смысл…

29 июля.

Я сказала всем, что улетаю в Женеву. Отдохнуть. Сказала, что нужно побыть одной, проветрить мысли. Билет на рейс до Швейцарии у меня, действительно, имелся в наличии, а оттуда я собиралась прямиком в Австралию. Леся Виноградова официально погибнет в Женеве, в автокатастрофе. И я заживу под именем Лэйси Ройс…

8 августа.

Мы встретились у входа в недорогое кафе Перта и долго разговаривали. В этот разговор я вложила, кажется, всю душу, и он пригласил меня на эпизодическую роль в своем новом фильме. Это ничего не обещает, но и намного больше, чем просто ничего… Писать мне сейчас совсем некогда. Прости меня, дорогой дневник, кажется, я начинаю жить, а не существовать, и у меня просто не остается время на выписывание эмоций. Пока…

10 сентября. Официальный день смерти Леси Виноградовой.

В трубке раздаются мерные гудки. Телефон берет мама.
— Да?
— Это Леся. Я не вернусь. Позаботься об Андрее. Для Максима я умерла в автокатастрофе. Не подведи меня. Жизнь с вами всеми была кромешным адом, но я всплыла на поверхность столько лет спустя. Пусть Андрей знает, что мама, как ангел-хранитель, не может быть рядом, но и всегда будет присматривать за ним сверху…
— Ты сама-то как? — Голос матери дрогнул в трубке.
— Сегодня еще одно чтение. Вчера отсняли эпизод. Я устала, но жива, и я чувствую жизнь. А завтра, если повезет, в новом эпизоде у меня монолог. Мы с Ройсом остаемся на съемках наедине. Бог знает, что произойдет. Я еще верю в лучшее. Пока, мам…
— Береги себя, Леся.
В трубке раздались короткие гудки. Оставляя в прошлом все, даже собственного сына, я дописываю это и с невероятным для себя удовольствием рву дневник. Больше мне не нужно записывать. Настало время жить…

26.01.2016

@темы: Не закрывай глаза или Кошмарные Сказки 2019

18:20 

Путешествие по ту сторону пера

Ветром коснуться б румянца ланит, Уст целовать твоих пьяный фарфор, Море в груди моей буйной шумит, Волны уносят мой дух на Босфор.
#AU #LW #VD #LV #Mr.R

Есть точка невозврата из мечты,
Лететь на свет таинственной звезды. © Ария

Наверняка, каждый, оказавшись в шкуре писателя, мечтает ощутить, что такое, когда созданный им мир начинает жить своей жизнью, отдельно от самого автора. Жить в умах и сердцах, в душах, в отзывах благодарных читателей. Но малый процент всех этих людей мечтает, чтобы их мир ожил в реальности. Я этого тоже не хотела. Что ж. Давайте знакомиться. Зовут меня Лариса Воронова, мне тридцать пять лет, и я — автор уже успевшего нашуметь в мире благодаря своей провокационности, открытости и порочности эротического бестселлера — «Трансильвания: Воцарение Ночи». Как писатель, могу сказать лишь одно: жизнь писателя — горькая пилюля. Каждый день одни и те же полунаивные полуидиотские вопросы.
— В Вашей жизни была такая же сильная страсть, как у главной героини?
— Правда, что Лору Уилсон Вы писали с себя?
Да и да. Но обычным людям не положено знать. А я не имею ни малейшего представления о том, где проводится грань. Что обычным людям знать позволено, а что - нет. Я запуталась. С возрастом рамки дозволенного я начала растворять кислотой своего полуизуродованного сознания, а когда их не стало, я потерялась. Во времени, пространстве. Не выписывать бы душу, не отращивать бороду, как любила говаривать моя казахстанская подруга-писательница, да не раздвигать ноги на публике, да я уже начала забывать, где проведена черта. Где заканчиваются мои чувства к нему, которые рвутся наружу бешеным потоком, а где от безысходности и безответности начинается их чернющий пиар. Дескать, читайте все. Ему вот плевать, но мир пусть знает, что мне нет. Что я любила душеразрывно, а желала так, словно выпускала из себя огненные потоки лавы на бумагу. В глубине души где-то была затаенная и такая пустая надежда. Если узнают все — узнает и он. А если хоть кто-то неравнодушный пустит слезу из-за Лоры и Владислава, то и он может не остаться безразличным. Глупо, тщетно, истаскала себя этой мыслью, но…
Лучше иметь хоть какое-то стремление и самоопределение, чем никакого вообще.
Мистер Р. был моим самоопределением. Близкие и знакомые, читая мою книгу, язвили и выпускали дозы черного сарказма про пафос, про то, что таких чувств не бывает, а я только рукой махала. Продадите полдуши во имя цели, заключив все возможные сделки с нечистой — поговорим. Напишете столько, сколько написала я — пообщаемся. Пророете носом землю в отчаянии — я Вас выслушаю и приму все Ваши выпады в мою сторону. До этого момента судить меня не стоит. Полюбите с мое. Хех. Даже продолжать лень. Двадцать лет могла продержаться только идиотка вроде меня.
В отличие от многих в наше время, живущих волею пресловутого 'Я не знаю, что я чувствую', я всегда знала. Да, сумасбродка, да, крутите у виска. Делайте, что хотите. Это Ваше право. Которое я у Вас попирать не стану. Да и Вы не отмените того, что он — моя религия уже двадцать один год. Так-то…
Но дело ведь даже не в этом. Возвращаясь к началу повествования, я говорила, что вряд ли кто-то из авторов возжелал бы оживить свой мир в реальности. Сделать его материальным. Не то, чтобы я не хотела. Ведь это единственное место, где мужчина мечты мог сказать заветное «да», но какой ценой… Я всегда боялась боли. БДСМ-ные забавы, так горячо любимые Лорой и Владиславом, я не потянула бы с самого начала. Так что был даже некий страх перед лютым Средневековьем и моими полубезумными героями, для кого гедонизм, действительно, стоял в центре стола. Но кто меня спрашивал?..
Выйдя один раз погулять в парк возле дома, я шла, обдумывая, каким будет сюжет спин-оффа моего бестселлера от имени Дэнеллы Тефенсен, когда споткнувшись о какую-то корягу, я, точно пресловутая Алиса, полетела черт знает куда…
Спустился вечер. Открыв глаза, я увидела перед собой плотно сгустившийся ряд хвойных деревьев. Нестройной чередой то тут, то там мерцали в темноте светлячки, и на минуту на душе стало как-то певуче, легко и тепло, когда, увлеченная их ярким светом, я двинулась к опушке леса, который еще пару минут назад был парком. Внизу живота приятно потянуло и защемило. Я вспомнила моменты, оставшиеся за занавесом. Придумав и быстренько сфальсифицировав жизнь Лоры в Хартфорде и Чикаго, я-то помнила, что встреча главных героев изначально была иной. Одинокая и прекрасная девушка в белом сарафане заблудилась в этом темном лесу. В полутьме ее кожа покрывалась мурашками от ужаса, а бретели сарафана сползали все ниже, явственно показывая вздымающуюся от ужаса грудь. По открытым плечам струились небрежно разбросанные каштановые кудри. Девушка спешила. И тогда возник он. В сумрачном лесу черно-зеленых оттенков. Темные длинные одежды, черная душа. Хищник. С волосами, забранными в хвост, с золотым колечком в ухе. Она убегала. Но недолго. Он сбил ее с ног, уложил на землю, разорвал на ней сарафан, искусав ее шею, плечи, ключицы и грудь в кровь, и там она сдалась ему. Таким было начало в том далеком 2004-м. Историю о детстве, взрослении, учебе Мисс Уилсон я была вынуждена придумать для связки сюжета. Но стоя здесь сейчас, на том самом месте, где я впервые мысленно лицезрела изнасилование девушки в белом мужчиной в черном, я испытывала странные чувства. Закусив губу до крови, почти ждала, что он появится, и история повторится. Со мной… Но нет…
Миновав небольшую пещеру на окраине леса, поросшую мхом, я даже зажмурилась, а затем снова открыла глаза. Нереально! Она такая! Именно такой я ее себе представляла. Обиталище Дэнеллы Тефенсен.
Не поймите меня превратно и не поражайтесь тому, что я ничему не удивлялась. Моя жизнь, как путешествие Алисы, всегда смахивала на дурдом на выезде. Удивляться тому, что попала в свою сказку? Пфф. И не такое я видала.
Я медленно обернулась в сторону линии горизонта, забыв о пещере, и сердце пронзила тугая боль с прострелом навылет. Сколько лет… Каждую ночь, уже двадцать один год я не могла покинуть эти стены и их хозяина. Поверить, что замок реален, просто невозможно. Тридцатипятиэтажная черная громадина разрезала небеса своей высотой и шпилями. Словно мотылька, меня влекло туда, как магнитом. Я отключила мозги. И напрасно. Знать бы, что в своем мире ты — абсолютно чужая. Ты — никто. Напоминать почаще, что ты — не Лора Уилсон, которая, наверняка, сейчас в замке на шестнадцатом этаже. Сидит на полу, обняв ногу своего мужа, прижавшись щекой к его кольцу-печатке с символом Ордена Дракона, пока он листает «Венеру в мехах», раздумывая, какую физическую боль причинить ей сегодня…
Я их создала, а они меня, увидев, скорее всего убили бы. Я слишком много о них знала, чтобы остаться живой в их диком средневековом мире. Я — всего лишь Лариса Воронова. Я их создала…
Вечнозеленая поляна. Я практически стою у ворот. Он появляется внезапно. Двери открываются, и это немой столбняк. Он прекрасен… Его реальный прототип, расположения которого я пытаюсь тщетно добиться, стареет и становится болезненным на вид, но он не меняется. Ему всегда было, есть и будет сорок лет в моем мире… Владислав… Лицо его, словно застывшее творение художника эпохи Ренессанса, повернуто в мою сторону. Темные пряди волос спадают по сторонам лица, а Воронова забыла, абсолютно забыла о самоконтроле и отсутствии безопасности в этом диком времени. Он улыбается мне, и я знаю, почему. Из всех, здесь живущих, только он в состоянии меня узнать. Он выжирает меня каждую ночь двадцать один год. Пьет мою энергию из моих чувств через Лору Уилсон. Ему ли не знать, как я выгляжу. Мгновение, и он оказывается рядом. Меня опаляет его ледяное дыхание.
— Ты что же, мышка?.. — Холодный и властный тон в сочетании с черными бездонными глазами рождают несколько фатальных сбоев в системе на уровне сердце. — Пришла поиграть с кошкой? Лора тебе все глаза выцарапает, если узнает, кто ты. Ты своим пером обрекала нас на страдания. Она тебе этого не забудет.
— Я не виновата. — Нелепо пропищала я. — Я писала то, что реально происходило.
— Думаешь, ей это интересно? — Он звучно расхохотался, и я подумала, что чего-то об этой энергетической субстанции не знаю. Каким-то он был иным. Не таким, каким я его описывала.
— Почему мышка?.. — Нелепый, но идиотский вопрос завис в воздухе. Не знаю, какой вообще безмозглости понадобилось, чтобы задать его…
— Потому что мне нравится твоя собачья преданность. Ты — очень удобная шавка на поводке. — Он запустил свою руку с перстнем в мои каштаново-белые вьющиеся пряди и резко одернул ее вниз. — Твоя энергия — вкусная вещь, Лариса, поэтому и трахаемся мы с тобой не сюжета ради, а ради моего питания, но не забывайся и не окидывай меня томными взглядами. Ты — мышка. Ты. Вообще. Никакая. А эта светлая прядь, и кольцо на твоем пальце — подделка моего… Брр… Ты не просто белая никчемная мышь. Вкус у тебя самый что ни на есть дешевский. Если пришла — будь гостем, но не гневи моего мотылька. У нее очень психопатичное отношение к девкам, бросающим на меня воспаленные любовью взгляды. Гейл даже летела с лестницы. Проходи…
С чего он начал? С оскорблений? Меня захлестнула волна легкого презрения, и я не сдержалась, чтобы не окатить его ей с головой. Не такой я представляла эту встречу. Мой мысленный муж ставит шпильки моей самооценке? Это что-то новенькое…
Склонившись к моему уху, он лишь тихо прошептал. — Брось дуться. Тебе не к лицу. Ночью ты все равно станешь частью сознания Лоры и отдашь мне все, что у тебя есть. Твою любовь, верность, муку чувств, тело, душу и энергию. Чтобы я мог жить… Запрешься в гребаном одиночестве четырех стен, чтобы не оставлять меня. Ты хуже Лоры… Намного. Она хоть частично независима, а ты уже потерялась, разметавшись между мной и блондином.
Мы с ним слишком разболтались, поэтому я заметила, что Лора вышла, весело улыбаясь и держа за руку пожилого седовласого дворецкого Роберта, уже слишком поздно. Внезапно изменив свое мнение и решив, что и сейчас подкрепиться — не лишнее, мой ночной инкуб уже вцепился своими губами мне в рот, вжав меня в стену и сладостно потягивая мою душонку, которая тонкой голубоватой струйкой перетекала из меня в него.
— Какого, твою мать, лешего?.. — Эльфийка на высоченных каблуках моментально оказалась рядом с нами, одергивая мужа на себя. Я неудовлетворенно застонала. Процесс передачи сил сам по себе мерзок, но этот паразитизм за двадцать лет стал симбиозом, от которого я уже не могла оторваться. И прерывание этого процесса взбесило Владислава не меньше моего.
Окинув стройную фигуру Лоры в черном и умопомрачительные каблуки, я тяжело вздохнула. Вампирша-эльфийка была моим идеалом, каким мне было никогда не стать. Помилуйте, с моим нарушением координации движений, я десять-то сантиметров в стиле «прощай, молодость» еле носила. В зеленых глазах девушки кипело бешенство и презрение.
— Столько лет спустя? Кобелина! Кого? Что это за ободранка за тридцать в черно-красном полосатом свитере, словно с школьной скамьи ношенном. Ты озверел?
— Присмотрись, бешеная, повнимательнее. Может, это ее карие глаза внесли столько бед в твою жизнь. Ты — ее создание, бабочка. Разбирайся с ней, как хочешь. Можешь даже убить. Мне все равно, кем из вас питаться. А сейчас меня ждут Картрайт и дела. Истерики приму ночью. И желательно после того, как отхожу ремнем так, что на заднице неделю сидеть не сможешь. Даже будучи вампиром.
Грубо отпихнув от себя супругу, тот, кого я любила столько лет, оставил меня на ее растерзание…
— У меня к тебе давненько много вопросов, Лариса… Но ответишь ты на них в другом месте…
Нападение было внезапным и стремительным, а потом сволочной пол ударил меня по затылку, и резко стемнело.

***

Очнулась я, лежа на полу. На каменном сыром полу. В затылке болело так, словно снопы искр бомбы замедленного действия разорвались все в единый момент. По виску стекала кровь.
— Добро пожаловать в замок четы Дракула. Здесь тебя закуют, кинут в темницу и, возможно, прикончат твое же альтер-эго и твой паразит-любимый. — Я сплюнула на пол окровавленную слюну к длинным и стройным ногам Уилсон. — Поперхнись, сука.
— Ты ведь понимаешь, что один приказ с моей стороны и над тобой сначала надругаются, а затем повесят на столбе позора и сожгут? И все равно дерзишь? Похоже, что ты не только тупая, но и наглая.
— Похоже, что ты бьешь мне по башке, а у меня зрение и без того дистрофичное. Поэтому сейчас мне вообще плевать на твой статус и полномочия. Закрой свой рот и открывай его, когда Владислав попросит отсосать. Живешь, горя не знаешь. А у нас не мир, а проклятие. На носу третья мировая, а гламурные красотки вроде тебя в тренде во всех журналах. Такие, как ты, всегда и все получают. А ты мужа-то получила только мне благодаря, так что прикуси язык. Меня раздражает, когда все достается таким, как ты… Деньги, власть, мужчина мечты. А ты не лучше меня ничем. Ты просто из тех, кого хочется отыметь, поэтому даже бедняга Ласлоу готов был всю жить прожить один и сгнить, что он и сделал, потому что ты отказала ему. Я ж, может и не бабочка, а уродливая мышь, но у меня мозги есть. И сердце. Какой психопаткой надо быть, чтобы в первую же охоту убить мамашу с ребенком? Ты — чудовище, Уилсон. Не прикрывайся своим благородством. Оно тебе ни к лицу. Мы обе знаем, что за его любовь дрались бы до последней капли крови. Но он лишь пользуется нами. Добро пожаловать из мира грез в мир дерьма. Это мой мир…
Рассмеявшись, я посмотрела на нее через прутья решетки подвала с долей презрения. За ее спиной возвышался тот самый эпохальный алтарь, на котором он лишил ее девственности и спустил с нее шкуру. — Везет тебе, леди Лора. Сидишь в своем замке, управляешь своими людьми. Казнить, помиловать. Все в твоей власти. Тебе не приходится слушать серенады ни в чем не уверенных людей и пытаться им подпевать.
— О чем ты? — Лора нахально (да-да, именно так я это себе и представляла) приподняла левую бровь, нетерпеливо постукивая каблучком по каменной кладке пола совсем рядом с моим лицом. По ту сторону решетки.
— Слышала когда-нибудь о людях, не уверенных в своих чувствах? Добро пожаловать в мой мир, принцесса Уилсон. У нас половина нашего измерения так и живет, не разобравшись в себе. У вас здесь все просто. Добро, зло, месть. А у нас лживая политика двойных стандартов и метания. Но ты же не меньше моего знаешь, что такое любовь, а? Любовь — это целовать руку, занесенную для удара. Любовь — это не сомневаться. Это знать, что превозмогая боль, встаешь, выдергивая себя из нее, только для того, чтобы еще раз увидеть его глаза. Любовь — это пожизненный, повечный приговор. Это знать, что вынесешь сколько сможешь, чтобы твои чувства длились вечно. Но… Зачем я тебе это рассказываю?.. Я ведь тебя создала, и мы обе с тобой прекрасно знаем, что и я, и ты сейчас в королевской темнице лишь по одной единственной причине. Потому что мы обе любим одного мерзкого порочного садиста-маньяка. Твоего мужа. И ты так боишься, что я, обладая пером автора, смогу его увести от тебя, что заставляешь меня гнить тут, чтобы этого не произошло. Все потому что ты знаешь, что ты — мое творение, а я. Это я, Лариса Воронова, я — настоящая. Лоры Уилсон не существует. Я создала тебя, чтобы добраться до него. А ему пофиг на нас. Понимаешь, пофиг. Он жрет нашу энергию, только этим и живет. Не вампир он, Уилсон, а инкуб, бес, понимаешь? — Бессильно полуистерически расхохотавшись, я опустила горячую голову на холодный и мокрый каменный пол моей клетки, устремив полубезжизненный взгляд в потолок.
Свет и тень пролегли, словно прутья темницы. Темница в душе без надежды на просвет. Как-то так примерно, если взять на вооружение человеческий словарь, я себя и чувствовала сейчас, но показать это ощущение сейчас ей, той, которую здесь и сейчас считала соперницей, я не могла.
— А я его даже бездушным пожирателем души приняла. Всегда принимала. Мне хватало малого из ничего. Он всегда формировал во мне эгоизм. Говорил, что я лучшая. Зачем? Чтобы я со всеми такими нехорошими рассорилась, оставшись с ним наедине, чтобы он и дальше меня жрал. Понимаешь, пофиг ему! А его прототип только стареет. До него не добраться. Он, как звезда, которую с неба не снять. А кроме них двоих мне ничьи чувства не сдались. Но вот в чем беда. Их двое. А мне ни один не светит. Понимаешь, до чего я докатилась?.. Там, в своем мире, я исполнила мечту. Стала автором бестселлера. Но для всех. ДЛЯ ВСЕХ ЭТО ВСЕГО ЛИШЬ КНИЖКА. Они не видят, как эта книжка съела меня, Уилсон. Вау. Неплохо. Эмоционально. Супер. А кто-то камень бросит даже. И любых комментаторов хочется убить. Потому что это отзывы к какой-то сраной книжке, а она… Она — отделенная от тебя часть твоей души. А всем плевать.
— Я убью тебя, Воронова, на рассвете. — Тихо молвила Лора, спустившись спиной по прутьям решетки и осев на пол. — Ты можешь здесь сделать, что угодно и забрать мое счастье… Но скажи мне одно. Почему в магический период, заключая клятвы на крови и договоры на картах, ты меня насильно удерживала от него?.. Я рвалась, металась, как в заточении. А ты же ментально меня избивала до крови на губах. Зачем?..
— Не тебя я удерживала, а себя. Ты мне всегда жить мешала. — Глухо проскрипела я. Если она меня завтра не убьет, я слягу с пневмонией, как факт, со своим чахлым иммунитетом. — В магии нельзя подпускать к себе бесов кроме как для работы. А он… Ясно, как день, что он был больше, чем работой. Я, как ведьма, не могла отправлять его делать порчи людям. Использовать его, как он меня… Я не могла. Да и клятва преобразовалась такии образом, что якшание с бесами было под строгим запретом. Поэтому, да, я держала тебя на коротком поводке, но ты все равно умудрилась все испортить после беседы с Медеей, и под Серенаду разрушить все мои клятвы с Богами. Поэтому, знаешь. Я согласна на твои условия. Убей меня на рассвете. Возвращаться в мир лживых людей, придерживающихся политики двойных стандартов и любящих только себя и свое эго, где моя книжка не больше, чем книжка, я не хочу. Но и жить с Вами обоими, наблюдая Ваши ссоры до крови и примирения до стонов, я не хочу. Мои старания напрасны. Ни он, ни его оригинал никогда не полюбят меня. Мать всегда любила говорить фразу: «Нельзя заставить полюбить себя насильно того, кто этого не может сделать». И она права. А уж моя мать всяко мудрее Сары Уилсон. Под образа меня не кидала, хотя ссорились порой даже больше, чем ты со своей.
— Уверена, что нет ничего, что стоит дальнейшей жизни? Я могу вернуть тебя домой и стереть тебе память о том, что было здесь. — Внезапно, с минуту помолчав, как-то сбавила тон королева вампиров и эльфов.
— Не надо. Мне тридцать пять. У меня нет ни друзей, ни детей. Я одинока. Я истаскалась по нему и осталась совсем одна. Я не жалею. Это был мой самый дерьмовый выбор в жизни. — Сделав попытку рассмеяться, я привстала на локте, одернув свой потертый красно-черный свитер в полоску со школьной скамьи. — Но этот выбор сделал меня собой. Я стала автором, о чем еще мечтать?.. Дальше мне двигаться некуда. Моя «Трансильвания» написана, а о другом я не могу писать. Все позади, Уилсон. Позади, а не впереди. А вера в любовь, что двигала мной двадцать один год, была напрасной. И сейчас я это вижу, как никогда раньше. Впереди же лишь пропасть старости. В одиночестве. А я не хочу, чтобы жена и дети его оригинала являлись мне, древней и больной старухе, как призраки семьи Чарльза Обри Димити Хэтчер в бреду старческого маразма. Но не только это пугает, Лора. Меня страшит смерть его реального прототипа до холодного цепкого паранойяльного ужаса, который отравляет мне жизнь. Потому что, черт побери, кто-то теряет кумира, поплачет, зажжет свечку и отпустит, заживет. А он ведь больше, чем кумир… Больше, чем все сущее. Если его не станет, я не представляю, во что превратится моя жизнь. Если не смогу вслед в землю сойти, то покоя мне не станет. Я и без этого всех вокруг ненавижу, а если он уйдет раньше меня, разница то у нас в двадцать девять лет, я буду проклинать, что небо забрало его и молить забрать всех вместо него. Спалить эту землю, выжечь небеса дотла, но вернуть его назад. Потому что никакая свечка или долбокитайские поминальные фонарики, в конце концов, не заполнят той пустоты в душе и сердце, где жил тот, кто значил для тебя так много, пусть и не знал о твоем существовании. Разбитое не склеить. Его глаза — мое небо, а притяжение к нему — моя гравитация к земле. Если все это заберет Вечность в свои цепкие лапы, я не смогу продолжать. Это будет бесполезная для общества кукла, режущая на запястьях его инициалы, чтобы он хоть где-то существовал, и зажимающая медальон на черной ленточке в руке столько лет спустя. Я стольких друзей растеряла… Любовь — это все, что у меня осталась. Чувство, нужное лишь мне, но не ему… Все равно мне не держать его руку в своей, а кроме этого за годы я разучилась чего-либо желать… Так не позволь мне сгинуть, став никчемной и убогой для себя и общества. В мире моей души умереть — честь для меня. Я уйду в расцвете на рассвете. И пусть ты станешь рукой карающей. Ты — часть меня.
Последний раз окинув сидящую ко мне спиной в черном девушку с каштановыми волосами, я внезапно почувствовала, как ее холодная вампирская ладонь крепко сжимает мою, горячую от нервов. — Так и хочешь уйти? Ничего не оставив? В мире, который создала сама?..
— Я оставила вас. И ваши чувства. Этого с меня достаточно. Забудь о бесовщине. Верь, во что верила всегда. Ты — лучшая жена… А совершив путешествие по ту сторону пера, увидев своих героев своими глазами, теперь мне больше не страшно. Не страшно шагнуть за грань.
Две руки еще долго держались сцепленными, потом я тихо попросила. — Пусть он придет до рассвета. Я хочу попрощаться с гребаным принцем из гребаной мечты… Кое-что никогда не меняется. Я — бескостная его тряпка, и тебя сотворила по своему образу и подобию. Себя не люблю и никого не могу…
Тягостное молчание воцарилось в подземелье на долгие несколько минут, затем она ответила…
— Хорошо. Он придет. — Лора встала с пола, и, не оборачиваясь, направилась к выходу из подземелья…
Лучи света моментально озарив и окрасив в желтый место моего заточения, медленно и неуверенно погасли за закрытой Ларой Изидой Карминой Эстеллой Шиаддхаль-Дракула дверью, сменившись непроглядным мраком… В ожидании визита графа я склонила голову на холодный каменный пол, где застыла кровь тысяч мучимых им жертв, и сон смежил мои веки за пять минут до его прихода и за два часа до рассвета…

19.01.2016

@темы: Не закрывай глаза или Кошмарные Сказки 2019

18:19 

Последний шанс для Лоис Вейн

Ветром коснуться б румянца ланит, Уст целовать твоих пьяный фарфор, Море в груди моей буйной шумит, Волны уносят мой дух на Босфор.
#AU #L #R

Когда-то я писала о нас с тобой истории… Теперь же и слова выдавить о тебе не могу…
Чашка с чаем на столе. Маленькая ложечка, чтобы размешать. Урна с прахом напротив. Я с невыносимой любовью окидываю ее взглядом. Взглядом глаз, заволоченных слезами. Сегодня еще есть. А завтра никогда не наступит. Не для меня. Не без него…
У Расти МакНаффа было много поклонников. Многим нравилась его улыбка, его разноплановые роли в кино, но все они при любой удобной возможности либо желали свинтить куда подальше, либо им приспичивало высказаться, что что-то в нем их стало не устраивать. Стареет, появляются морщины. Можно подумать, что это не неизбежно. Можно подумать, он обязан исполнять их прихоти и требования. Прихоти отребья этой планеты. Которые предадут, не моргнув и глазом. Пусть простит меня. Я не такая. И никогда не была такой. Я была его цепной собакой. Рвала за него глотки всем, кто меня не устраивал. Поэтому меня ненавидели, но я охотно мирилась с ролью всеми презираемой буйнопомешанной. Лоис Вейн. Лоис Вейн. Сколько раз это имя произносили в контексте ненависти. Сколько за эти годы сменилось поклонников, и каждый раз находился тот, кто хотел плюнуть в лицо Лоис Вейн: администратору публичных страниц о популярном кинодеятеле Расти МакНаффе, создательнице сайта, хранительнице памяти о каждом его шаге. Нет. Я бы никогда не позволила ему принадлежать им. Никогда.
— Это ничего… — Коснувшись двумя пальцами позолоченной урны, я улыбнулась. Улыбка сквозь слезы. — Ты всегда будешь со мной. Ты всегда будешь во мне… Расти… Расти… Столько лет… Я как неприкаянная по тебе, с тобой… Пусть они все валят к чертям собачьим… Сколько их было и сколько еще будет. Адекватных и верных один на сто. Но… Я с тобой и в смертный час. Я не ожидала, что доживу до шестидесяти. Но вот сижу и себе не верю… Расти… За всю эту жизнь у нас было лишь два разговора, один поцелуй, неискренний и фальшивый. И ничего больше. Но я не злюсь. Я отпустила злость уже давно… По правде говоря, на тебя я никогда бы не смогла злиться… Ты покинул свою семью, а на деле я ощущаю лишь, что ушел от меня, что облик твой померк…
Ложечка в чае размешивала посеревшую жидкость. Отравлюсь, но покоя мне не будет. Я не дам себе покоя. Не зря с момента его смерти я не снимаю черное с себя. Я не позволю себе выйти из траура. Потому что это бы значило не пресловутое людское «жить дальше», а неприглядное «предать человека, который столько значил»… Я грустно улыбнулась, пропев.

— С моря он ко мне придет,
В жены он меня возьмет,
Милый Бобби Шафто…

«Полузабытая песня любви»… Столько лет назад я ее читала… Будто бы несколько жизней назад. Она стала моей настольной книгой. И я, как и Димити, не верю… Отказываюсь верить в то, что он умер… Расти… Никого, кроме призраков не осталось. Вся моя семья ушла в лучший мир. Друзья юности, кто ушел, а кто ушел вслед за семьей. У меня никого и ничего нет. Я всего лишь шестидесятилетняя старуха без судьбы… Остался один лишь прощальный подарок для меня самой… Но я не могу одарить себя им, покуда не рассказала Вам мою историю. Зовут меня Лоис Вейн…


***


Тридцать три года назад.

— В час ночной, когда вскрываются все пороки, когда невозможно бежать от себя. Когда позвоночник ломается, словно веточка, в желании стать к тебе ближе. Когда ночь срывает покровы запретов, заставляя думать о любимом лице и теле и скучать по моментам, в которые тебя вижу, которые святостью исполнены для меня. Этой хрупкой и ломкой испорченной святостью. Когда замерзаешь, индевеют руки и ноги, а тело не желает слушаться, желая к тебе, желая тебя. Одного тебя навечно. Забрать, выкрасть тебя от мира и сделать своим навсегда. Огонь пунктиром ползет по позвоночнику и бьет в легкие. Я попала, я пропала. Я не могу от себя сбежать. Мне душно в этой жизни. Приходи спасти меня от нее. Дай мне себя или смерть. Любое избавление приветственно, лишь чтобы никогда не быть человеком, не просыпаться, натягивая кожу на скелет по утрам, в ежедневном состоянии, когда кажется, что освежевали, разрезали и зашили, а тебе надо продолжать ходить дальше, улыбаясь презренному ненавистному человечеству, от которого спасительным барьером стали твои глаза. Ты стал всем во всём, оставив выжженную оболочку, которой плевать на все вокруг кроме тебя. Но тебя нет рядом. Рассудок играет со мной еженощно, а сил в теле все меньше. Зачем, по сути, медленное умирание человеку? Это давно не романтизация фатализма. Это фатализм и есть. Каждая пульсирующая венка, каждый импульс, каждая нервная реакция — все ты. Ты во всем. Я обезумела. И я не хочу спасения от этого безумия. Лучше быстрая гибель в полете, пока еще можешь сиять. Сиять, потому что твои голубые глаза освещают собой эту планету.
Нет, нет, нет… Разорвав лист бумаги, я смела клочки со стола на пол. Не то, не то… Слишком интимно. Не могу позволить себе фривольный стиль. Первое впечатление самое важное. Думай, Лоис. Это письмо для того, кто тебя знает… А незнакомому мужчине… Черт, черт, черт, проклятие. Куда я попала… Отбросив авторучку, я уставилась невидящим взглядом в окно…
Я ведь еще и ехать собралась. На премьеру нового фильма знаменитого на весь Новый Южный Уэльс киноактера и режиссера — Расти МакНаффа, который умудрился так влезть ко мне в сердце, что я смела все приоритеты ради этой цели. Снова задумавшись, я наблюдала за снегопадом в апреле за оконным стеклом…
А что по сути своей изменит поездка? А ничего. Мои здравомыслящие друзья уверяют ни на что не надеяться, а знакомые, для которых вся жизнь проста, как пять копеек, даже в этом идут против системы: «Приедешь, заведете ребеночка. Приедешь, как знать. Удача всегда улыбается тем, кто не отступает. Поженитесь. Приедешь, бросит он свою старую овцу. Да ладно тебе. Совратить мужика не так и сложно. Достаточно бабой быть». И так далее, и тому подобное. Право, смешно. Столько людей в интернете твердили о том, что он — мое искаженное сознание, которому так необходимо выдумать мужика рядом, но, право, послушаешь самих индивидуумов рода человеческого, и задумаешься. Задумаешься до смеха с пеной у рта о том, какие окружающие льстивые. Или наивные. Или все сразу. Да не бывать ничему никогда. Хоть сколько раз намекнет гадание на Таро. Хоть сколько раз кому-то свыше было угодно, чтобы все это длилось, не отпуская десятилетиями. Правда неприглядная. Она одна. Ничего. Никогда. Ты собираешься ехать, не надеясь на что-то, а чтобы осознанную точку поставить. Провести грань. В идеальном варианте это бы звучало: «Девочка, мне грустно слышать подобное. И я никогда не буду счастлив, пока человек, который ко мне и моему творчеству столь небезразличен, не будет счастлив, обретя свое счастье. Без меня. Вдали от меня и отдельно от меня.» Худших вариантов вообще бесконечное множество. От «Пошла вон!» до «Уберите это с моего пути». Так куда как проще на подобное с ненавистью в глазах сказать, как омерзительно все, что связано с ним. Он. Его семья. Его супруга. Ее омерзительная готовка, которой она травит его год от года. Выплюнуть, как невыносимо тошнило от него все эти годы, наговорить несусветных гадостей и уйти с высоко поднятой головой. И, затаившись где-нибудь в темном переулке, пока не видит, сползти спиной по стене в разрывающих грудь рыданиях, как поступают все сильные и независимые женщины.
Как много и как мало… Испрашивала его у всей нечистой. Оставила незаживающие шрамы на теле, душе и жизни. Рисовала кровью его инициалы на бумаге, а потом жгла. Горели, плавились и плясали эти окровавленные «RM», словно бесы на дьявольском огне. Всю себя разбила, не помня ничего из того, что было раньше. Но даже это не больно. Не больно было вспоминать и ощущать, как лезвие бритвы скользит по коже в дешевом туалете одного из торговых центров Нью-Йорка. Закладывать душу и даже несколько лет жизни. Больно лишь видеть его. С ней. До сих пор. Спустя все эти годы. Дешевый пафос и трагедия. Ты хочешь покупать ему дорогие подарки. Ты хочешь одевать его в дорогую одежду. Ты хочешь самого лучшего. А на деле. Ему достаточно посредственного стакана с водой с посредственной бабенкой, выпендрёжничающей веночком на башке в стиле по тамблеру. И все.
А ты выводишь вновь и вновь на письме, в своих рассказах, пока дьявольский скрипач водит твоими руками по гаджету против твоей воли, пока ты становишься посмешищем и для себя, и для окружающих, кто никогда не поймет и будет продолжать костерить тебя, на чем стоит свет: «И тогда наши тела схлестнулись в неистовом пламенном огне страсти. Рука к руке. Кожа к коже. Рассудок сгорал в огне. О, Господи. Боже… Я ждала этого момента пятнадцать лет».
А пока пишешь, ироническая улыбка блуждает по полумертвым губам, переходящая в истерический смех. Смех над собственной глупостью. Ирония над чувствами, в которые заковала себя сама добровольно. Когда. Никто. Об. Этом. Не. Просил.
Идиотка… Конченная… Но почему-то, поглядев в его бессовестные серо-голубые глаза, я как-то резко забываю, какими словами себя называю в моменты просветлений. Счастливое безумие того, что Расти МакНафф просто существует в этом мире, заволакивает сознание.
Вновь обращаю взор к бумаге и вывожу на ней слова. Да… Так будет правильно.
— А я одинока к своим двадцати семи. У меня до сих пор не было ни бойфренда, ни мэнфренда (игра слов такая игра слов), и я не сожалею об этом. Потому что нет другого мужчины для меня кроме Вас во всем мире, во всей Вселенной…
Нет на земле другого Вас. Это для меня роковое. Цитировать поэтов Лоис Вейн любила всегда… Перечитав письмо, я даже рассмеялась сквозь слезы…
Романтика? Да. Сопливые девчонки лет тринадцати-четырнадцати именно так и скажут. Но что скажет и подумает взрослый мужчина за пятьдесят, прочитав это? Он — не идиот. А ход моих мыслей понять человеку старше меня почти в два раза — дело пустяковое.
Еще раз окинув взглядом строчки об отсутствии бойфренда за всю жизнь, я отчетливо увидела красными буквами готическим шрифтом 72-м кеглем поверх черных букв романтической муры слова с тремя восклицательными знаками: «ДЕФЛОРИРУЙ. МЕНЯ. НЕМЕДЛЕННО. Я. БОЛЬШЕ. НЕ. МОГУ!!!»
Опущенная дрянь ты, Лоис Вейн. Не стоит даже ждать, что он этого не почувствует. Обманывай впечатлительных девочек моложе тебя, мужчину мечты не обманешь… Да и черт с ним. Пусть считает меня озабоченной маньячкой. Я кукарекнула, а там хоть не рассветай…
Лоис Вейн или крик о помощи. Еще один невидимый заголовок для письма. Дура… Делаю, и обида плещет через край. Потому что знаю, чем дело окончится. Равно как и мой подарок полетит в какую-нибудь помойку после иронической улыбки от постскриптума: «Мастеру от Маргариты. Если бы Воланд мог предложить мне сделку, я бы отпраздновала бал нечисти даже с терновым венцом на голове, чтобы мне подарили Вас, мой гений».
Все. Готово. Да будет так.
Отправила. После кричала в метель, а чувство свободы заполняло грудь, разрывая ее. Надо мной никто не властен. Лоис Вейн живет как хочет.
До поры, до времени, милая Мици. До поры, до времени.
А потом он завел закрытый профиль-страничку в Инстаграме. Помню, как вилась вокруг закрытой двери. Когда-то ранее укоряя девочек, парящихся из-за того, что на аватарку поставить, потому что увидит ОН, теперь сама вела себя, как идиотка, тщательно выбирая фотографию. Но был игнор, как и было ожидаемо. Расти МакНафф никогда не впустит в свой внутренний мир никого извне. Интровертность в нем влекла сильнее, чем должна была. Потому что я сама такая же. Готова стереть с лица земли тех, кто посягает на мое. Готова закрыться на замок и никогда не выходить по стилю жизни Бродского, также и не пуская никого внутрь. Не доверяя. Отвратительная миру чужачка. Он-то фотографируется в костюмах от Армани. А я жизнь проживаю с дырою в кармане. Вся моя жизнь стоит дешевле его обуви. И смех, и грех. А я до сих пор могу уснуть, только крепко обняв и прижав к себе подушку с лейблом его машины… Словно могу купить его присутствие, окружив себя вещами, связанными с ним… Расти, Расти… Ауди… Столько лет партнерства с STC… Дура… Страшнее всего все понимать. Понимать, что это ничего не даст. Понимать, что это реальность, в которой никогда ничего не суждено с ним, но ничего не мочь с этим поделать. Поделать с собой и своим безрассудным сердцем…
Но вот приходит ночь. И когда бороться с собой уже невозможно, сминая простыни, шепчешь в полубреду, пока тело и рассудок горят в агонии…
— Я искажу реальность. Я изменю ход времени. Я сделаю мечты единственным существующим миром. Я раскручу Вселенную против ее оси и зашвырну в пропасть. Я раскрошу камни несудьбы на песчинки предназначения, чтобы никогда не расставаться с тобой. Даже реальный твой прототип скажет, что я сошла с ума. Пусть так. Но где-то там, ночью, стоит мне только закрыть глаза, появится поле розовых и синих цветов, фосфоресцирующих и наполняющих полнолунное небо малиновыми и голубыми отсветами. Посреди этого поля в лесу, склонив голову тебе на грудь, я тихо пожалуюсь на то, как я устала от жизни и ее боли, от своего дохлого и чахлого организма. И ты, коротко поцеловав в макушку, скажешь: «Знаю, родная, но я с тобой, и ты все переживешь». И я буду знать, что переживу. Ведь ты со мной… Пусть и ненастоящий…
Ложь, ложь, кругом одна ложь. Боги. Я смертельно устала обманывать себя, а посмотреть в глаза действительности не желаю. Мне проще кромсать пальцы в мясо при свете тусклой свечи и жечь его инициалы, написанные моей кровью, на огне… Что я скажу ему?.. Любой подход бредовый. Я полюбила Вас, потому что Вы сыграли Дракулу, а я целый астральный мир воссоздала между своей идеальной «я» и Вашим героем… У нас даже дом был.
Лоис. Вейн. Никогда. Не. Жила. В. Реальности.
Горькая правда.
Но любые слова не охарактеризуют моей привязанности. Слишком они праздны. Им никогда не описать то, что со мной творится… Расти… Я все равно полечу в NSW. Мне плевать на голос разума…
Добралась я к месту назначения через два года. К своим двадцати девяти годам. Попала на премьеру одного из фильмов Расти МакНаффа, в котором он исполнял эпизодическую роль. Когда собиралась подойти, увидела ошивающуюся рядом фанаточку местного помола, безуспешно пытавшуюся взять интроверта за руку. Подойдя и поправив прическу, я улыбнулась ей искренне и открыто. Аня. Гласило имя на пропускном на мероприятие бейдже. Русская. Что ж. Язык славян я и сама изучала в Университете и знала неплохо. Все еще улыбаясь и не меняя дружелюбной интонации, я тихо произнесла по-русски.
— Убрала от него руки, а не то я решу, что твоя голова не идет тебе к шее.
Затравленно оглянувшись, Аня дала стрекача, а я повернулась к нему, все еще сияя улыбкой. Лицо его исказилось. Почти что неприязненно. Узнал мой фейс с портрета, приложенного к письму. Или мой смертельный Инстаграм пролистал. Что ж. Велком… Говорила мало и сумбурно. Мысли были пьяные. Потом он склонился и тихо произнес.
— Я помню Ваше письмо. Успокойтесь. Живите дальше. Я — не тот, кто Вам нужен. Я не гожусь в молодые люди. У меня своя жизнь. Я люблю Сандру и Райли с Майло. Обретите иной смысл уже, наконец. Моя жизнь стала хуже с тех пор, как Вы в ней появились. Ваша тяга и меня на дно затягивает. Ответьте лишь на один вопрос, милая. Почему к Вашим годам Вы не нашли ни одного достойного мужчину для себя?
— Потому что Вас из меня ни один экзорцист еще не выскреб. Ни молитвой, ни распятием, ни святой Библией, ни обрядом изгнания. — Скромно улыбаясь, ответила я…
Вот так бездарно и пообщались. Затем он просто ушел. Хорошо хоть виниловую пластинку со своей любимой группой забрал из моих рук. Неблагодарный ты сукин сын. Так посылать к чертям еще надо уметь… А я все равно тебя люблю. Плевать мне… Люблю, но оскорблять себя не позволю.
Оказавшись в кругу каких-то молодых парней, позволила утащить себя в местный бар под его тяжелым осуждающим взглядом из толпы. Приложившись к алкогольному мохито, сидела в шумной компании за столом из четверых парней и меня. Лоис Вейн надирается до усрачки… А чем еще заняться, когда смысл жизни посылает на-а-а небо за звездочкой? Не зря кто-то когда-то сказал, что нужно любить жизнь больше ее смысла, тогда и только тогда можно стать счастливой. Может и потанцую с парнями. Крутые вибрации. Алкоголь уже шумит в голове, ноги ватные, а в сознании все равно сквозит лишь мысль о том, что он меня к черту послал. А я красивая была. Платьишко, прическа. Идиотка малохольная… Господи, как же больно. За что этот ад без начала и конца?..
— А за то, что позволила разверзнуться ему сама. Страдай, мразь. — Ласково прошептало подсознание.
— Спасибо. — Тихо ответила я, глотая ледяной обжигающий мохито.
Обернувшись за столиком, вижу его в толпе. Нелепая зелено-голубая фланелевая рубашка с геометрическими узорами. Переоделся, надо же. Подходит к нам. Смотрит сосредоточенно и почти злобно. Кто-то из парней за столом выкрикивает.
— Клубняк и столик не для старперов. Проваливай.
А я смотрю в серо-голубые глаза, молча.
— Лоис. Либо в гостиницу, либо домой. Я не шучу. — Тихий, вкрадчивый голос. Этот голос вызывал только пьяное желание поржать в ответ.
— Оо, глядите-ка. Папочке не все равно. Понимаешь, в чем дело? Это мой столик, мое мохито, моя музыка. И сейчас я буду танцевать здесь. У вон того шеста. Потому что на меня действует МОЙ алкоголь. А ты — чужое. Вот и иди с миром. Пока я не заставила уйти с войной.
Тогда, без слов, он схватил меня за руку и поволок прочь. Когда парни попробовали остановить его, он просто окинул их пронзительным взглядом, от которого холодок даже по мне пробежал, и они решили не вмешиваться. Я упиралась. Била его, как могла, падала на него, дыша перегаром. Я хотела причинить ему боль, которую испытывала сама, но это было не в моей власти.
— Какое тебе дело до меня? — Наконец сорвавшись, выкрикнула я. — Ты ничего ко мне не чувствуешь, и МНЕ, слышишь, МНЕ с этим жить!..
— Сгнить в баре и пойти по рукам я тебе не позволю. Я не могу быть с тобой, но это вовсе не означает, что ты мне безразлична, Лоис. Ты здесь из-за меня, как бы там ни было. И пропасть тебе в моем городе я не дам.
— Не тошнит еще от статуса Белого Рыцаря и ощущения собственной правильности, идиот несчастный?..
— Ты — самое неправильное, что было в моей жизни, Лоис. — На короткое время притянув меня к себе, он коснулся моих губ своими под звуки бешеного ритма оглушительной музыки. Ей-богу, я не хотела, чтобы это вообще кончалось, но больше он мне ничего не позволил. Заметив, что я успокоилась, послушно выходя за ним из бара и устремилась по направлению к близлежайшей гостинице, он пошел прочь, не оборачиваясь.


***


Тридцать один год спустя.

Его внезапная болезнь и кома заставили меня вернуться в NSW тридцать лет спустя. Все это время я больше ничего не предпринимала. Жила с тем, с чем он меня оставил тогда, выходя из бара, теряя друзей и близких, которых забирала судьба и смерть. Не помню, как отыскала больницу, где он пребывал в предсмертном состоянии. Возле двери в палату сидела Сандра МакНафф. Черные круги залегли под ее глазами, похоже, что она не спала несколько ночей. Особо не надеясь, что меня пустят, я крикнула ей, что здесь Лоис Вейн. Сандра только сделала короткий, неясный для меня жест рукой, позволяя охране пропустить. Когда я тихо села рядом, положив подбородок на сплетенные пальцы рук, старая женщина тихо прошептала.
— Знаешь. Я ненавидела тебя почти что всю свою жизнь. Не смотря на то, что он поступил правильно, выбрав семью, а не ежеминутное увлечение, до последних дней он тебя не забыл. Как бы там ни было, он восхищался тобой, Лоис Вейн. Не каждый дав клятву вечной любви, смог сдержать ее всю жизнь. Без надежды и ответа. Наверное, ты прожила жизнь в агонии… Не только мой муж восхищался тобой. Честно говоря, я тоже.
— Ненависть была взаимной, Сандра. — Я улыбнулась из последних сил. — Всю жизнь я считала, что ты забрала мое… Но сейчас это не имеет никакого значения.
Зажав руку старушки в своей, я улыбнулась сквозь слезы. — Любовь всей моей жизни уходит. От нас обеих. Кажется, пора принять друг друга, и из ненависти прорастить зерно терпения…
Я оставалась в больнице все шесть дней, пока сердце Расти МакНаффа не остановилось…


***


На похороны и кремацию я не явилась. Срывать церемонию истерическим ревом, расшвыривать гостей и все, что попадается под руку, наверное, не мой стиль, но и иначе я бы не смогла себя вести. Я никогда не умела отпускать людей, а отпустить его вообще было выше моих сил…
Я явилась в колумбарий гораздо позже… Несколько дней спустя.
Любящий муж. Любящий отец. Да таким он и был. Если бы он был похоронен, я бы испоганила его камень своей губной помадой, написав поверх высеченных его семьей в граните букв: «Любимый и проклятый женщиной, которую отверг». Чтобы он знал, наверняка, что я и на том свете ему покоя не дам.
Сейчас же я просто забрала урну с собой. К себе, в свой город, мне ее не перевезти. Что ж. Придется издыхать здесь. В NSW.


***


Вот так бесславно и подошла к концу жизнь Лоис Вейн, сдержавшей обещание любить единственного мужчину вечно.
Ложка задрожала в руке, сделав еще один оборот против часовой стрелки, размешивая мутный серый прах в чашке. Ты навсегда останешься со мной. Ты навсегда останешься во мне. Любовь моя. Расти…
Всего пара капель аконита завершат дело.
Я сделала большой глоток чая с прахом любимого и ядом. Прощай, Лоис Вейн. Больше никаких последних шансов…
В полутьме гостиничного номера никто не увидел, как выпала чашка из старческой дрожавшей руки, дергавшейся в конвульсии, и как не стало на земле Лоис Вейн, вместе с ее голосами в голове, призраками и внутренними демонами. Быть может, даже то малое, что было, она сама же и придумала, не в силах справиться с коварным чудовищем по имени Реальность. Как знать…
Прощай, Лоис Вейн. Больше никаких последних шансов…

10.12.2015

@темы: Не закрывай глаза или Кошмарные Сказки 2019

18:17 

Подарок. UPD

Ветром коснуться б румянца ланит, Уст целовать твоих пьяный фарфор, Море в груди моей буйной шумит, Волны уносят мой дух на Босфор.
#L #V

Я переступила через порог дома. Что-то здесь было не так. То ли дело было в том, какой сегодня день, то ли нервировало ожидание чего-то, я пока понять не могла, но уже точно знала, что здесь абсолютно точно что-то не так. Поднявшись по ступенькам лестницы, скользнув в дверной проем в кромешной тьме, я внезапно угодила в скользкие сети липкой паутины. Какая-то, все еще человеческая часть меня истошно хотела кричать от ужаса, но, собравшись с мыслями и держа в разуме, что я — вампир, и по сути мертва, я просто молниеносным движением когтей разорвала паутину, выпуталась из плена и двинулась дальше. Сделав еще несколько шагов, я наткнулась на фигуры. Излучая неоновое свечение в полной темноте, они щелкали челюстями и скрежетали конечностями. Целая толпа полуживых скелетов. Они выстроились, словно стражи у ворот, охраняя неприступную крепость. Проходя мимо них, я заметила красное свечение в пустых глазницах.
Отвратительные твари, пусть и не настоящие, изготовленные манекены из пластика, щелкнули пальцами-костяшками снова, цепляя меня за мой белый тонкий сарафанчик и за волосы. И тут же раздался истерический смех, извергшийся из механической пасти одного из скелетов.
— Попалась, красавица, хе-хе-хе.
Дальше — больше. Они задирали подол моего сарафана, изгибались ущипнуть меня за обнаженную коленку, за грудь, цепляли мои волосы, наматывая их на искусственные фаланги своих пальцев, демонически хохоча. Я многое повидала на своем не коротком веку, но в какой-то момент становилось, действительно, страшно, и вовсе не из-за того, что я люблю разыгрывать сентиментальный образ милой дурочки, который вроде как мне идет на руку. Меня до сих пор пугало все связанное со смертью, и он знал об этом. Знал, но продолжал искусно на этом играть. Мой совратитель и уничтожитель…
Коридоры замка, от входа до двери в нашу спальню, уставленные скелетами, казались бесконечными, но все-таки подошли к концу и они. Но это был, как оказалось, далеко не конец. Внезапно, какой-то гибкий хлыст обхватил меня за талию и притянул к стене, высоко над уровнем пола. Хлыст оказался гибким, но металлическим. Я была не в силах вырваться, как ни пыталась сделать это.
Отвлекшись от ощущения закованности лишь несколько минут спустя, я вижу, что по моим ногам ползают отвратительные черные пауки, а по стенам — змеи, извиваясь своими неестественно длинными телами. Я совершаю судорожное движение руками в попытке вырваться, но незримые доселе кандалы материализуются прямо в воздухе, накрепко заточая мои руки в свои объятья, вжимая их в стену до хруста костей…
Я жду его появления. Этот тошный своей сладостью момент. Я чувствую на языке два вкуса, два ненавистных вкуса — мед и железо, естественный привкус крови.
Тьма не сразу позволяет увидеть его фигуру, двигавшуюся молниеносно и хаотически, так, что сначала я слышу его голос, а лишь потом вижу лицо.
— Скучала, любимая? — Последнее слово звучит искаженно, жестко, холодно, с долей насмешки и иронии в голосе. Я судорожно сглатываю слюну. Сердце, проделав несколько неровных па, взлетает на самый верх своей пробы боли. — Я не поздравлю тебя с днем рождения…
Он подходит ближе. Этого оказывается достаточно, чтобы мои глаза разглядели его лицо даже в кромешной темноте. Демонические злобные черты, искривленный ухмылкой рот, тонкие губы, острый нос, глаза — черные, самой квинтэссенции черноты, как глубокая пропасть без дна, длинные черные волосы, аккуратно забранные в высокий хвост, серьга в левом ухе, черные одежды, скрывающие под собой идеально очерченное тело хищника, убийцы. Убийцы, который не умеет убивать, не наигравшись.
— Более того. — Добавляет он уже гораздо тише, вжимаясь в меня всем телом, взмыв над полом к стене, на которой я оказалась распята, как бабочка на игле. — У меня даже подарка для тебя нет. Но…
Его губы вплотную прижимаются к моему уху, и холодный язык на секунду, скользнув языком по ушному завитку исчезает за заострившимися клыками. — Я буду драть тебя, пока ты не начнешь просить пощады. Медленно и со вкусом, до кровавых язв и нарывов.
Я судорожно на выдохе сглатываю слюну и закатываю глаза, пока кровь приливает к щекам, и даже во тьме по удовлетворенному хмыканию из его уст я понимаю, что он видит это. — Года идут, а ты все не меняешься. По меркам мира без магии две тысячи двенадцатый год, а мысль о том, как тебя будет драть твой граф все еще заводит тебя, моя маленькая сладкая шлюшка, моя сахарная подстилочка, моя фаворитка, моё волшебное сокровище?
Его зрачки стали вертикальными, а голос сошел на хрип, нашептывающий мне на ухо о похоти и боли, пока моя кожа покрывалась мурашками. Волнистый локон каштановых длинных волос, выбившись из прически, плавно опустился мне на щеку, и он почти с любовью убрал его с моего лица, пока я впала в состояние оцепенения от прикосновения холодных длинных и когтистых пальцев.
Мягко коснувшись моей нижней губы, подраспухшей от того, что я ее прикусила, и, нежно погладив ее, оставив несколько царапин от когтей, его пальцы ворвались в мой рот. На недолгое мгновение я обвила их языком. Еще раз сдавив мою губу в своих влажных пальцах, аккуратно проведя когтем по щеке, тем самым оставив на ней кровавую полосу и спустившись к шее, он крепко сжал ее в руке. — Как фарфоровая куколка, которую так легко сломать. Легкая, почти невесомая…
— Пожалуйста… — Тихо взмолилась я.
— Пожалуйста — оставить тебя в покое или, наоборот, приступить творить с тобой бесчинства? — Он все еще хищно улыбался. Кукловод. Мрачный коллекционер бабочек.
Но я не смогла больше произнести ни слова, едва шелестя свое немое «пожалуйста», только раззадорившее демона. Слезы потекли из моих глаз, стекая по шее в декольте белоснежного сарафана. Я смотрела в его глаза своими: широко раскрытыми, заполненными слезами, шепча это самое «пожалуйста», как мантру.
— Твой Бог услышал твои молитвы, моя несчастная девочка… Бедная Лорели… Столько лет в плену. Даже понимаю, почему ты хотела сбежать. Такую концентрацию тьмы и похоти выдерживать по меркам твоего мира — восемь, а нашего — восемьдесят, бедная, бедная девочка… Глупенькая, маленькая девочка. Годы миновали, а ты, все еще как та, с алтаря, в свои двенадцать. — Он расстегнул одну пуговицу сарафана, устремив взгляд в декольте на вздымающуюся в придыхании грудь. Переждав несколько мучительных секунд, он расстегнул вторую, крепко сжав в руках мой стан под грудью. Затем, также после паузы, расправился с третьей.
— Чувствуешь эту тошную сладость в груди, прелесть моя?.. Скажи вслух, что тебе нравится. Что угодно может соврать, но глаза - нет. Глубоко в душе ты сейчас опрометью бежать хочешь, чтобы спасти разум. Но сердце во хмелю. Ты отчаянно хочешь меня. Продолжать, мой мотылек?.. Или дать тебе улететь?..
— Молю. Продолжай. — Сквозь слезы прошептала я надорванным голосом. Резким движением руки, когтями он располосовал мой сарафан. Мои плечи оказались незащищенными под порывом невесть откуда взявшегося холодного воздуха и под его неуютным взглядом. Всеми силами желая скрестить руки на груди, я не могла этого сделать, потому что мешали кандалы.
— Давай. Свое самое сокровенное и грязное желание. Я исполню его. Только произнеси вслух, что мне с тобой сделать. Глядя мне в глаза. Давай, повторяй за мной…
— Я хочу, чтобы Владислав меня выдрал.
Я повторила то, что он сказал мне на ухо сквозь слезы, не поднимая головы и дрожа всем телом.
— Видишь. Признаться же совсем не сложно. — Рассмеялся он. — Но она сейчас думает, что ее, бедняжку, снова унизили. Я выволакиваю грязные мысли, это правда. Видеть, как ты трепещешь и заводишься, невозможно возбуждает. Ты же у меня заядлая сучка. Все равно слишком много одежды, когда тело, как птичка, просится из нее на свободу, как из клетки… Помочь тебе что ли…
Расстегнув лифчик, он сжал в руках мою грудь, царапая когтями соски.
Склонившись к моей левой груди, он впился в нее острыми клыками. Кровь теплой волной полилась по моему животу, сползая в трусики. Я зависла где-то на грани неба и земли. Боль танцевала дьявольскую чечетку со сладострастием где-то у моего горла.
Терзая мой сосок когтем, не прекращая пытку, он дождался, пока я, запрокинув голову, издам стон, а затем вцепился мертвой хваткой мне в шею, оставляя кровавые засосы на ней, на груди, животе и боках. Затем его руки скользнули по моему животу вниз и издевательски погладили меня по внутренней стороне бедра.
— Нет. Я не забыл про мою сладкую влажную розочку. Пусти меня внутрь. Шире ножки, бабочка.
Я повиновалась безмолвно, хоть и все еще дрожа от нервов, пока его, как истинного хищника, забавляла моя растоптанность и невозможность ему сопротивляться. Он провел пальцем по алчущей приоткрыться его рукам разгоряченной узкой щелочке через ткань моего нижнего белья. Внутри меня все отдалось безумной пульсацией, и кровь полетела по венам быстрее, поминутно ударяя в голову, приливая к щекам, и, наконец, моя уже истекавшая вагина раскрылась, сдавшись его настойчивым пальцам.
Освободив меня и отшвырнув на пол, он сорвал с меня белье, а его дразнящий язык, плавно двигающийся вверх-вниз, заставил мои ноги конвульсивно сжаться на его шее. Его черные волосы щекотали мое правое колено. Погладив меня по бедрам и их внутренней стороне, он резким движением развел мои колени, тем самым раскрывая мои половые губы шире и устремляясь языком к эпицентру наслаждения. Минуты не прошло, как я взорвалась в истошном крике, а он, поднявшись надо мной, глядя на меня с упреком в глазах, прошипел.
— Я ненавижу тебя, ненавижу так сильно. Ты всего лишь одна из многих. Человеческая шлюшка. Ты — никто. Я бы раздавил тебя. Мне хочется войти в тебя и не останавливаться, пока ты не обмякнешь, пока свет в твоих глазах не погаснет. Но что меня останавливает… Каждый раз, когда вижу, как ты бежишь по улице, пританцовывая, я думаю об этих стройных и тонких ножках, и, порочный же я ублюдок, о том, что между ними. О том, как буду трахать это сладкое место часами, доставляя безумное наслаждение нам обоим. О том, как ты будешь рвать простыни, в бреду зовя меня по имени. Все это… То счастье, которое я получаю, поглощая твое тело… Зная, что оно — единственное на земле, которое я хочу более всего на свете, и, зная, что это взаимно… Это невозможно сравнить ни с чем на этой или какой-либо другой планете. Я ненавижу тебя за это. Ненавижу за счастье, которое мне дарят твои поганые уста. Ну что ты смотришь заволоченным взглядом, приоткрыв рот. Не доводи меня до изнеможения, сомкни свои адские губы, пока не зацелованы до смерти…
Проведя языком по ложбинке моей груди, он добрался до моего рта и впился в него глубоким жадным поцелуем. Я ощущала свой вкус на его губах.
Его руки дрожали, гладя мою шею, а клыки уже прокусили мою нижнюю губу, которую он посасывал своими. Я вышла из оцепенения. Онемевшие руки, вернув себе контроль, полетели расстегивать его черную рубашку. Оставляя кровавый след от поцелуев, я прошлась губами по его шее, и груди, руками касаясь его напряженного тела и ведя ладонью по животу вниз.
— Ну что, сучка, хочешь, чтобы тебя выебали?..
Он произнес это тихо, сквозь плотно стиснутые от ярости зубы, расстегивая и теребя пряжку пояса брюк в руках.
— Умоляю, сделай это. Любовь моя, мой единственный…
Он повернул меня на живот и лег сверху, гладя руками мои лопатки, сжимая мою грудь в руках. Я повернула голову набок, срывая поцелуй с его губ, пока он овладевал конвульсировавшей мной сзади. Потом он снова повернул меня на спину и ворвался в меня еще более стремительно. Я перекрестила руки на его спине, обнимая, сжимая ногами его бедра, чувствуя грубые насильственные проникновения рывками в моем теле, тихо шепча ему на ухо. — Мне и вечности будет мало.
— Ты возненавидишь меня за такую вечность. Любая бабочка, любая птичка хочет свободы, а я могу дать тебе только рабство и тиранию. Потому что все, о чем я могу думать — это только как, когда и каким образом взять тебя…
Кончив одновременно, глубоко дыша, я откинулась на пол, а он приник к моей шее.
— За мои тысячи лет со мной не случалось подобного ада.
— За мои реальные несчастные двадцать два со мной тоже. — Тихо выдала я.
— Хочешь еще? — Он коснулся рукой моей щеки, убирая мои влажные волосы со лба и щек. — Иди сюда.
Встав на ноги, он выпрямился, а я привстала на колени. Стащив уже расстегнутые брюки, я устремилась к его вечно изнывающей ненасытной плоти. Сжав его член губами, я продвигалась ртом все дальше, все выше, глубже и глубже насаживаясь на него. Его естество в моей глотке было почти что огненным. Он положил руку на мой затылок, удерживая мою голову. Прекрасные тонкие губы и очерченный безупречный профиль исказила гримаса мучительной боли наслаждения. Доля секунды, и в меня полилась его сила, восторг, ощущение преимущества. У его ног я все еще была его богиней. Той, без кого он не мог существовать.
Я сглотнула сперму, двигаясь пальцами вверх от его вздымающейся плоти по животу, груди и шее к губам. Очертив их контур, я впилась жадным поцелуем, передавая ему его собственный вкус, после чего он посмотрел на меня не то с болью, не то с горечью.
— Мне тоже будет вечности мало. Мало той вечности, что ты мне можешь предложить, Лора…
Провибрировавшее в пространстве звучание моего имени оглушило нас обоих, и мы замерли надолго в немом молчании…
30.11.2015

@темы: Не закрывай глаза или Кошмарные Сказки 2019

18:16 

Москва Белорусская - Шестихино. Поезд отправляется в 21:08

Ветром коснуться б румянца ланит, Уст целовать твоих пьяный фарфор, Море в груди моей буйной шумит, Волны уносят мой дух на Босфор.
#AU #L #R

Ничего серьезного. Зарисовка в стиле "юмор".

Белорусский вокзал всегда наводнен толпами. Поезда прибывают и отходят, создавая бесконечный шум. Вокзал живет своей непостижимой жизнью. Смеется, плачет, удивляется, дышит. Как человек со своим огромным организмом, в котором каждый орган суетится и куда-то опаздывает.
Я подняла голову и посмотрела на электронные часы. Двадцать часов тридцать восемь минут. До отправления осталось полчаса.
Зеленый цвет здания вокзала успокаивал взгляд, а мы втроем ждали поезда, который отвезет нас на Родину моего детства - в мою деревню. Моя мать, любовь всей моей жизни и я.
Надеялась ли я что когда-либо смогу показать ему место, где провела большую часть детства?.. Где играла, дружила, училась жить, где столько потеряла...
Я сжала его ладонь в своей и опустила голову на потертую черно-серую кожаную куртку. Он без слов поцеловал меня в макушку...
Не люблю день отъезда. Сейчас я ехала с ним вместе, а разрыв с городом всегда воспринимался мной болезненно. Как разрыв с ним... Бесполезно было брать практически все фильмы на флешках, планшетах и дисках. Я будто отрывала часть себя.
Мать заметно нервничала. Как и я она не выносила переезды.
— Все будет в порядке. — Шепнул он.
— Если ты здесь, все остальное в порядке. Уже. — Я крепко сжала его ладонь в своей.
Двадцать один час. Ровно. Проходим сквозь высокие черные ворота. Черная сумка с черепом с гаджетами внутри болтается на моем плече. У него в руках огромная объемная синяя дорожная. Мать налегке. Наш вагон четвертый. Нумерация с хвоста поезда. Проводница проверяет билеты. Слегка вскидывает брови, открыв его паспорт. Они все так. Я улыбаюсь ей открыто и широко. Конечно, подумала, что дочь и отец. А потом... Вдруг разница в фамилиях. Одна - исконно русская. Другая - ирландская. Подняла глаза, строит глазки. Может, узнала?.. Напоминаю себе не выбить ей зубы, когда буду заказывать кофе на ночь...
Двадцать один час восемь минут. Поезд уезжает в вечер, оставляя и Москву, и Белорусский вокзал позади, за собой. Под медленный стук колес мы обустраиваемся в купе. Никого подселить не должны. Выкуплено четыре билета. Тух-тух. Тух-тух. Как стук сердца.
Хоть и конец июня, а еще достаточно холодно. Вязаный серый свитер не дает достаточно тепла. Хоть и моя кожа уже горит от нарушения терморегуляции.
Распускаю волосы и вжимаюсь в него боком. Приобняв меня, целует в висок. Красивый. Рожденный в наказание. Светлый. Мой...
В деревне не осталось... Ничего, за что я раньше держалась. Дружба, счастливые воспоминания о детстве, прогулки, практика магии на чьем-то чердаке. Все кануло в Лету, от того и больно.
Проводница заходит, спрашивает чего мы желаем. Два кофе, чай для матери, пара бутербродов из домашней сумки и сахар в пакетиках.
Милая идиллистическая картина природы за окном. Темные силуэты деревьев на сине-сером покрывале неба. По всей видимости, из Москвы уже выехали. Обычно - наушники в уши, и все равно. Но не теперь.
Кто он мне сейчас? Еще не муж, больше, чем любовник. Он - мое все. Всеми силами организма я хотела, чтобы он был здесь, оставляя для него пустое фантомное место рядом. Даже, когда нервы владели мной и не давали покоя и в дороге. Всегда. Слезы слишком соленые на вкус. Я долго этого ждала. А дождавшись, не верю, что это правда.
Мы все уставшие, словно разгружали вагоны. Мать предлагает лечь поспать. Свет едва мерцает сверху. Я на нижнем месте. Дрема смежает веки, но беспокойные мысли не дают уснуть. Мать прикорнула и дремлет.
— Ричард... — Тихо шепчу, подняв руку к верхнему месту.
— Да? — Его рука сжимает мою, массируя пальцы.
— Не отпускай, иначе я не усну... Часто снятся кошмары...
— Не отпущу. Спокойной ночи, птичка...

***

Первый день в деревне. Разбор вещей и полетов.
— Осторожно голову. — Сонно улыбаясь, провожу рукой по белым вихрам. — Низкие потолки.
Моя рука мгновение очерчивает выбитые в двери буквы - Одинцова. Вырежу в дереве ножом в этом году свою фамилию. Под этой. Возможно, настоящую. А возможно - будущую. Я всегда хотела быть Роксберовой. И я ей стану. Не смотря ни на что.

***

Третий день. Время идет вяло и сонно. Выхожу в халате с чашкой молока на крыльцо. Слышу этот ни с чем не сравнимый звук - взмах косы. Мать улыбается. Больше это не ее работа. Больше ей не придется косить траву. Во второй чашке еще теплое молоко...
— Не устал? — Улыбаясь, обнимаю его со спины. Теплый свитер колет мне щеку.
— Да я же только начал.
— А время к обеду. Твоя привычка не носить часы лишает тебя возможности знать, сколько времени прошло. — Протягиваю чашку с молоком. — Пей, пока теплое.
Отложив косу в сторону, он отпивает из чашки.
— Капелька осталась...
— Где?
— Здесь. — Отрывисто припадаю к его губам. А в поле стрекочут кузнечики. Издалека, в лесу, тихонько отсчитывает годы кукушка. Встаю на пальчики, чтобы казаться выше.
— Что я делала без тебя все эти годы? Ты даже не представляешь, сколько боли они мне принесли.
— Но теперь-то все позади. — Он притягивает меня за талию к себе. Единство тел в объятии успокаивает.
— Разбитое не склеить даже счастьем, Рик. Ничем не склеить мои нервы. Столько лет все катилось вниз, что я уже не верю. Нет во мне веры в счастье. Мне кажется, что ты упорхнешь или исчезнешь. Как фантом.
— Я никуда от тебя не денусь. Помни...

***

Прогулка по окрестностям. За деревней путь долгий, но памятный. Остряковка - мир разрушенных грез. И памяти. От детства одни воспоминания. И ничего больше.
— Здесь мы с подругой думали, что если прыгнем в болото, попадем в Нарнию. Через волшебный шкаф. Нам было где-то около десяти лет. Какие глупые мы были.
— И где она сейчас? Твоя подруга?..
— Я не знаю. Она забыла обо мне, а я стараюсь не думать о ней. Каждый избирает свой путь и следует ему. Мой путь - это ты. Только потому что я не отказалась от этого пути, я и могу тебе показать это... Смотри. Закат. А там, где-то там Южный Крест. Ночью здесь всегда много звезд.
Мы сели на межу между колосьями пшеницы и семенами овса. Солнце догорало в своем окровавленном мареве.
— Красиво, не правда ли? Так напоминает пейзажи, в которых ты снимал в "Ромулусе"... Особенно те отрывки, которые в директорских дневниках.
— Ты даже о директорских дневниках помнишь. Неожиданно...
— На удивление, у меня слишком хорошая память. Два Ворона Одина - Мысль и Память, до сих пор не дали мне шанса хоть что-то отпустить и забыть. Все, что тебя касается, я помню лучше, чем все, что обо мне. Ты - мое все...
Спустилась ночь. Звезды усыпали черный небосклон. Красиво и непостижимо. Слезы стекали по моим щекам.
— Почему ты плачешь?
— Это была ночь одного из лучших воспоминаний жизни. Мы с подругой смотрели на звезды, и я ее обнимала.
— До того, как она ушла?
— До того. Лучшие воспоминания оставляют те, кто уходит... Поэтому я боюсь, что и ты уйдешь. Не покидай меня, Рик... Не покидай. Я привязана к местам, людям и связям с ними. Я не могу разорвать эти связи. А люди могут, и легко. Мне больно и душно. Не бросай меня...
Я уткнулась носом в его грудь и разрыдалась. Дала знать о себе многогодовая усталость. От жизни. От боли. От нервов. Но вот он рядом, и мне больше ничего не нужно. Все, в конце концов, имело смысл и делалось ради него. Плевать на остальное.
— Лариэль. — Он легко перенял шутливую манеру моих подруг звать меня именем одной из моих главных героинь рассказов. — Там уже виден Южный Крест. Звезды горят так ярко и серебристо среди черной бездны хаоса. У нас тоже такие бывали...
— К черту его. Когда есть ты... Креативный директор.
Но все же я подняла голову и в молчании уставилась на небо.
— Чувствуешь, как уходит боль из груди? Постепенно. Шаг за шагом... Это все магия звезд.
— Пожалуй, это магия Ричарда Роксбурга. — Улыбнулась я, вытерла слезы, встала с земли и протянула ему руку. — Пойдем домой. Становится холодно. Сегодня я приготовлю овощное рагу.
— А завтра?
— Хеей. Я - женщина, а не плита!!!
— А послезавтра?
Бегом мы припустили домой. Обойдя березу кругом, я подошла к нему, и, положив руки на талию, крепко поцеловала. — А послезавтра я буду любить тебя. Вечно...

30.06.2015

@темы: Не закрывай глаза или Кошмарные Сказки 2019

18:15 

Танец ценою в жизнь

Ветром коснуться б румянца ланит, Уст целовать твоих пьяный фарфор, Море в груди моей буйной шумит, Волны уносят мой дух на Босфор.
#AU #L #R

1723 год от Рождества Христова.

Маски всегда означают ложь в каком-то смысле. Ложь от начала до конца. Клятва любить кого-то вечно. От момента первого визуального контакта и до окончания жизненного цикла. А если сердце велит любить двоих, какую клятву тогда приносить? Я не знаю. Риккардо и Велизар - сын Иезавель, две части меня самой, и ничему, и никому этого не изменить. Здесь, на Маскараде, в Венеции, царит сплошная фальшь и обман. А в танцах под масками все не те, кем являются, но в этом и суть. За золотом мы скрываем порочность потрепанных низменными желаниями душ, корыстность, стремление достичь своего даже путем путешествий по чужим головам. У каждого свой грех. Мой заключается в том, что я полюбила двух мужчин. Риккардо и Велизара (иногда он предпочитает, чтобы его называли Велиаром). Риккардо - богатый мира сего. Велизар - всего лишь сущность, занявшая тело бедняка. В безумном треугольнике тел и душ я не могу принять выбор, хоть я и Лаура Пассери - девушка из высшего общества. Риккардо пригласил меня на танец. Его золотой камзол в золотом зале хоть и слепит глаза, но он естественен. Хоть он и под маской, но я узнаю его без труда. Как можно не узнать этого светлого и невинного ангела?.. Он своей глубинной сутью отражает красоту и непорочность. Он прекрасен. А его небесные глаза - смысл моей жизни. Но вот. Реверанс и поворот вокруг себя. И я уже в руках Велиара, помощника Сатаны и демона лжи. Его темные волосы падают ему на лицо, а серьга горит золотым отблеском в ухе, его черные глаза будто суть Вселенной. Он - моя неудержимая похоть и вожделение. Будто бы всегда так и было. Безумный треугольник. Нас троих. И кажется, что никто из них не против другого.
— Пассери, ты когда-нибудь сделаешь выбор?
— Зачем, когда я могу обладать обоими? — Я слегка улыбнулась и присела в реверансе. После нескольких бокалов красного вина я не совсем владела собой. Взгляд с поволокой смотрел на одного из мужчин моей жизни с любовью и вожделением. Опьянение прекрасно. Все чувства острее. Но, в то же время, ноги подкашиваются и овладеть собой сложно. Сложно даже подняться, не то, что танцевать, но я танцевала. Две темные пряди ниспадали на его лицо.
— Велизар. — Я коснулась его щеки рукой.
— Осторожно, Лаура, Риккардо наблюдает.
— Пусть. Вы оба должны знать, что я никогда не готова была сделать выбор. Вы оба - мое все. Неужели сложно понять?
— Нет. Но ты знаешь, что твой отец считает это аморальным?
— Пусть будет так. Он ничего о нас не знает. Он надеется, что я выйду однажды за Риккардо. Потому что у меня есть приданое. И у него. А ты - тварь без роду и племени. У нас с тобой нет будущего.
— Тогда почему ты еще не приняла решение?
— Потому что вы - центр моей Вселенной. Ты сейчас весь в черном. Это противоречит этикету...
Зал собора пестрил и искрил красками золота и бургундского вина наравне с изумрудными цветами. Ничего прекраснее этого невозможно было найти...

***

...Кроме спальни на троих.
— Господи, какая же ты испорченная. — Риккардо расстегнул пуговицы моей сорочки и сорвал ее с меня.
— Милый, милый. Ты станешь моим мужем, ты должен привыкнуть.
— А он что?
— Ты для жизни. Он для удовольствия. — Я страстно поцеловала Риккардо, гладя его по обнаженной груди.
Велизар взял меня крепко в захват сзади и улыбнулся.
— Если бы мы выдали Пассери за ее деяния, ее бы уже сожгли на костре. Дикое Средневековье.
— Никто не узнает. Я обещал. Она испорчена, но не заслужила смерти.
В этой белоснежной постели творился столь яростный разврат, что любая инквизиция приговорила бы меня к сожжению. Но я была пьяна и опьянена. Я позволяла владеть собой обоим. Как в танце, так и в постели. Жизнь за жизнью, судьба за судьбою. Мрак и свет заполонили меня. Я не в силах была бы сделать выбор. Но судьба сделала его за меня...

***

Когда Риккардо погиб в 1725 году, волей ужасающих обстоятельств, всю вину списали на меня. Не знаю, кто. Не знаю, как, но это правда. Отец отрекся от меня. Я оказалась на улице, даже не имея возможности посетить похороны Риккардо. Я любила играть на скрипке. Теперь это был единственный способ заработать деньги. Низменная тварь. Я была уверена, что во всем этом была вина Велизара. Он не желал делить меня ни с кем. Ледяная рябь венецианского канала, и слезы на моих глазах. Я играю самозабвенно, не в силах забыть Риккардо. На Венецию спускаются сумерки. И тогда появляется он. Я кидаюсь на него, не в силах позабыть обиды.
— Ты. Это ты его убил. Он должен был стать моим мужем.
— Как бы ты ни хотела уничтожить вину в себе, это не я.
— Докажи.
Я вижу когти, вцепляющиеся в мое белое платье. Он - не человек. Он - зверь. Но он - все, что у меня осталось. Около канала никого не осталось. Ночь спустилась внезапно, скрывая все его деяния относительно меня. Гнусная, демоническая тварь. Я ненавижу тебя и презираю. И люблю. Он поднимает голову. Его губы и клыки в крови. В моей.
— Ты толкаешь меня в нечистоты.
— Ты в них давно. Все, что поможет тебе пережить смерть Риккардо, это психбольница. Сдавайся добровольно.
— С удовольствием, если это будет значить, что тебя больше не будет в моей жизни.

***

Ни клыков, ни крови, ни когтей. Только одежда психически больной. Даже это не помогает забыться. Ничто. Я смотрю на других сумасшедших и не в силах понять, что делаю здесь с сохранным интеллектом. Пытаюсь пережить горе или отречение от семьи. Велизар свел меня с ума, а крики в коридоре только донимают и без того одержимый разум. В этой жизни нет ни счастья, ни покоя. И не будет. Сколько бы я ни пыталась получить Риккардо, я получаю только безумие от Велизара, который лицом ни дать, ни взять отражает свою светлую половину. Человека, который должен был стать моим мужем. Но не стал, потому что меня подставили. Жестоко и бесчеловечно. Семья отреклась, на имени обвинение в убийстве самого дорогого. Что осталось? Ничего... Я беру ножницы и всаживаю их в горло. Достойный конец. Крики медсестер и докторов. Но поздно. Все кончено. Хоть я и знаю, что перерождение наступит еще не раз, но жизнь Лауры Пассери закончена здесь и сейчас. И не потому что так захотел кто-то свыше. Потому что так захотела я сама... Кровь стекает с опавшего на пол тела. Теряются органы чувств. Уплывает сознание. До следующей реинкарнации. Потому что эта история не имеет ни начала, ни конца...

22.05.2015

@темы: Не закрывай глаза или Кошмарные Сказки 2019

18:14 

Сказка с истекшим сроком давности или две минуты до полуночи

Ветром коснуться б румянца ланит, Уст целовать твоих пьяный фарфор, Море в груди моей буйной шумит, Волны уносят мой дух на Босфор.
#AU #L #R

О, моя извращенная испорченная сказка. Зачем лопнула твоя скорлупа, за которую я держалась, как за карету, которая всегда была тыквой. Горе мне. Ничто не спасет меня от боли и отчаяния. Уже ничто. Даже три пилюльки для Золушки. Золушка пережила своего автора на много-много лет. Сообщать Вам свое имя я не стану. Зовите меня Золушкой, как героиню пресловутого творения Шарля Перро. Ибо я - не потомок ее и не поклонник ее. Я прожила ее жизнь в своей шкуре тогда, когда уже мертв автор, в чьей фантазии она обрела свое бессмертное рождение и увековечилась.
Окраина города Москвы. Здесь я родилась. Вы ожидаете услышать сказку про доброго папеньку, женившегося на мегере, и бесконечные муки падчерицы? Не совсем. Не было мачехи. Не было злобных сестер. Как и не было доброго папеньки. Папенька в поисках лучшей жизни и, вероятно, из лучших побуждений, оставил семью, уехав в свою ненормальную сказку, в которой сыновья не могут оторваться от подола матерей, родная мать ожесточилась и начала поведением смахивать на пятерку злых мачех, и никаких сестер. Или братьев. Ни плохих, ни хороших. Просто каждодневная тишина четырех стен, давящая на голову. А вот вместо дара разговаривать с животными и понимать их, обрела я дар разговаривать с потусторонними материями. Казалось, они даже отвечали мне...
Школьные годы запомнились, как темное время жизни. В своих домашних заданиях я, действительно, соответствовала своему прототипу, отделяя органические от неорганических соединений - в химии, аксиомы от теорем - в геометрии, хордовых от позвоночных - в биологии, как Она отделяла просо от риса. И, конечно же, мой дом стал моей тюрьмой, а не крепостью. Когда в подростковом возрасте мой неокрепший разум отяготила любовь к Принцу, все стало еще хуже. Мыслить вслух, строить планы, мечтать попасть на Бал - все это было запрещено абсолютно. И потому я могла лишь часами сидеть на одном месте, и, уставившись в одну точку, представлять, как это бывает, когда ты приходишь на Бал, танцуешь с Принцем. Как это, когда он касается твоей руки в танце, держит за талию, а ты только и делаешь, что смотришь, смотришь, смотришь в его глаза... Пока не вытащат бессовестно выполнить какую-нибудь очередную работу по дому. А однажды, когда мне уже исполнилось двадцать шесть, у Принца, в его волшебной стране, устроили Бал на весь мир. Я отыскала в залежах гардероба платье, в шкатулке - деньги, в себе - уверенность.
— Куда ты собралась? — Мать стояла на пороге комнаты, гневно уперев руки в бока.
— Мам, пожалуйста...
— Нет, я тебе сказала. Забудь о нем. Ты не покинешь пределов этого дома.
— У меня уже есть все, что надо. Я уезжаю. Прости.
— Ой ли... — С улыбкой она достала из кармана халата мой паспорт.
— Верни мой паспорт.
— Ни за что на свете.
Спорить - дело безобразное и бесполезное. Я убежала к себе, и, кинувшись на кровать, зарывшись носом в подушку, тихонько зарыдала. Меня хватило на пятнадцать минут. Потом я надела свое платье, в котором собиралась ехать на Бал и выбежала из дома, нарочито громко хлопнув дверью. Бежала я, не разбирая дороги. Автобусы, маршрутки и электрички... Я помнила совет, который мне дал кинематограф, который я так любила.
"Хочешь начать новую жизнь? Забудь все, что тебя держало. Садись в поезд и мчи, не останавливаясь, пока не упрешься в закат. Сойди. Живи."
Закат застал меня где-то в Подмосковье. Где, я не могу сказать, я ехала машинально, не слушая остановки. Приближалось лето, и все деревья на аллее, по которой я бесцельно шла вперед, зеленели яркими зелено-салатовыми красками, а на клумбе задумчиво цвели красные, как кровь, тюльпаны. Сгущались сумерки. Наверное, Бал уже в разгаре. Сейчас Принц пригласит кого-нибудь на танец. Знатную Принцессу... Я ковырнула мыском туфли камешек на дороге, и он отлетел в сторону. Не меня. Не меня... На холодном ветру мне стало ужасно холодно. Я опустилась под дерево и закрыла лицо ладонями. Никогда. Никогда мне не позволят жить своей жизнью, и расцвет моей боли и печалей будет длиться вечно...
— Чудная погода. Пасмурные сумерки. — Раздался голос прямо надо мной. Я подняла голову. Как по законам жанра. Фея-крестная. Черная шифоновая юбка летит по воздуху, черные туфли на высоких каблуках, черная гипюровая кофточка с черными узорами и темно-лиловая курточка, небрежно наброшенная на плечи.
— Фея? Как ты оказалась в такой глухомани?
Опустившись рядом со мной, под дерево, она уставилась взглядом в горизонт.
— Я услышала зов твоей печали и рванула как только смогла освободиться от дел. Сама знаешь. Из центра, по пробкам. — Она указала под дерево напротив. Там стояла пожухлая печальная метла.
— Надо же. В Москве ноне и в воздухе пробки. Дожили... А ты - точно фея? — Недоверчиво спросила у нее я.
— Да ты к бабке не ходи. В любом случае, здесь только я, и только я могу твоему горю помочь. — Откупорив коньяк "Хеннесси" пятидесятилетней выдержки, она сделала глоток из горла. — На Бал собралась?
— Не выйдет. У меня паспорт мать забрала. Дай коньяк. — Я тоже сделала приличный глоток и отставила его в сторону. Ненавижу алкоголь. Когда бы ни выпила, хотя бы глоток, расслабление и забвение - на время, но с утра - такая боль и защемление по венам, что просто извивает и швыряет по кровати. Поэтому, я могла заставить себя выпить что-то только в периоды абсолютного отчаяния, чтобы хоть немного расслабиться. Я вытерла пот со лба. Руки перестали дрожать. Черный ком боли и отчаяния в груди откатился куда-то в сторону и больше не мешал. Но за все надо платить. Утром мне этот покой аукнется.
— А тебя то как сюда занесло?
— Один мудрый человек советовал ехать, пока не настигнет закат. А мне было куда угодно, только не домой. Я хотела куда-нибудь, где вообще не будет ничего общего с моим районом. Все опостылело. — Я снова опустила голову на руки.
— Я могу закинуть тебя туда. Но что будет после Бала, я ручаться не могу. Может стать еще хуже, чем было. Понимаешь? Понимаешь, что пока ты его не видела в реальности, ты еще сохраняешь какие-то крохи спокойствия? Потом не будет и их. И боль в венах по утрам не сравнится с тем, что ты будешь чувствовать, тоскуя по нему, вспоминая его, каждый взгляд, каждое прикосновение.
— Я готова к геенне огненной. Я готова к чему угодно. Лучше иметь и потерять. Чем не иметь вообще.
— Смотри. Ты сама попросила.
Она легко вскочила с травы на ноги, извлекла волшебную палочку из-за пазухи и взмахнула ей в воздухе. Творилось волшебство. Я поспешила встать рядом с ней. Близлежащее дерево было превращено в средневекового вида карету, старичок-прохожий в кучера, а пробегавшие мимо помойные черные коты - в черных лошадей с лоснящейся и сияющей черной шерсткой, с гривой, заплетенной в косички.
— Помни. Когда часы пробьют полночь, и, если Принц выберет не тебя, ты потеряешь все, что было. И не только карету, кучера, лошадей и платье, но и дом, мать и даже меня. Это билет в один конец.
Я наскоро обняла ее. — Он выберет меня. Я все для этого сделаю.
Она взмахнула палочкой еще раз, и мое черное платье до колена превратилось в платье в пол. Волосы нежными кудрями разметались по плечам. Модель платья тоже изменилась. Открытые плечи, черные лилии вверх по груди, а юбка двухслойная: непрозрачная заканчивалась чуть выше колена, прозрачный и легкий шифон - до пят.
— В добрый путь. — Фея-крестная крепко обняла меня. — Береги себя, малышка.
— И тебе удачи. Спасибо тебе за все.
В черных босоножках с пряжками на высоких позолоченных каблуках влезать в карету оказалось довольно таки непросто, но вот мы уже гоним, гоним, разгоняемся и... Взлетаем... Мы летим по воздуху. Я не знаю, сколько времени миновало. Я сбилась со счету. Опустилась карета прямо перед дворцом и тут же исчезла, стоило мне выйти из нее, вместе с кучером и лошадьми... Но тогда меня это не опечалило. Ах. Как красив был дворец! Белый, нарядный, весь горящий золотом и слепящий глаза. Взойдя по красной ковровой дорожке и маневрируя между колоннами, я толкнула тяжелую массивную дверь. Внутри было не менее красиво. Дамы в шелках и корсетах с огромными юбками, джентльмены в камзолах, не менее ухоженные и полные лоска... Все горело, переливалось золотом и слепило глаза. В шуме и гаме суеты, среди факиров, выдыхающих пламя, фокусников и развозчика вин в зелено-черном на одном колесе, я не заметила, как ко мне подкрались сзади. Кто-то накрыл ладонью мою руку. — Позволите пригласить Вас на танец?
Медленно оборачиваюсь, не веря своим ушам. Но это и правда Принц. Его светлые голубые глаза смотрят в мои пронзительно и напряженно, а его белый с золотом камзол слепит глаза своей яркостью. Делаю неумелый реверанс и протягиваю руку. Он кладет свою на мою талию и увлекает меня в центр зала.
— Почему Вы именно меня пригласили? — Еле выдыхаю.
— Вы показались мне такой необычной. Одинокой. Не похожей на всех. В суете и блеске разных цветов увидеть кого-то в отсутствии цвета необычно. Здесь нет никого в черном. Так почему Вы?
— Долгая история. И абсолютно не интересная. Времени до полуночи, чтобы рассказать не хватит. — Я опустила голову на его грудь. — Давайте просто танцевать. Я не хочу ни о чем думать и вспоминать. Я хочу жить моментом.
И он танцевал со мной. Всю ночь. Под грустные напевы оперной певицы Зузаны Дурдиновой и под веселую Тарантеллу. Вихрь ярких красок, великолепия и его близости. Я немела и упивалась от счастья в безумном вращении Тарантеллы. Он легко и плавно кружил меня вокруг себя за руку и, совершив подряд несколько вращений по оси, я случайно и резко потеряв равновесие, припала на его грудь. Несколько мгновений глаза в глаза. Я не выдержала первая.
— Ты - необычайная. Как тебя зовут.
— Синдерелла. Зовите меня Синдерелла, Ваше Высочество.
— Волшебное имя...
— Как и эта ночь.
23 часа 58 минут. Кто-то ударил по бокалу серебряной ложечкой три раза и громко объявил.
— А сейчас, встречайте. Принцесса Тосканская, Сильетта. Невеста нашего Прекрасного Принца.
Он улыбнулся мне своей искренней летней и светлой, как он сам, улыбкой и, потрепав меня по щеке, тихо молвил. — Прощай, птичка. Было весело, красиво и сказочно. А теперь меня ждет невеста.
— Но... Как же. Почему... — Мне будто выбили воздух из груди. — Вы... Вы же. Вы не можете так поступить. Пожалуйста, пожалуйста. — Я молила его, схватив за руку.
Он осторожно, но настойчиво выдернул ее, затем поцеловал меня в макушку. — Спасибо за танец. Было здорово. Ты необычная, Синдерелла. Оставайся такой всегда. Я всегда же буду тебя такой помнить.
С Принцессой Сильеттой в зеленых шелках под руку, он прошел по кругу среди толпы и пригласил ее на вальс...

***

Все еще слышна отдаленная музыка из окон замка. Венчают моего Принца с Тосканской Принцессой. Я лежала на ступеньке огромной и прекрасной белой лестницы. Моя босоножка на шпильке... Что-то случилось с ее застежкой, и она осталась где-то в зале. Впрочем, это неважно. Ничего уже не важно. Я отдыхаю от суеты, которая внутри. Пошел дождь. Размыл мою косметику. Я продрогла. Я не чувствую тела, рук, ног. Я вся обратилась в боль. Ничего не было, и ничего не будет. Я закрыла глаза и снова увидела его глаза. Такие голубые, смеющиеся и полные жизни. Затем маму, которая до последнего удерживала меня от этого. И Фею, которая предупреждала. Мое платье снова стало по колено и не грело больше. Я не могу. Я не могу жить без жизни моей. Не могу жить без моей души. Я тихонько запела, пока дождь сливал на земле понемногу свои слезы с моими.

— Он тебя не пожалеет, не простит,
Твое сердце разобьется о гранит...
Не ходи к нему на встречу, не ходи,
У него гранитный камень там, в груди.

— Простите меня. Я вас любила. — Мысленно я обратилась к Фее и матери. — Но его я не могу забыть и никогда не смогу. Я не могу иначе и не стану. Я не могу жить без жизни моей. Не могу жить без моей души...
Поворот. Один поворот. Тело с ужасающей скоростью летит вниз по ступеням. Последнее, что я слышу, - хруст ломаемых шейных позвонков...

***

Остекленевшие глаза смотрят в небо. Даже умерев они не обрели покой, а ищут в нем глаза Принца. Сумасшедший дождь избивает похолодевшее тело, нелепо закованное в одну босоножку, с оставшейся босой второй ступней, но этому телу уже никогда не чувствовать холод. Грязь, лужи асфальта. Прохожие то и дело проходят мимо, и, вступая в очередные слезы небес, окатывают из них скорченную, практически окаменевшую статуэтку, некогда льющую живые теплые слезы, под лестницей. Мало кто видит, как в безутешных рыданиях над ней склонилась фигура в черном с лиловой курточкой, небрежно наброшенной на плечи. И уж точно никто не видел, как, склонившись над изголовьем брачных покоев Принца и Сильетты с зажатым в руке ножом, темная фигура заносит клинок для удара, но белая вспышка света останавливает ее. Что-то в ней самой неуловимо меняется. Сознание в сознании. Она слышит голос, умоляющий ее остановиться. А затем белая вспышка пронзает каждый нерв в ее теле, и она теряет осознание реальности, наблюдая со стороны. Наблюдая, как отшвыривает нож и с несвойственной ей нежностью проводит рукой по светлым волосам и целует Принца в лоб со словами. — Спи спокойно, милый Принц. Завтра будет. Лишь проснись...
Обернувшись, фигура в черном еще долго смотрит на свою Тень, вышедшую из тела. И Тень замечает карие глаза вместо голубых. Карие глаза, на которых дрожит слеза. Мгновение и белая вспышка отлетает куда-то в потолок. Тень и фигура в черном снова вместе. И они неслышно открывают массивную тяжелую дверь дворца куда-то в темную незрячую ночь...

20.05.2015

@темы: Не закрывай глаза или Кошмарные Сказки 2019

18:11 

Линии огня. Экспериментируя с выживанием

Ветром коснуться б румянца ланит, Уст целовать твоих пьяный фарфор, Море в груди моей буйной шумит, Волны уносят мой дух на Босфор.
#AU #L #R

"Погашу дыханьем ветра свет былой любви"...

Суда не будет. Как и следствия. Мы живем в обществе, в котором казнь решает все мыслимые и немыслимые проблемы. Так мы устроены. Уничтожать все, что пошло против системы. У кого-то преступления на почве чувств называются "эмоциональными преступлениями", у нас бы этому даже названия не дали. Это нечто недопустимое. И тот, кто сотворил подобное, достоин только смерти путем Ликвидации. Так мы, пытаясь скрыть саму суть убийства, не называя убийство убийством, громкими словами именуем кремацию заживо. Я снимаю с головы красный капюшон плаща. Печь за моей спиной. Белая с полукруглыми дверями. Войдешь - выхода не найдешь. Она греет меня, согревает мою спину. Это, по всей видимости, непреложный закон Вселенной: все, что греет тебя и твою душу, рано или поздно, так или иначе, спалит тебя дотла. Моя любовь к Ретту Реннеру привела меня сюда и возвела на этот пьедестал. Что ж. Он будет здесь. Вместе с Верховным - своим отцом. Чтобы положить конец моей жизни. Которую я ему вручила, ни на секунду не пожалев. Да. Я превысила полномочия и вышла за рамки дозволенного, но не считала, что заслуживаю за это смерти. Зато Кейтелин Блэквуд заслуживала. И была убита даже весьма гуманно, за что должна быть мне бесконечно благодарна. Такой я человек. Я ненавижу, когда трогают меня. Мои вещи. Моих людей. Не знаю, почему я стала считать этого больного ублюдка своим. Но стала. На месте души и сердца у него черная дыра.
— Сегодня мы собрались здесь, чтобы свершить правосудие.
Заложив руки за спину, Реннер ходит взад и вперед, пытаясь вынести "справедливый" приговор. Он заискивающе смотрит в глаза Верховному. Ни следа от страсти и бури эмоций, овладевающих им на полу тренировочного зала. Он холоден. И мертв изнутри. Ожидает только отцовского поощрения. Конечно. Что я могла ожидать. Чего я хотела ожидать.
— Л-22043, у Вас есть что сказать в свою защиту?..
Одариваю его холодным и полным плещущей через край ненависти взглядом и сплевываю на пол, еще раз повторяя себе, что кем бы я ни стала, рождена я была Профессором. И не склоню головы даже перед сыном Верховного. Даже, если он - любовь всей моей жизни. И даже перед лицом смерти я не буду молить о пощаде. И уж подавно умолять его. Я вверила ему свою жизнь. А он меня разбил и забрал ее у меня. Я не прощу его даже через десять жизней. Идеальный черный костюм для идеальной черной души. Все, как и должно быть. Он расценивает мой ответ, как и полагается. Он знает, что для выражения эмоций мне сейчас не нужны слова.
— Может быть, сожалеете о чем-либо?
— Лишь о том, что смерть этой потаскушки была слишком быстрой, и она мало что почувствовала. Вы бы видели, сир. — Я нарочито громко рассмеялась. — Как нано-ножи делали свое дело и превращали плоть в мясо. Вам бы понравилось, как истинному ценителю. Вы же заставляете во время симуляций вырывать сердца ни в чем не повинным детям.
Он нависал надо мной. Он на двадцать сантиметров выше меня. Я была вынуждена смотреть на него снизу вверх, но достоинство превыше всего. Я и смотрела с яростью. Он наклонился еще ближе ко мне, и на миг я позабыла о том, как дышать. Сапфировые глаза были совсем рядом. А рука с массивным перстнем застыла в паре сантиметров от моего лица. И поэтому я решила лишний раз напомнить себе о том, что этот человек, как и говорил Нейт, моральный урод, не заслуживающий ни любви - ничего хорошего. Он прошептал. Так, чтобы только я слышала его голос.
— Все решено, Лио. Зачем ты усугубляешь свое положение?
— Что ты можешь со мной сделать хуже, чем предать смерти? Ты уже все сделал. А теперь отойди в сторону и позволь мне наглеть безнаказанно. — Шепчу в ответ так, чтобы только он меня услышал.
Его лицо, на мгновение озаренное какими-то чувствами, вроде проблеска надежды и огорчения, снова нацепило на себя ледяную непроницаемую и отрешенную маску.
— Л-22043, Вы подвергаетесь процедуре Ликвидации за совершенное преступление - убийство будущего Профессора, человека, рангом выше Вас, Беспрекословного Тестера.
— Меня зовут Лионора. — Мой голос не дрожит. Он холоден и спокоен. Безразличен. В нем уже нет даже ярости, охватившей меня изначально. — И я никогда не была и не буду Тестером. Волею судьбы я стала Беспрекословной. Но рождена я была Профессором. И даже сыну Верховного Профессора этого не изменить. Так что. Гори в аду.
Створки печи медленно расходятся в разные стороны. Жар выплывает наружу и окружает меня своим тошным теплом. Сколько преступников обрело здесь последний приют... Да и не только преступников. Неугодных тоже. Огромный крематорий. Двое в черном с черными масками, скрывающими их лица, вводят меня внутрь. Пять минут, и начинается отсчет. После того, как двери закроются, их уже невозможно будет открыть. Не проносится вся жизнь перед глазами. Видимо, это сказал глупец, который ни разу по-настоящему не бывал на грани жизни и смерти. Никакой горечи и сожаления. Просто пустота. Такая, с какой может посоперничать только воздействие опиатосодержащих тестеров, регулярно вводимых мне в кровь несколько месяцев подряд во время симуляций, чтобы выжечь мне мозги, а из души вытравить все человеческое. Даже видения об острове кажутся какими-то смутными и далекими. Все ушло на второй план. На первом осталось отупение и отсутствие понимания происходящего.
— Две с половиной минуты. Минута. Сорок секунд. Тридцать секунд. Двадцать секунд... — Картонный механический голос равнодушно отсчитывает время до закрытия двери. — Десять секунд. Пять секунд. Три секунды... Двери закрываются.
На последней секунде слышу какой-то невнятный шум. Дым начинает застилать глаза. Двери закрылись уже на семьдесят пять процентов, когда кто-то резким рывком выдергивает меня из раскаленной печи. Не тот, кого я ожидала увидеть. Нейт...
— Нет уж, сестрица, сегодня ты так просто не умрешь.
Картина снаружи изумляет. Это настоящий мятеж. Беспрекословные Тестеры бьют своих хозяев - Профессоров. Абсолютно не подготовленные к такому повороту событий цари мира сего пытаются отбиваться, но все тщетно. Беспрекословные обучены и натасканы. Они - бойцы, они - военные. А современные научные технологии лабораторным крысам мало чем могут помочь в рукопашной. Надо отдать должное. Реннер бьется лучше всех, и им руководимые нано-ножи бьют без промедления и жалости. Я даже засмотрелась на долю секунды. В бою он был просто Богом. Сосредоточенное красивое лицо, не обремененное эмоциями. Льдисто-голубые глаза искрятся молниями. Но и его надолго не хватает. Последнее, что я вижу перед тем, как Нейт выталкивает меня из зала наружу, это то, что в живых осталось всего трое Профессоров - Верховный, Реннер и еще один молодой парень, имени которого я не знала, и то, как Беспрекословный Верховного бьет Ретта в спину так, чтобы он упал на колени. А затем приставляет нож к его горлу. Поднимая взгляд, Тестер смотрит мне в глаза и улыбается. Здесь все знают абсолютно обо всем. Эти намеки не прикрыты. А Реннер... Он - сволочь, но не заслуживает такой смерти.
— Нет, Ретт. Пусти меня. Твою мать, Нейт, пусти.
Нейт держит меня, пока я извиваюсь и ору так, что голос в конце концов садится.
— Этот ублюдок обрек тебя на смерть, Ли. Прекрати его жалеть. Нам пора уходить. Позволь К-4583 доделать свое дело.
— Ретт. Оставьте его. Я убью. Я всех вас убью. — Слезы летят во все стороны. Я бешено вырываюсь. — Профессор, Тестер, Беспрекословный. Кто угодно. Вы все заплатите. Убери от него руки, мерзкая скотина. Реееееееетт.
Меня хватают под руки другие Беспрекословные и выносят из здания. Один из них закинул меня на плечо, и пока я безуспешно пыталась молотить его кулаками по спине, посадил в огромный черный лимузин на заднее сидение.
Теперь я сижу, словно кукла. Обездвиженная и мертвая. Сжав кулаки, глядя перед собой пустыми глазами. Сопротивление и агрессия исчезли. Мы едем в никуда. Вдвоем. Нейт за рулем, я - на заднем сидении. Он протягивает мне платок через плечо. Я даже не замечаю этого.
— Что с ним будет? — Мой голос звучит глухо и безжизненно.
— С ним уже ничего не будет. К-4583 знает свое дело и режет глотки, как торжественные ленточки на праздник. Он уже мертв. Забудь. О чем ты вообще думаешь? Если бы не я и не мятежники, ты вообще бы сгорела. Элементарного "спасибо" было бы достаточно.
— Значит, надо было позволить мне сгореть.
— Размечталась. Тебя даже слушать тошно. Это не ты говоришь, а твои взбешенные гормоны, растревоженные тварью...
А) принявшей твою жизнь в рабство.
Б) проводившей на тебе опыты несколько месяцев, пичкая наркотиками.
В) заставившей убить ребенка в наркотическом бреду.
Г) убившей несметное количество мирных жителей.
Д) оставившей тебе шрамы на всем теле.
Е) когда мы вломились, если зрение мне не изменяет, он еще и изнасиловать тебя пытался...
Ж) вдобавок засунувшей в печку на Ликвидацию.
— Все было не так. — Мой голос противно взвизгнул вне моей воли. Я вспыхнула. — Ты ничего не знаешь. Это ты ворвался в зал и арестовал меня, начнем с этого. Он вообще не отдавал тебе приказа.
— Мне Верховный приказал. А у нас с каждым Беспрекословным, кроме тебя, уже была составлена стратегия сопротивления, которая должна была прийти в действие во время казни. Мы запланировали революцию и свержение всей верхушки "Генезиса". Если тебя интересует, как вообще Беспрекословные смогли ослушаться, ответ прост. Вакцина Профессоров, программирующая на послушание, их тестеры оказались недолгосрочны. И пару дней назад каждый Тестер проснулся с осознанием того, что его используют, как раба. Никто, кроме тебя не выбирал эту роль добровольно. Нужен был только подходящий момент, чтобы перебить всех этих уродов, возомнивших себя элитой и сливками общества. И твоя казнь стала таким моментом. Аморальные отщепенцы не были готовы к сопротивлению и не ожидали подвоха.
— Как ты пошел на такое? Ты же сам Профессор...
— Как я и говорил. Моя бабушка была Тестером. И я знаю, что такое быть на социальном дне. Все Беспрекословные мне доверяют. Потому что я - хороший парень.
— Подожди... — Осознание медленно осеняло меня все больше и больше. — Если вакцина Профессоров перестала работать, и ко всем Тестерам вернулись чувства, разрушив принуждение послушания, то... Значит и на Профессоров она больше не действует.
— Давно. — Мрачное лицо Нейта в зеркальце подтвердило мою догадку.
— Я видела это в его глазах. Он скрывал, как мог, но ему было не все равно. Как вы могли. — Я изо всех сил била ногой в дверь и стекло. — Он все чувствовал. А твои люди просто перерезали ему горло? Не бесчувственному ублюдку, а человеку, к которому вернулись эмоции? Да вы у меня все пожалеете и кровью плакать будете.
— Так веселее. В период отсутствия чувств он столько людей убил. И невинного ребенка во время симуляции с тобой. Уничтожить его в момент, когда к нему вернулась человечность, боль и раскаяние - лучшая плата за все его поступки. Это как убить вампира за то, что он был вампиром и пил человеческую кровь, через пару дней после того, как он стал человеком. Эмоциональное состояние, знаешь, не отменяет совершенного зла.
— Нейт. Я убью тебя и всех, кого ты знаешь.
— Успокойся, Ли. И лучше не раздражай меня, иначе я вколю тебе "Пропазин", как буйно помешанной. Обрети новый смысл бытия. Его больше нет. Все. Все кончено. Окончательно. И бесповоротно.
Я прислонила лоб к стеклу. Я смертельно устала. И единственное, что знала точно сейчас - это то, что я убью К-4583 своими собственными руками...

***

Комната в отеле оказалась довольно милой на первый взгляд. Бежевые тона, минимум мебели. Двуспальная кровать и тумба с зеркалом над ней. Никаких тебе стульев. Ничего. Я с разбегу влетела на кровать, уткнулась в подушку, и через пять минут она абсолютно промокла от слез.
Нейт сел рядом. Сначала он долго гладил меня по спине своей большой и теплой рукой, потом наклонился и поцеловал между лопаток. Сначала я была просто в шоке от произошедшего, потом опомнилась.
— Ты забудешь его, Лиона. Забудешь. Ну же. Я знал тебя еще маленькой, и люблю. Уже давно. Сколько бы времени ни понадобилось, я буду ждать. Когда-нибудь ты сменишь свое "нет" на "может быть", а свое "может быть" на "да"...
— Ты рехнулся, думая, что отдав приказ убить моего любимого, у тебя появится шанс на то, что я когда-нибудь позволю тебе быть хоть кем-то мне. — Глаза, наполненные слезами до краев, источали злую ненависть.
— Я не могу тебя понять. Ты сама плюнула ему под ноги на казни и презрительно разговаривала. Как с никчемностью.
— Я могла сказать, что угодно. Он поспособствовал свершению моей казни. Но каким бы он ни был козлом, я продала свою жизнь и свободу, чтобы быть с ним рядом. Он - все для меня, что бы я ни сказала в порыве злости, ярости и разочарования от того, что ты любишь, а тебя предали. Поэтому, катись со своей любовью к черту. А я собираюсь принять душ. Кажется, какой-то мудак коснулся моей спины своей лишайной мордой. Пойду продезинфицирую.
— Если бы тебя тогда не арестовали, он бы просто оттрахал тебя и выбросил. Каждый день со смехом вспоминая, как шпилил тебя в тренировочном на полу и рассказывая всем об этом. А я твоим мужем хочу быть. Ты была бы моей музой, Лиона.
— Милый Нейт. — Я коснулась его лица ладонью, и он замер. — Я не хочу быть ничьей музой. Я не хочу быть ничьей женой. Вы так ограничены, чтобы это понять. Мне нужна была судьба рабыни. Его рабыни. Неужели ты думаешь, что мне нравится, когда передо мной преклоняются? Да меня тошнит от этого. Потому что я сама служить хотела. Меня не привлекает слабость. Только сила. И если тебя пугает тот факт, что я могла бы быть использована в тренировочном, я бы предпочла быть использованной и выброшенной. Переживать каждый день, мучаясь от боли, которую может чувствовать только женщина, от которой отреклись. Я стала бы его дешевкой на ночь, которую вспоминала бы всю свою жизнь. Что ты мне можешь дать из этого? Ничего. Целый мир. Любовь, преданность, уважение. Но мне нужны ЕГО унижения, а не ТВОЯ любовь. Вся суть в объекте. От него и удар туфлей в лицо - счастье. От тебя и вся жизнь с розовыми пони и сахарной ватой - пыль под моими ногами. А теперь, когда ты, наконец, прочувствовал всю силу своей никчемности и моего презрения... — Я сплюнула на пол. — Если мой плевок тобой расценивается, как презрение, я могу заплевать тебе весь номер.
— Боже мой. Я столько дружил с тобой и не знал, насколько ты больна... Психически. Эту безумную зависимость ты любовью считаешь?
— Называй, как хочешь. Не светить двум солнцам над одной планетой. Не ужиться второй любви в моем сердце... Кроме него ничего нет. И не будет.

***

Струи ледяного душа приятно охлаждали кожу. Но боль тоски и утраты сжала все естество. Я умирала. Медленно и извращенно. Аксон за нейроном. Клетка за клеткой. Я чувствовала, как отказывает весь мой организм. Зрение стало черно-белым. Цвета исчезли. Так бывает, когда смысла жизни больше нет. Я жалела, что меня вытащили из ликвидационной печи. Я так одинока в этот час. Что хочу умереть. Погасить дыханьем ветра свет былой любви...
Сквозь шум душа я услышала голос Нейта. Он говорил с кем-то по телефону. И был взбешен.
— Какого лешего вы еще слушаете, что он вам говорит, чтобы запудрить мозги? Вам нужно было всего лишь сделать свою работу. Убить Ретта Реннера, как убили Дензела Реннера, Верховного. Вам что всем, яйца отшибло что ли? Бабы испугались? Лиона не узнает, что он был жив, поэтому можете спокойно спускать курок. Немедленно. К вечеру Реннер младший должен быть мертв. Она уверена в том, что его убили еще во время казни. Вы ничего не потеряете. Я удержу ее здесь, сколько смогу.
— Уверен? — Нагая я стояла, приставив нож к его шее. — Телефон. Сейчас же.
Он не смел мне перечить.
— На связи Л-22043. Беспрекословная Верховного Профессора Ретта Реннера. Если с ним что-то случится, вы будете молить о смерти, постигшей мисс Кейти Блэквуд. Я уже еду. Готовьте оправдания и извинения. Потому что я уже приготовила ножи. Счастливого конца. — Нажав отбой, я склонила голову набок, глядя на Нейта. — Заливай бензин в бензобак. Мы возвращаемся в "Генезис"...

***

В дверях центра все расступились, пропуская меня вперед. Я взлетела по лестнице наверх. Не помню как, но я оказалась возле зарешеченной комнаты, в которой убила ребенка во время симуляции. На страже стоял уже известный мне К-4583.
— С дороги.
Я зашла в комнату и закрыла за собой дверь. Он сидел на полу. Руки и лицо в синяках и кровоподтеках. Взгляд ничего не выражает.
— Ты пришла. — Сухой надломленный голос. — Поглумиться?
— Нет. Все не так.
— А как? Мне сказали, что имя мое теперь Р-20054, и Лиона - моя Госпожа. Явится решить мою судьбу.
— Я не решать твою судьбу пришла. Я пришла забрать тебя отсюда.
— Прекрати, Лио. Живи дальше. Я - не герой. Я специально на твоих глазах разыграл сценку с Блэквуд. Мне нравилась твоя привязанность. Я ХОТЕЛ, чтобы ты убила ради меня и во имя меня. Как будто ребенка недостаточно было.
Внутри меня всколыхнулся огонь. Он еще и подставил меня. Но я не дала временному победить вечное.
— Я заберу тебя домой. Не будет отныне ни Профессоров, ни Тестеров, ни Беспрекословных. Никого. Только ты. Со мной.
Я опустилась на колени и рукой коснулась его щеки. — Пожалуйста. Ретт. Умоляю. Я знаю, что вакцина не действует. Я знаю, что ты чувствуешь. Не дай мне потерять тебя. Снова.
— Я отталкивал тебя. Я совершал ужасные поступки. Я спровоцировал тебя убить дитя. И Кейт. Но. Я планировал вытащить тебя из печи, даже если пришлось бы устроить бунт самому и пойти против отца. Потом меня опередили. Беспрекословные вышли из подчинения. Я не успел добраться. И тебя спас он. Ты должна идти с ним. Он - твой счастливый конец. А я - чудовище. Такие, как я, не получают женщину и отъезд в закат. Но... Я все еще помню нашу первую встречу. Ты вошла в лабораторию в белом халате лаборантки. В тебе было столько огня и пыла. Помню, как ты впервые посмотрела на меня. Я знал, что ты влюбляешься, но в себе чувств боялся и искоренял их, как мог. Я был недостоин любви. А твоей любви - больше, чем чьей-либо другой.
— А давай ты за меня решать не будешь. — Я взбеленилась не на шутку. — Тебя. Я выбрала тебя. Чудовище, совершающее ужасные поступки. Не нужны мне хорошие мальчики, парни, мужчины. Мне никто не нужен кроме тебя. И я лучше несколько жизней проживу в одиночестве, чем одну не с тобой... Ретт. Прекрати. Позволь мне спасти тебя и твою душу. Я для того и стала Беспрекословной. Чтобы охранять тебя.
— Лионора. — Он выдохнул и опустил глаза. — Лиона... За что ты меня так любишь.
— За то, что ты есть. И это пытка. — Я коснулась его лба своим, взяв его за руки. — Давно ты все чувствуешь?
— Около двух недель. Я старался не подавать вида. Не менять траекторию поведения. Но тщетно. Тебя не обмануть. Только ты видела, как плавился лед. Страшная истина в том, что женщину, которая тебя любит и знает лучше себя самой, не обмануть. Я не смею просить... Спрашиваю просто потому что не могу молчать. Ты станешь моей женой? Я знаю, что нет и что вопрос преждевременный...
— О, заткнись. Пока мой эмоциональный шквал не разрушил эту комнату, а чувства не стали еще сильней. Я не в силах уже любить сильнее. Меня спалило заживо. Я и без твоих вопросов давно отписала себя тебе. Стать твоей женой - это весь мир для меня. Пошли отсюда.
Я помогла ему подняться. Дверь я выбила с ноги. И она ударила изо всех сил в голову К-4583. Я приготовилась к бою и смерти. Но знала, за что сражаюсь.
— Нет, мисс Лиона. Р-20054 останется в своей тюрьме и никуда отсюда не выйдет. Я бесконечно рад ванильным соплям о браке, но вся эта ерунда останется в мечтах. Ведь к вечеру живой Профессор - будет мертвый Профессор.
— Меня зовут Л-22043.
С полуоборота ударив его в пах, я обошла его и схватила за шею, принявшись душить. К-4583 вывернул мое запястье и обрушил меня на спину.
— Знакомая картинка. В таком положении тебя обнаружили, когда повели на казнь. Все полы собрала небось, шлюха. И сколько еще он тобой протрет этих полов. Слушать тошно. Он говорит о свадьбе, чтобы спасти свою шкуру. Ты - его последняя надежда на свободу. А на ней тебя постигнет разочарование. В лучшем случае, он тебя бросит. В худшем, ты не встретишь новый день.
— А для тебя этот день - последний.
С трудом вытащив нож из сапога, я с силой вбила его ему в шею. Кровь хлынула мне в лицо, и я отшвырнула Беспрекословного от себя в сторону. Появились другие стражи тюрьмы. Я кинулась в атаку, совершая бешеные сальто и пируэты, когда раздался холодный и спокойный голос Нейта.
— Отпустите их. Пусть идут. — Минуту помедлив, он обратился уже ко мне. — Саморазрушайся как хочется. И пусть то, чего ты желаешь, обернется адом и проклятием для тебя. Ты еще ощутишь, ЧТО ТАКОЕ Ретт Реннер. И не только в эротическом смысле. А в самом неприглядном. Просто знай, что мы будем на него охотиться и травить его, пока он не сдохнет. Ты не сможешь защищать его всю жизнь. Я хочу, чтобы сейчас он почувствовал вкус свободы и жизни. Чтобы потом это все отнять. Месть - блюдо, которое подают холодным. Я умею ждать. Помни и живи быстро, Ли. Твое безумное счастье ненадолго с тобой. Я вырву его сердце за то, что он забрал у меня твое.
— И тебе не хворать. — На выходе я похлопала его по плечу.

***

До гостиницы добрались с трудом. Приняли душ по очереди. Первую ночь я ложилась с ним в одну кровать. Как равная.
— Спокойной ночи, Ретт. — Я щелкнула выключателем лампы, и комната погрузилась во тьму.
— Ночь не для сна, Лио. — Он взял бретельку моей сорочки и медленно опустил вниз. Я осмелилась посмотреть ему в глаза. Они улыбались. Искренне. — Можешь потом развеять сомнения парнишки в том, что такое Ретт Реннер.
— К черту его. — Я тяжело дышала, когда он развернул меня спиной и сорвал сорочку. Он касался меня. Он. Я вся обратилась в томление. Я не верила. Столько дней спустя отторжения и неприятия... Поверить в его любовь уже было нереально сложно.
— Нас бессовестно прервали в тренировочном.
— Да.
Он целовал мою спину и придушивал меня. Я вся обратилась в вожделение. Я выгнула спину, покрываясь мурашками. Его руки сжимали мою грудь. Он швырнул меня на постель и лег сверху, не прерывая поцелуев.
— Ретт... Господи.
— По-моему, сейчас это уже синонимы. — Улыбнулся он.
Я сняла с него рубашку. Я гладила руками шрамы на его сильной груди и целовала их.
— Откуда они, любимый? — Осмелилась я спросить.
— Сражения с бунтующими Тестерами. И закалка от отца. Так он учил меня становиться сильным. Господи, Лио. Ты еще говорить в состоянии? — Он посмотрел на меня с улыбкой, запрокинул мою голову назад, целуя и покусывая шею и подбородок. — Ты же несколько лет ждала этого момента. И вот. Король с тобой. А ты еще разговариваешь.
— Тоже мне. Король. — Усмехнулась я. — Поправь корону. Мир уже не тот. Теперь ты - изгнанник, которого каждый взявший правление Тестер будет пытаться уничтожить.
— Как хорошо, что у меня есть Беспрекословная для того, чтобы защитить меня. — Проведя дорожку из поцелуев по моей груди и животу, он тихо прошептал. — Этому сердцу плевать на ранги. Даже изгнанником я остался королем.
Запустив руки в его волосы и коротко целуя в лоб, я ответила шепотом. — В моей груди было мало места для любви к хозяину, к Профессору. Любовь к моему мужчине и будущему мужу еще сильнее. Ты навсегда останешься моим королем.
Я чувствовала своей кожей тепло его кожи. Плоть к плоти. Мы становились одним существом. В неистовстве. На смятых простынях дешевого номера в мотеле. И это было раем и адом. Это было всем во всём...

***

Мир изменился. Теперь Тестеры взяли власть и подчинили себе Профессоров. История поменяла ход, совершив грандиозный перелом, но я смотрю в будущее, и мне нет дела до этих перипетий. Через два месяца появится на свет мой малыш. Я коснулась живота и посмотрела в окно. Долгий путь. Я была Профессором, стала Беспрекословной, а сейчас. Сейчас я просто жена. По-прежнему охраняющая своего мужа. Помня все его прошлые деяния, его довольно часто пытаются убить... Жена и будущая мать. И только эти две роли меня устраивают и нужны мне. Мое будущее. И моя жизнь, которую я всегда хотела... Здесь и сейчас, и навсегда. Посылая к черту на рога все эксперименты, закрывая эту страницу, чтобы открыть много-много новых других. Более счастливых.

17.05.2015

@темы: Не закрывай глаза или Кошмарные Сказки 2019

18:10 

Линии огня. Экспериментируя с чувствами

Ветром коснуться б румянца ланит, Уст целовать твоих пьяный фарфор, Море в груди моей буйной шумит, Волны уносят мой дух на Босфор.
#AU #L #R

Идея оказалась спонтанной и внезапной. Продолжения не планировала, но некоторые события сподвигли и вдохновили. Ваша Лорелея.

— Бей! Заходи с тыла! Держи удар! Уклоняйся! Размах! И по ногам. Молодец.
Я в бессилии опустилась на пол. Тренировки были воистину изнуряющими, но тренер знал меня еще ребенком, поэтому зачастую давал поблажки. Вот и сейчас он протянул мне флягу с водой и опустился на пол рядом со мной.
— Как ты себя чувствуешь, Лиона? Нет ощущения, что все это чересчур?
— Я, правда, в порядке, Нейт. Не забывай, что такое общение здесь сродни преступлению. Я - Беспрекословная, и имя мне Л-22043.
— Слишком по-роботски звучит. Твое истинное имя мне нравится не в пример больше. И, если придираться к преступлениям здесь в "Генезисе", то преступление уже то, что этот ублюдок изменил состав сыворотки, убрав из формулы элемент, полностью отключающий человечность. Он знает о твоих чувствах к нему. Он использует их себе во благо. Будь осторожна, Ли. Он - бездушная тварь, каких поискать. Из него выскребли все человеческое больше двадцати лет назад. Подобной сывороткой. И теперь он - моральный урод. Он отдал столько приказов убийства ни в чем не повинных гражданских, что даже сосчитать уже сложно. Он говорит, что Тестеры вообще не заслуживают жить и отравляют эту Землю своим существованием. Моя бабушка была Тестером, упокой Господь ее душу. И хоть и смешанные браки запрещены, но мой дед из знатных Профессоров решился. Ее красота затмила его сознание.
— Вааауу. — С нажимом протянула я. — Так значит, ты - не стопроцентный Профессор.
— Кто бы говорил. — Улыбнувшись, он игриво ткнул меня в бок. — Ты - не стопроцентная Беспрекословная.
Я поморщилась от боли, и он приподнял мою тренировочную футболку, уже начавшую пропитываться кровью. Чуть выше бедра зияла рваная рана. И она кровоточила.
— Господи, Ли. Кто это сделал.
— Не все тренеры сохранили человечность и чувства, как ты. — Я раздраженно одернула футболку вниз, вытащила из кармана сигарету и зажигалку, и закурила, придав выражению лица достаточно философский вид, овеяв себя дымными облаками.
— Кто тебя тренирует на мечах?
— В рукопашной - ты. В стрельбе - Алли Эргер. На мечах - Реннер.
— Но. Тренер сражений с холодным оружием же Билл Эпплгейт!
— Реннеру плевать. Он сказал, что сам будет обучать меня. В обход Эпплгейта.
— Билл никогда не оставил бы тебе шрамов. Зачем ты согласилась?..
Я закатила глаза и опустила голову.
— Ах да. Я все забываю. Ты понимаешь, что перешла уже в стадию психической зависимости от него? Это ненормально. Он рубит тебя в мясо, насмехается, издевается, как может, а у тебя внутри даже не дрогнет чувство самоуважения.
— Ищи самоуважение у тех, кто из статуса лаборантки перешел в статус Профессора и сейчас выбирает себе Тестера для защиты и обучения и делает из него Беспрекословного. По-моему, мой поступок дал ясно понять, что я не особо мечтаю о какой-то воле, о какой-то насыщенной жизни. Я захотела быть его рабой на поводке и стала. И хватит меня постоянно тыкать носом в это. — Я бросила на него взбешенный взгляд.
— Но Ли... Не надеешься же ты реально, что он позволит тебе стать его женой, и вы уедете в закат в поисках нормальной жизни...
Я стиснула руки в кулаки. — Короли не женятся на служанках, Профессора не берут в жены Беспрекословных, а тренеры в рукопашной вовремя прикрывают рот, чтобы не снять с учета определенное количество зубов. Для приема пищи каждый важен...

***

— Да ты совсем размякла. Позорище. — Реннер холодно ударил меня в живот рукоятью меча с такой силой, что воздух в легких иссяк. Я упала на пол, судорожно пытаясь вдохнуть, бешено вращая глазами в конвульсии.
— Посмотри на себя. Разве такая достойна защищать сына Верховного Профессора?.. — Краешком туфли он приподнял мой подбородок. — Вставай, а не то я позабочусь о поиске другого Тестера для защиты, а ты вернешься к статусу лаборантки. И когда-нибудь станешь Профессором, и мы еще увидимся. Только рядом со мной будет другая. Готова к этому?..
— Иди к черту. — Удар кроссовка пришелся ему на опорную ногу, и пока он потерял равновесие, я вскочила и пошла в атаку, бешено вращая мечом.
— На. Эмоциях. Это. Не. Бой. А. Бесполезное. Махание. В. Воздухе. — Чеканя каждое слово и восстановив равновесие, он с легкостью парировал мои самые безумные вращения мечом. — Тебе нужна система. Вот система в действии.
Легким ударом клинка он отвел лезвие моего в сторону, вторым - выбил меч из моих рук, еще парой легких взмахов располосовал мою футболку, упавшую на пол кучей лоскутков, и, затем, не успела я даже вздохнуть, как он вырезал у меня на груди маленькую, но достаточно глубокую, чтобы из раны запульсировала темная кровь, букву "R".
— Вы - сумасшедший. Психопат. — Только и выдала я, тяжело дыша, вдавленная им в стену. Его лицо - в паре сантиметров от моего. Его руки скрепили мои в замок за моей спиной. На мне нет футболки, и лямка бюстгальтера позорно упала вниз, потерпев фиаско. Тоже слегка рассеченная клинком, оставившим легкие царапины на ключицах и груди. Он наклонился еще ближе. Грудь прорезал не то вздох, не то крик от напряжения.
— Тебя легко вывести из строя и не только физически. Благо, эмоционально это могу сделать только я. Иначе бы ты была совсем непригодна для моей защиты. Нравится быть частной собственостью?.. — Его рука с массивным перстнем цвета сапфира (второй он продолжал держать мои в замке за спиной) расстегнула заколку, и волосы разметались по плечам. — Лионора...
Он так произнес мое имя, что я почувствовала второй удар в живот. Метафизический.
— А вот тут Вы ошибаетесь. Мое имя Л-22043.
Я вырвалась из его захвата и пошла по направлению к выходу из зала, когда меня догнал его насмешливый голос. — Л-22043, так и пойдете в люди? По-моему, Вы забыли на полу свою футболку.
— И что предлагаете? — Я закатила глаза, обернувшись.
— Не выходи. Я принесу другую из Хранилища вещей. Ты - просто ходячая провокационная проблема. У меня могли бы быть огромные неприятности из-за этого. — Произнес он, не сводя взгляда с моих обнаженных плеч.
— Разве Профессоры чего-то боятся, кроме бунта Тестеров?
— Каждому в этом мире есть чего бояться, Лионора.
На мгновение мне показалось, что отражение грусти мелькнуло в его глазах, но потом безразличие и холод снова взяли верх. Он вышел, молча, не глядя в мою сторону.

***

Следующий день был свободным. В человеском мире намечался праздник, и в "Генезисе" все отдыхали. Не выходить на работу люди, разумеется, не могли, но и больше передвигались по центру, нежели выполняли свою работу.
Я позволила себе немного эмоционального преступления в счет праздника. Лиловая блузка, застегнутая под горло, и черная юбка в пол с высоким вырезом со стороны левой ноги. Волосы, аккуратно забранные в конский хвост. Я ходила по оранжерее и смотрела на цветы. Это были не такие цветы, как в реальном мире, где остался мой дом. Там я любила голубые незабудки. Здесь кроме роз различных цветов и размеров, я не знала ни одного названия ни одного растения. Все цветы были огромными, пестрыми и... Необыкновенными. Я остановилась возле клумбы с розовыми розами. Куст был настолько высоким, что мне даже не пришлось нагибаться, чтобы прикоснуться к цветам. Слегка сдавив бутон в ладони, я гладила раскрывающиеся лепестки, когда двое вошли в оранжерею. Автограф с буквой "R" саднил грудь. Это были Реннер и лаборантка. Кейтелин Блэквуд. Я видела ее мельком. Блондинка, глаза светлые. Ничем не примечательная. Заставь меня вспомнить ее внешность, и я бы не смогла.
— Какие прекрасные дензии! И каймары! — Воскликнула она.
Я была сокрыта тенью куста. Никто из них не мог меня заметить.
— Неплохо да? Садовники стараются. — Усмехнулся Ретт. Даже в помещении он не снимал темных очков.
— Моя семья завтра устраивает ужин. — Пискнула она своим мерзким голосом.
— Почту за честь посетить его. — Улыбнулся мой наглый работодатель.
Как он только не замечал, что эта швабра его пикапит. В своем коротком лаборантском белом халатике она придвигалась все ближе к нему, вихляя бедрами, и, наверняка, исходя слюной. У меня задрожали руки. Я вдохнула полной грудью, пытаясь успокоиться. Бесполезно. Ярость в моей груди только разгоралась, обжигая меня огнем. Я. Согласилась быть подстилкой под его ногами. А он только и делает, что насмехается. Проверяет мою реакцию, раздевая меня, приближаясь вплотную. Сукин сын. Я убью. Убью их обоих. Эта бездушная скотина может флиртовать с кем угодно. Спать с кем угодно, потому что у него нет чувств, а следовательно и морали.
Он схватил ее за горло и вдавил в стену оранжереи. Вдохнул воздух, словно хищник, в паре сантиметров от ее лица.
— Вызов принят, Кейти. Можно составить список планов и на время, после ужина.
— Оо, Ретт, это всегда можно сделать. — Улыбнулась она, из последних сил строя глазки.
— Тогда до встречи. — Он улыбнулся и захлопнул за собой дверь оранжереи.
До встречи. Он собирается с ней встретиться. Мои карие глаза потемнели, и я крепко сжала бутон розы в руке. Нежные лепестки, смятые волей судьбы, не вскрикнув жалостно, осыпались на пол. Его облик в черном, темных очках, с небрежно уложенными светлыми волосами, с массивным перстнем маячил сейчас перед глазами, как красная тряпка в руках тореро. Чувства зашкалили, и бессознательное психотическое взяло верх. Я медленно вышла из-за розового куста, презрительно глядя на лаборантку, которая застегивала верхние пуговицы халата, видимо, раздерганные и расстегнувшиеся от чувств.
— Ой. Здесь кто-то есть? Я вас умоляю, перестаньте вот так пугать людей. — Слово "умолять" она произнесла с таким резким нажимом на букву "а" там, где ее не должно было быть, что моя неприязнь только усилилась.
— Да ты не пугайся так. — Я недобро усмехнулась. — Я просто поговорить хочу.
— Зря ты оделась так празднично, Беспрекословная. Твой хозяин бы этого не оценил. Ему по душе, когда ты в спортивной форме. Или вообще без нее. — Кейтелин гаденько рассмеялась. — Он иногда упоминает о тебе, Л-22043. Разве что для того, чтобы развеселить публику.
Глядя в пол, я надвигалась на нее неумолимо. Приблизившись вплотную, я, наконец, подняла на нее глаза. — Ты не стоишь даже того, чтобы я говорила с тобой. Отвали от него, иначе пожалеешь. Ты поняла меня? Ступай крутить шашни с лаборантом. Это твой уровень, мелкая шалава. Если я еще раз увижу, что ты рядом с Реннером, говоришь о нем, вздыхаешь о нем, что угодно о нем... Я вырву твое сердце и пошлю твоим родителям в качестве презента.
Я развернулась в сторону выхода из оранжереи, когда меня снова догнал писклявый голос мелкой уродины.
— Твой папочка не разрешал своей псинке бросаться на его знакомых и его девушек. Ты блефуешь, Л-22043. Ты ничего мне не сделаешь. Можешь умирать по нему, сколько влезет. Неужели ты надеешься, что то, что ты продала свою жизнь в рабство служению, хоть что-то для него значит? Ты смешна и убога. Рабыне и место в рабах. Можешь почистить его туфли языком, пока после ужина у моей семьи, когда мы будем очень пьяны, я уложу его в свою кровать. Запомни, женятся на равных. Рабынь используют. А я - будущий Профессор, я буду равной ему, чего тебе уже никогда не получить. Ты променяла этот статус на бытие Беспрекословным Тестером.
— А ты все продумала, да? — Я повернулась к ней, широко улыбаясь. — Все планы. Ужин и последствия. Даже женитьбу. Ты ведь знаешь, что сфера чувств у него несколько затуманена. Ему ее заблокировали в двадцать два года. Твои разговоры о свадьбе нелепы и смешны. Он никогда ни на ком не женится. Максимум, переспит и выкинет. Как блохастую дворнягу.
— Даа? Именно поэтому он уже обговорил этот вопрос с моими родителями?..
Эта фраза выбила воздух из моих легких. Оранжерея показалась кроваво-огненной. Он. Женится. На тупой и обделенной мозгом лаборантке?
— Планов у тебя много, конечно. Но все продумав, ты не продумала одного. — Я нависала над ней в полуботинках на пятнадцатисантиметровых каблуках.
— Чего же? — Бесстрашно спросила блондинка, надув пухлые губы.
— Во всей твоей истории не было меня.
Я намотала ее волосы на руку и с силой швырнула об стену. Послышался треск. Череп. Отлично. С пробитого виска стекала кровь. Страх в ее глазах. Наконец-то. Молча, она поползла к выходу.
— Ой, ты куда-то собралась? Я тебя умоляю. — Я издевательски сделала ударение в слове на букву "о" с ее любимым произношением оной в качестве "а". — Мы же только начали. Получи свой ужин. И свою трахлю.
Я оттащила ее от двери и швырнула о противоположную стену. Также - головой.
— Остановись, Лиона. — Взмолилась она. — Я придумала про свадьбу. Я просто хотела тебя задеть. Это все ложь. Это не он рассказывал о тебе и о тренировках. Тебя в зале видел Нейт, тренер по рукопашной, без футболки. Это он мне рассказал. Не Реннер.
— Да? Ну что ж. Тогда, пожалуй, это все меняет.
— Спасибо. Спасибо тебе, Лиона. — Она облегченно выдохнула, с трудом поднимаясь на ноги, держась за разбитую с обеих сторон голову, глядя на меня почти что с благодарностью.
— Да. Это абсолютно все меняет. — Я сделала паузу, еще пять секунд наслаждаясь ее надеждой на побег. — Значит, я убью тебя, не раскроив тебе череп, а вырвав сердце.
Следя за ее меняющимся и вытягивающимся от ощущения осознания и безысходности лицом, я резко выпалила. — И да. Меня зовут Л-22043.
Удар каблуком в живот. В полуобороте взмах волосами. Тонкие лезвия в заколке вырываются на свободу и вырезают узор на ее невинной мордашке. Полосы кровавых узоров. Как подкошенная кукла она падает на стену и сползает по ней. Из угла ее рта струйкой стекает кровь. Несколько ударов ботинком с шипами в лицо. Из глубоких рваных треугольных ран змеится кровь. Я поднимаю ее за волосы и прижимаю к стене. Лезвия в моих волосах выполнены по современной специальной технологии. Их действия и передвижения регулируются моим сознанием.
— А сейчас самое страшное. Кажется, ты сказала, что он никогда не станет моим мужем. И у меня не будет детей от него. Хочешь узнать перед смертью, что такое лишиться шанса иметь детей, в принципе?
— Лиона, остановись. Пожалуйста. Умоляю.
— Л-22043. — Рявкнула я. — Ненавижу, когда ноют. Ненавижу, когда умоляют. Я бы разбила тебе морду, да она и без того разбита. Жалкая никчемная тварь. А сейчас будет немного секса, о котором ты мечтала. Да что ты глаза-то выкатываешь. Не бойся ты так, солнышко. Это тоже инструмент Реннера. Он изобрел. Получай удовольствие.
Я задрала ее белый халат и порвала на ней белье. Отдав сигнал лезвиям, я ждала. Превратившись в две тонкие змейки, они поползли по ее ногам вверх.
— Пожалуйста... — Страх в ее глазах невозможно было описать словами.
— Заткнись.
Змейки вползли в ее лоно. С минуту ничего не происходило. А потом ножи начали делать привычное им дело - резать мясо.
— Вот, что я называю "до сердца и глубже". — Тихо рассмеялась я.
— Никто его не получит. Никто, маленькая мразь.
По ее ногам стекала густая, почти черная кровь. Матка и многие другие органы были перемолоты в месиво. Я видела на эксперименте, на что способны лезвия-змейки. А Ретт их запрограммировал слушаться меня. Эйфория охватила мой организм. Ни с чем не сравнимое ощущение. Он казнит меня. Беспрекословные, вышедшие из-под контроля подвергаются процедуре сожжения. В огромной печи. Но, как говорится, отступать некуда, позади "Генезис". Кейтелин еще была жива, когда я вспомнила, что до сих пор держу ее за волосы, вжимая в стену.
— Жаль, ты уже никому не расскажешь, что так будет с каждой. — Произнесла я, медленно и хладнокровно пробив ей грудину и вырвав сердце.
Отбросив от себя труп пинком, я вышла из оранжереи.

***

Его тренировочный зал напоминал тюрьму. Темно. Решетки на окнах. В полумраке он не видел, что лиловая блузка обагрена кровью. Я приближалась все ближе.
— Что ты хотела, Л-22043?
— Ты... — Я себя уже не контролировала настолько, что сама не заметила, как перешла на "ты" с Хозяином. — Ты согласился пойти с ней на свидание.
Удар ботинком в колено с разворота. Пока он согнулся от боли, - пощечина. По его губе струйкой стекла кровь.
— Ненавижу. Тебя. Тварь. У меня для тебя подарочек.
Он перехватил меня за ногу и обрушил всей спиной и затылком на пол, только сейчас заметив, что я вся в крови. Лег сверху, вдавив мою руку в пол.
— Что ты наделала, Лиона?
— Всего лишь вырвала твоей лаборантке сердечко, чтобы ты и его не разбил, как мое. — Пинок коленом в живот, перекат. Теперь я оказалась сверху, тяжело дыша. Заправив кровавой рукой выбившуюся прядь волос за ухо, я окинула его взглядом и немного стиснула ногами его бедра. Он выдохнул.
— Прекрасная картинка. Такой беспомощный. В руках своей подчиненной. Это даже печально. Оказаться сверху в ТАКИХ обстоятельствах. — Я свела брови и надула губы. — Я не так себе это представляла.
— Ты больная. Психически. Я думал, ужасы этого места заставят тебя испугаться, сбежать. А ты свыклась и стала еще большей психопаткой. — Ударив меня коленом между ног, он высвободился, пока меня согнуло от боли и встал в полный рост надо мной, тяжело дыша. — Я отдам тебя на процедуру Устранения. Ты превысила лимит моего терпения. Я не отдавал тебе приказа, а ты ослушалась. Беспрекословная убила будущего Профессора. Это первый случай в истории. Ты заслужила смерти через пытки.
— Давай, пытай. — Я распрямилась в полный рост. Сломанная заколка лежала в углу. Волосы рассыпались по плечам и испачкались в крови.
— Надо было убить тебя сразу, как ты вошла сюда.
— Надо было не дать мне продать душу и стать монстром, мать твою. — Слезы выступили на моих глазах впервые за долгое время. — Мне многого от тебя не надо было. Я хотела всегда за тобой следовать, только и всего. На. Держи. Может, ее сердце, извини, что вне ее груди, но согреет тебя и лучше моего.
Я вложила ему в ладонь кровавый орган Кейтелин Блэквуд.
— Где твои лезвия, Лиона?
— В том месте, с которым рифмуется слово "где". — Я отвернулась от него к стене. — Видишь, какую власть ты надо мной получил. Пожинай свои плоды. Я готова перемолоть все органы в организме любой девки за то, что ты на нее посмотрел так, как никогда не посмотришь на меня.
Голос мой звучал надломленно и глухо. Он подошел вплотную. Я чувствовала его в сантиметре от себя.
— Это не любовь, а созависимость. — Тихо прошептал он.
Развернувшись, я посмотрела ему в глаза. Страх перед его величием ушел. Перед статусом тоже. Я создана была лететь, а не ползти. Не важно, в каком статусе я сейчас. Но рождена я была Профессором. Им и умру. Гордо. С достоинством. Вложив в удар всю силу любви и ненависти, с удовлетворением наблюдая, как щека его начинает полыхать алым огнем, выпаливаю.
— Это не пощечина, а комариный укус...
С минуту он ошарашен. Смотрит на меня, и в глазах его загорается адский огонь. Разорвавшись снарядом, пронзив меня насквозь, это электричество возвращается к нему, и тогда он сгребает меня в охапку и швыряет на пол. Нетерпеливо разорвав лиловую блузку, переходит к юбке. Пуговицы с его черной рубашки от резкого рывка ниспадают на пол. Не помня себя, я покрываю его грудь поцелуями, напоминая себе позже спросить о том, откуда столько безобразных шрамов. Обхватив его ногами за талию, я горю. Я выгораю насквозь. Я забываю, как дышать. Мне не страшно и умереть, когда двери тренажерки со стоном взламываются, и на пороге появляется Нейт во главе армии Беспрекословных. Похоже, Профессора всех своих бесчувственных Тестеров стянули сюда. С трудом отрываюсь от Реннера и недовольно гляжу в сторону двери.
— Л-22043, Вы обвиняетесь в особо тяжком преступлении - убийстве Профессора. Позвольте, сопроводить Вас на процедуру Устранения.
— Не забывай обо мне, молю. — Я на мгновение прижимаюсь ко лбу Ретта своим холодным лбом. — Помни, что ты значил для меня. Всегда помни.
Подняв с пола блузку, нехотя вылезаю из его объятий и иду навстречу неминуемой смерти, желая сдохнуть и без того дохлой Блэквуд. Я готова принять конец безропотно...

9.05.2015

@темы: Не закрывай глаза или Кошмарные Сказки 2019

18:08 

Линии огня. Экспериментируя с разумом

Ветром коснуться б румянца ланит, Уст целовать твоих пьяный фарфор, Море в груди моей буйной шумит, Волны уносят мой дух на Босфор.
#AU #L #R

Я ничего не забыла, просто не было времени. Благодарному подписчику за призовой 6666 вопрос на аске по Вашей идее. По Вашей и немного моей отсебятины.

— Пристегните ремни те, кто до сих пор не удосужился этого сделать. И начинайте молиться.
Спокойной размеренный тон из громкоговорителя. Последние слова, которые я запомнила перед тем, как наш самолет обрушился. Не было паники, страха, не было ничего. Скорее, смирение и принятие неизбежного. Законы физики действуют на тысячи лет дольше, чем живет человек, и спорить с ними тщетно и бессмысленно. Сердцебиение замедляется. Удар, удар, удар. Земля все ближе. Закрыть глаза... С детства родители уверяли, что если зажмуриться, ничего страшного не произойдет, просто не сможет; и любое чудовище тут же спрячется за диван вместе со своими страшными когтистыми лапами... Глупо избегать именно так крушения самолета, но... Рывок и затем - ничего... Ничего не помню в течение долгого периода времени. Головная боль... Она ударяет по мне, заставляя прийти в себя. Первой рассудок посещает мысль, что я, скорее всего, в аду. В этом аду шумят деревья, воздух пахнет чем-то соленым и свежим, и у меня разрывается голова. Резкая стрельба по вискам и в затылок. Открываю глаза. Кромка песка, рядом огромный валун, и, насколько только видно горизонт, бескрайние морские волны. Пытаясь проверить уцелело ли хоть что-то, шевелю руками и ногами, и они отвечают мне дикой болью во всех мышцах и суставах. Но все же двигаться мне позволено, а значит от переломов меня уберегло. Хорошо. Я несколько минут вглядываюсь в кромку горизонта, позволяя себе дивную роскошь отдохнуть. Бирюзовые волны плещутся и яростно бьются о берег, налетая с размаха и оставляя клочья белой пены на песке. Должно быть красиво. По-своему. Для романтиков. Но не для потерпевших крушение. Наверное, здесь должен быть еще кто-то. Кроме меня. Самолет был полон людей. Там даже летел мужчина, который мне понравился. К нему несколько раз обращался его сосед, называя его Рональдом, на что он отвечал рассеянной, но от того не переставшей выглядеть привлекательно улыбкой. На указательном пальце его правой руки красовался массивный перстень с сапфиром. И в этом была одна из самых странных мистерий. Когда я подняла глаза и осмелилась посмотреть на него снова, перстень исчез. Сам по себе. Я не придала этому особого значения. Я видела также и обручальное кольцо на его руке и поэтому просто перестала в упор на него смотреть. Да, конечно, его глаза с сапфировым оттенком и его улыбка, освещающая собой любое помещение, где бы он ни находился, может и стоили вечной любви и вечных страданий, но я не привыкла брать чужое. Поэтому я тогда просто уткнулась в газету. А сейчас мысль о том, что он, возможно, выжил и нуждается в помощи, придала мне сил и уверенности. Издав нечеловеческий стон, держась рукой за голову, решившую окончательно меня доконать (возможно, что это и сотрясение), второй же опираясь на выступающий из песка валун, я заставила себя подняться. Несметное количество черных мошек летало перед глазами, и сама картинка регулярно расплывалась, как в неистовую жару, когда сам воздух и атмосфера дрожит и искажается от жара, но я сделала мучительный оборот всем корпусом, чуть не сошла с ума от боли и почувствовала резкую тошноту. Силой удерживая себя на поверхности сознания, чтобы его не потерять, я сосредоточилась на увиденном. Пальмы. Джунгли. Очень мило. Я на необитаемом острове, скорее всего густо населенном дикарями, и, возможно, одним человеком, сидящим в бункере и каждые двадцать четыре часа жмущим на кнопку, чтобы остановить конец света. Я не могла не иронизировать на тему так популярного в свои годы телесериала-хита "Остаться в живых", учитывая столь схожие обстоятельства. Что ж. Углубимся в джунгли и проверим. Есть ли там "другие" и "чужие"...

***

"Другие" там, определенно, были. Еще двое мужчин с нашего рейса уже бродили в поисках чего-нибудь съестного, когда я наткнулась на самолет. Надпись "Генезис" витиеватым шрифтом проходила по его боковой стороне. Трупов нигде не было видно, но я знала наверняка, что их десятки. Одно крыло оторвало, видимо, где-то посреди джунглей, и, догорая, самолет лежал на боку, с открытой дверью, выбитыми стеклами на окнах и надломленным вторым крылом. Жуткое зрелище. Я даже не пыталась анализировать, как после такого мне и некоторым другим удалось выжить. Я сочла должным считать это чудом.
— Помогите. Пожалуйста. Кто-нибудь. Дайте воды.
Голос послышался откуда-то слева, и я прибавила шагу, пробираясь через джунгли, орудуя какой-то поднятой с земли корягой. На мгновение я остановилась и отшатнулась. На месте кустов появились коричневые и бежевые пикселы. С минуту я не видела ничего, кроме них, потом же зрение вернулось. Я решила прекратить себя жалеть, но, по всей видимости, у меня действительно было сотрясение, о чем свидетельствовали такие явные зрительные галлюцинации. Я все еще шла на голос, мысленно упрашивая его не замолкать, иначе мой единственный ориентир не стоять на месте и двигаться хоть ради чего-то, лишь бы не упасть, будет утерян. Вскоре я вышла на небольшую поляну. Посреди нее лежал мужчина в белом. Когда глаза привыкли к яркому и болезненному солнечному свету, я разглядела и поняла, что это был Рональд. Одного взгляда на указательный палец его правой руки хватило, чтобы увидеть перстень с сапфиром. Я опустилась на колени, когда в моей голове разразились громовые раскаты, и поползла к нему навстречу.
— С Вами все в порядке? Рональд, верно?..
Он сидел с закрытыми глазами. Усталые губы уже шепотом молили о помощи.
— Да. А Вы кто?
— Я тоже из самолета. Потерпевшая. Меня зовут Лиона. Или Лионора. Можете называть, как хотите. Как Вы себя чувствуете?
— Я не знаю, что со мной, но, возможно, у меня сломана нога. Она... Очень сильно болит.
Его лицо искривилось от мучений, когда он попробовал дотянуться рукой до проблемной ноги, чтобы показать эпицентр боли. Я уверенными движениями закатала брючину до колена. Вся моя практика работы с переломами - девять школьных классов уроков по ОБЖ. Лекционно. Исключительно. Нога действительно выглядела очень плохо. Посиневшая и раздутая, но хотя бы обошедшаяся без открытого перелома и ран, которые здесь могли бы загноиться и уничтожить его. Совершенно неизвестно, когда теперь нас найдут. И найдут ли вообще.
— У Вас есть вода, Лиона? — Он улыбнулся, с трудом, не открывая глаз. Видно было, что каждое слово дается ему через боль.
— Поблизости только соленая. Самолет все еще полыхает. Я попробую нанести туда визит. Может, в пластиковых бутылках в багаже, в сумках и найдется что-нибудь. Дай Бог, не расплавившееся и не пропитанное дымом и гарью. Где-то поблизости, наверняка, должен быть источник пресной воды. Я пойду на его поиски.
Я сняла с себя испачканную сажей белую блузку.
— Жаль, не в других обстоятельствах. Рональд - все, о чем ты мечтала, думая о мужчине. — Тихо пропело подсознание.
— Заткнись. — С милой улыбкой парировала ему я. Благо, некому было увидеть и услышать, как я тихо разговариваю со своим внутренним "я".
Скрутив блузку в качестве жгута, я зафиксировала ногу мистера Рональда. Теперь ему нужен покой.
— Я найду источник и принесу воду. — Негромко сказала я, крепко сжав его руку в ладони. Его правую руку, на которой НЕ оказалось массивного сапфирового перстня. Это заставляло призадуматься о некой дьявольщине, творившейся последние сутки. Ведь такое произошло уже дважды.
Вооружившись палкой поувесистее, я двинулась вглубь джунглей по наитию.

***

Я двигалась по направлению на север, все дальше углубляясь в джунгли на поиски источника, пробивая себе дорогу сквозь лианы палкой и делая зарубки на деревьях карманным складным ножом, чудом удержавшимся в кармане моих джинс, чтобы вернуться обратно к Рональду.
"Хоть я не надеюсь вернуться назад. Хоть я не надеюсь..." — Почему-то очень некстати вспомнились строчки из новеллы Тима Уинтона.
Первым, что я нашла по курсу, было оторванное крыло с надписью "Генезис". В сорока минутах ходьбы от самого самолета. Странно. Но. Я снова не придала значения странностям.
В следующий раз галлюцинация посетила меня прямо перед тем, как я, наконец, обнаружила источник питьевой воды.
Бежевые и коричневые пикселы перед глазами вновь сменили картину джунглей, и в ушах послышался полушепот, переходящий в крик:
— Добавьте еще "Пропазина". Симуляция истощается.
Удар в голову...
Я очнулась минут через пять. Перекатилась со спины на живот. Видимо, меня даже вырубило на какое-то время. Я встала на колени и на руки и прямо перед собой увидела источник. Чистый. Прозрачный. Громко выдохнув от облегчения, я поползла к нему, не в силах подняться на ноги. Умылась, попутно охлаждая руки, шею и грудь. Волосы окунулись в воду и, когда я выпрямилась в полный рост, меня даже слегка начал пробивать озноб от контраста температур. Сидя на корточках и набрав воды в ладони, я сделала глоток ледяной жидкости в измученное и пересохшее горло. Вода будто бы омыла не только горло и пищевод, но и легкие, потому что дышать стало значительно легче. Я оглянулась в поисках... В поисках чего-нибудь. Так скоропалительно покинув место крушения, желая найти источник воды, я не удосужилась поискать тару, в которую эту воду можно было бы, собственно, набрать. В паре метров от меня стоял портфель. Странно. Пару минут назад я была готова поклясться, что его здесь не было. Кто-то играет с нами злые шутки или действительно следит. Создавалось жуткое ощущение участия в эксперименте, в котором сильные мира сего смотрят со стороны с плазменных экранов своих мониторов на тебя, не принимая участия, и наблюдают за тем, как ты, слабая и беспомощная мошка, пытаешься вырваться из пут сложившихся обстоятельств.
— Идите к черту. — Мысленно послала их я, кем бы они ни были, и расстегнула молнию портфеля. Внутри оказались две пустые фляги, веревка, коробок спичек (я молилась Богу, чтобы не отсыревших), три достаточно новых на вид ножа, мази и таблетки, названий которых я почему-то не смогла рассмотреть и три банки с консервами. Наполнив фляги до краев, я закинула рюкзак за спину и двинулась по проторенной тропинке и зарубкам на деревьях назад. По дороге обратно зрительные галлюцинации не догнали меня ни разу, и, уже вскоре, я поила Рональда из фляги. Я помогла ему умыться и ножом вскрыла банку консервов. На вкус оказалось как килька в томатном соусе. Мужчина уже более менее пришел в себя. Темнело... Вечер мы провели, рассказывая друг другу старые добрые анекдоты и поедая консервы. Под вечер выкатилось несметное количество звезд на потемневший небосклон, и заметно похолодало. Лишившись своей блузки, сидя на голой земле в одном лифе и джинсах, я начала заметно подрагивать. Собрав немного хвороста, я решила опробовать спички и вскоре весело затрещал костер, над которым я уже разогревала похолодевшие конечности.
— Ты спасла мне жизнь. Спасибо. Без тебя я бы уже умер от жажды.
— Обращайся. — Только и выдавила я, сидя к нему спиной.
— Ты замерзла и дрожишь. Иди сюда.
— Не надо... — Мои зубы стучали от холода. Или от нервов.
— Прекрати строить из себя недотрогу, Лиона. Ни один костер не согреет так, как человеческое тепло.
Я обернулась всем корпусом вбок. Он сидел, улыбаясь и протягивая мне руку с массивным сапфировым перстнем на ней. Было что-то в этих небесно-голубых глазах. Черт. Зачем я протянула свою в ответ... В его объятиях я вскоре окончательно согрелась, и меня потянуло в сон. Моя голова безмятежно покоилась у него на плече, когда он тихо произнес.
— Смотри. Вон "Пояс Ориона". А там дальше "Южный Крест".
— Угу. Гмм. — Что-то нечленораздельно пробурчала я, погружаясь в сон...

***

С утра я намазала ногу Рональда мазью, найденной в портфеле в джунглях. В приложенной аннотации было сказано, что она снимает отеки и воспаление. Что ж. Оставалось лишь проверять и ждать. Тем временем я отправилась в джунгли на поиски какой угодно пищи. Завидев куст с яркими красными ягодами, я двинулась к нему навстречу, когда мое зрение снова "расквадратило" бежевыми и коричневыми пикселами. Я зажмурила глаза. Дернула руками. Я не могу пошевелиться. Не знаю, в чем дело. Медленно открываю глаза. Я лежу на кушетке, к которой ремнями пристегнуты мои руки и ноги. Огромное количество маленьких датчиков и экранов показывают активность моего мозга и других органов.
— Выпустите. Выпустите меня!
Двери с надписью "Генезис" разъезжаются, и в белом халате входит... Рональд. На правой его руке на указательном пальце красуется массивный перстень с сапфиром. Сколько я ни закрываю глаза, снова открывая и пытаясь увидеть джунгли, не только палата не исчезает, но и перстень на его руке.
— Рональд. Рональд. В чем дело? — Я хватаю его за руку, и он, почти брезгливо, выдергивает ее.
— Вы опять ударились головой, и все спуталось в Вашем сознании. Меня зовут Ретт Реннер. А для Вас, моя милая, профессор Реннер. И не меньше.
— Но... Остров. Я должна. Я должна быть там. Я должна вернуться. У меня незаконченное дело. Я не должна быть здесь. Это нереально. Это 1408. Это 1408.* Все ложь.
— У нее сильные галлюцинации. Похоже, что они вызваны путем введения в кровь современных и еще не тестированных наркотических средств для улучшения нейростимуляции мозга. Вколите ей пока успокаивающее. А затем продолжим испытывать. — Холодно молвил Рональд. Или Ретт. Или кем бы он там ни был. — Введя объект в состояние социальной депривации, мы сможем вывести на первый план только нужные нам качества личности: агрессию, мстительность, ненависть и непреклонность. Тогда она станет одной из блестящих и безжалостных убийц современности. Как только из нее вытравится все человеческое...

***

С тех пор, как я совершила вылазку за ягодами, мы голодаем. Рональду становится хуже, а моя голова дает о себе знать. Я уже не встаю с земли. У меня просто нет сил. Реальность вертится, кружится и исходит на пикселы. Голос в голове отдает приказы. Тем, кто выжил, тоже становится нечего есть. С голодными и хищными глазами, они наступают на нас, как стадо голодных зомби.
— Спаси себя. Убей их. — Рональд еле шевелится, но отдает приказ. Кольцо на его пальце то исчезает, то появляется вновь и вновь. Вселенная подрагивает перед глазами, как в жару. Я кидаюсь на огромного мужика, из последних сил пробиваю ему грудину и вырываю сердце. По моей руке стекает кровь, и я слизываю ее. Меня мучает такая жажда, что я не в силах противиться. Я откусываю от этого все еще пульсирующего алого яблока. Мое лицо в крови. Пикселы квадратят мое сознание...
Я в одной белой ночнушке посреди тесного замкнутого пространства с коричнево-бежевыми стенами. В руке у меня еще бьется сердце, а мои волосы, губы и рот безобразно измазаны кровью. У меня под ногами лежит труп ребенка. Маленькой девочки лет трех-четырех. В темном углу моего заточения в кресле с витиеватыми железными подлокотниками сидит Ретт Реннер в черном, с черными очками, скрывающими его сапфировые глаза. Светлые волосы уложены весьма небрежно. На пальце - все тот же перстень. Он улыбается. Широко, открыто, весело.
— Скотина, я тебя убью. Ты заставил меня убить ребенка!
— Но ты же думала, что убиваешь врага. В этом вся суть симуляции. Все не то, чем кажется. — Он подошел ко мне вплотную. — Давай, убивай.
Он коснулся пальцами моих окровавленных губ, нахально проникая в рот, сдавил рукой мою шею, а затем двинулся к груди, сжав ее крепко-накрепко.
— Оставь меня в покое!
— Зачем? — Он нагло улыбнулся и впился мне в рот поцелуем. Вроде бы мне даже удалось укусить ублюдка.
Затем он включил диктофон и заговорил размеренно и спокойно. — Объект находится в крайней степени возбуждения. Зрачки расширены, дыхание прерывистое. Ее заводит вкус крови. И близость ее идеала. Она практически готова к своей миссии.
— Ты не заставишь меня работать на себя. — Я сплюнула на пол.
— Я уже делаю с тобой все, что захочу. — Он отшвырнул меня к стене и вжался в меня всем телом. — Не забывай, что контракт с "Генезисом" ты подписала собственными руками. Может, действие опиатосодержащих тестеров и смутило твое сознание, но где-то там, в глубине твоей хорошенькой головки ты все помнишь. Как была мне равной. Из одной касты. Но продала себя в рабство добровольно. И стала коленопреклоненной перед своим господином рабой. Ниц, вещь.
Я медленно опустилась на колени. В голосе Реннера сквозил лед; я была не в силах ему сопротивляться.
— Вспоминай. Вспоминай, на что подписалась.
И я все вспомнила. Мир пережил Апокалипсис. И после него выжило только два класса. Две касты. Профессоров-ученых и нищих Тестеров, на которых они начали ставить эксперименты. Чтобы держать людей в повиновении во избежании войны, элита Профессоров с помощью изобретений новейших наркотиков выбирала пятерых Тестеров из всего населения в год и лишала их всего человеческого. Они становились Беспрекословными. Слушались только своих Профессоров, забывали о своей семье, о человеческих чувствах. Им было не важно, кто встал у них на пути: слабая женщина или ребенок. Если Профессор дает распоряжение, Тестер, ставший Беспрекословным, убивает без всякого сожаления и сопротивления. Так они и получили название. Армия Беспрекословных защищала элиту Профессоров от возможных нападок бунтующих Тестеров на протяжении уже около ста лет. Новых пятерых выбирали ежегодно на замену погибшим за год. А я. Я была рождена в семье Профессоров. Но я добровольно сдалась в эту клинику. Я помню, как своей рукой подписала договор с "Генезисом", что отказываюсь от всего, что делает меня человеком, от своей сути, попадаю под распоряжение Ретта Реннера и становлюсь его Беспрекословной защитницей. Без чувств и эмоций. С моим мозгом проделывали ужасающие испытания. Вроде симуляции с островом. Спросите, зачем я это сделала?.. У меня выбора особого не было. Я работала начинающей лаборанткой у Реннера, когда окончательно и бесповоротно влюбилась в него. Но любой Профессор в двадцать два года сам проходит процедуру очищения от человеческих чувств и эмоций. Может, когда-то, до моего рождения, он еще и был нормальным человеком, но сейчас от него осталась лишь оболочка без чувств. Это меня и привлекло. Жесткость, бескомпромиссность, решительность. Ну и конечно, его светлая красота. Красота внешности взамен уродливости гнилой души. Способной убить ни в чем не повинного ребенка.
— Этот ребенок из семьи бунтующих. Революционеров-Тестеров. Если бы у этой девочки был шанс превратиться в девушку, она бы сразу же направилась уничтожить меня и других Профессоров. Ты просто защищала своего Хозяина, Лиона.
— Ты сделал из меня Монстра. Каннибала.
— Это то, чем мы тут занимаемся. Если я буду достаточно вежлив, уважая твои чувства, которые двигали тебя заключить договор с "Генезисом", я даже позволю тебе стать Беспрекословной и немного чувствовать. Чтобы желание защищать своего Господина было еще острее.
Его рука спускалась вниз по моему животу, сдавливая, продвигаясь внутрь так, что я готова была разорваться на куски. Я пламенела, ненавидя его. Ненавидя и любя. Все это время. Что бы я ни делала, он не выходил из моей головы: неправильный, мерзкий, сволочной, убийца. Мой... Желая обрести Его, я продала "Генезису" и опиатосодержащим тестерам душу и рассудок. Бросила семью, друзей, дом. Я была Профессором, а стала нищим Тестером. А что может быть хуже, чем стать подневольным Тестером? Стать Беспрекословной. Без своей воли и души. Полное рабство. Но рабство в Его управлении. И одна эта мысль о том, что я буду служить ему, буду валяться рабой в ногах моего Господина, может даже целовать ему обувь, рождала в моей душе такую бешеную волну импульсов, которой места быть не должно в нормальном человеке. Хотя. Разве же я нормальная? Нормальная никогда бы так не поступила.
— Последняя инъекция. — Прохрипел Реннер, вытащив шприц из кармана. — Мгновенно проходящая боль, и мы будем вместе. Навсегда. Ты будешь служить мне и видеть меня каждый день, находиться рядом, как и желала. Делать отвратительные твоей человеческой природе вещи, но ты не будешь чувствовать угрызений совести за это. Ведь вся твоя работа будет сводиться в угоду служению. Мне. Твоей Альфе и Омеге.
Его колено между моих ног не дало бы мне сбежать. Да и некуда. Да я и не хотела.
Я убрала с шеи волосы и выгнула ее навстречу шприцу. Игла вошла в яремную вену. Расслабление, покой. Он держит меня на руках. Все, что надо. Необитаемый остров, нападение, стресс. Все растворилось и превратилось в череду коричневых и бежевых пикселов...

* — отсылка к фильму 2007 года режиссера Микаэля Хофстрёма по роману Стивена Кинга о номере отеля "Дельфин", из которого ни одному живущему не удавалось выбраться целым и невредимым.

3.05.2015

@темы: Не закрывай глаза или Кошмарные Сказки 2019

18:05 

Одержимость

Ветром коснуться б румянца ланит, Уст целовать твоих пьяный фарфор, Море в груди моей буйной шумит, Волны уносят мой дух на Босфор.
#AU #L #R

Сюжет уже давно не относится ко мне, не сходится с моим мировоззрением, но, как говорят, из песни слов не выкинешь. Обещала себе написать, будучи еще озлобленным инфантильным созданием. Выполняю, обретя мир и гармонию через тернии.

***

1.

Из дневника Мирэны Фокс.
25 мая 1987 года.
Очередные пытки кошмарами. Кошмарами и не только. Сон разума рождает чудовищ. А мой - Его.
Лазурно-голубые глаза. Рядом. Как в качестве испытания. Думают, я провалю его. И да, я в состоянии все испортить. Я всегда готова бросить вызов любой опасности, но видеть Его - верх коварства для измученного подсознания.
— Какое прекрасное утро! — Возвещает он, снимая кепку и бросая ее в камыши. Лодка медленно скользит по воде между зарослей тростника, озаряемая утренним солнцем, а он задумчиво сидит в паре сантиметров от меня, хоть рукой дотянись. Моя кожа горит от мысли, что он рядом. Я больше не выдерживаю. Я подбираюсь ближе и сажусь к нему на колени. Кладу руку ему на лицо, и он закрывает глаза. Еще минута, Боги. Не дайте мне покинуть этот сон... Но его улыбка растворяется, как растворилось одеяло, кровать и будильник в очередном испытании сновидениями. Сны раздирают мое нутро. Порой, и наяву. "Литий" в тусклом свете лампы на тумбочке. Валяется, рассыпавшись. Дизориентация во времени и пространстве. Я ищу Его по свету, пропадаю в сновидениях, зову, пока сплю, кричу и не могу дозваться. Лишь его имя на устах. Обруч сдавливает голову, а томление все суставы. Хрипло слетает с губ его имя в очередной раз. Он должен быть моим, иначе я... Умру, думаете я собиралась сказать? Да нет. Убью. Убью взаправду. Назовем город, в котором мы с ним живем, Эммери-Фоллс. Он не существует. Вы его нигде не найдете, так что не тратьте время впустую. Я его придумала... А о том, что случится в этом тихом городишке, Вы узнаете из хроники новостей. Об этом дневнику не положено повествовать...

***

Молодая брюнетка вышла из супермаркета, чему-то улыбаясь. Да, пожалуй, было чему. Ниспосланному свыше счастью, фортуне, которая следовала по пятам, удаче, которая всегда шла с ней рука об руку, не занятую продуктами. Сильвия Мейстер действительно получила от жизни все, что хотела. Переходила дорогу она, не глядя по сторонам. В Эммери-Фоллс никогда не водилось гонщиков-любителей. Это был скромный и маленький городок, бесшумный и тихий, ему и его жителям были неведомы шумы огромных мегаполисов. Что-то кралось очень тихо, вырулив из-за угла. Молодая женщина не видела и не слышала. Раздался протяжный визг тормозов, женщина обернулась в немом изумлении, практически не веря в происходящее. Это выражение лица запечатлелось навсегда...

***

Хоронили, молча. У нее осталось всего двое близких - муж Ричард и сын Доминик. Священник громко и нараспев читал извечную речь о лучшей жизни после смерти, а мужчина и юноша стояли, одетые в черное, практически не слушая его.
— Отец, мамы больше нет. — Глухо прошептал Доминик.
— Молчи, пожалуйста. Если скажешь еще хоть слово, я вообще перестану понимать, как жить дальше, как двигаться дальше. Я думал, что потеряв отца, хуже уже не будет. Но теперь моя жена. И закрытый гроб. Господи... Говорят, это был внедорожник. Огромная машина. Как она могла ее не заметить?..
— В Эммери-Фоллс всегда тишь да гладь. Машин практически нет. Я не удивлюсь, если окажется, что она шла, даже не оглядываясь.
Зарядил дождь. Все, как по договоренности, достали черные тканевые зонты и раскрыли их.
От толпы черных зонтов отделилась одна фигура и подошла к мужчине.
— Соболезную Вашей утрате.
— Спасибо, мэм. — Мужчина даже не повернулся в сторону юной шатенки в черной юбке-карандаш, черной блузке с кружевами и черном пиджаке.
— Нет, правда. — Она горячо схватила его за руку, нервно гладя пальцами по тыльной стороне ладони. — Мне очень и очень жаль. — С каким-то, пожалуй даже резким нажимом в голосе, произнесла она. Он поглядел ей в глаза своими, в которых плескалась тоска отчаяния через край. Ее карие были спокойны, сосредоточены, и, пожалуй, даже злы. Почему?.. Усопшую проводили со всеми почестями.
— Меня Мира зовут.
— Ричард Мейстер. В недоброе время, мэм. Что Вы забыли на этом скорбном праздненстве мертвецов?
— Ауч. Неловко вышло. Дело в том, что я - журналист и помогаю полиции в раскрытии этого дела, разыскивая убийцу Вашей жены. Она будет отмщена. Даю Вам слово.
— Спасибо, Мира. — Больше он ей не ответил.

***

Каждый день с тех пор, Мира писала ему письма, уточняла детали и обстоятельства смерти его жены. Он оказывал ей помощь в чем только мог, держась из последних сил, удерживая себя от потока бессмысленных слез, которые, по сути, ничего не дают и не воскрешают мертвых. Одним днем они встретились. Двигаясь по кромке песка и воды, они неспешно прогуливались и разговаривали. Он не отдавал себе отчета в том, насколько с ней легко и непринужденно беседуется, так, что вскоре они сменили тему со смерти его жены и заговорили обо всем подряд. Изредка, в порыве эмоций, она держала его за руку и таинственно улыбалась. С ней было комфортно. Ничего не предопределено, и все поправимо.
— Ты постоянно рядом, Мира. Что бы я ни делал, в какую трясину ни падал, ты не даешь мне упасть своими звонками, письмами, словами поддержки. Это будет странным, если я позову тебя жить с нами? Не подумай ничего плохого, просто мне трудно справляться с одиночеством, и дом без женской руки уже несколько месяцев. Надеюсь, это не абсолютно неловкое с моей стороны предложение?
— Все в порядке. — Она коснулась ладонью его лица. — Я понимаю. И я согласна...

***

Сезон занятий в институте. Доминик покидает дом ради студенческой жизни, от которой не блещет особой радостью. На огромное и пустое пространство остается один вдовец и одна журналистка. В маленьких формочках готовятся кексы.
— Одиночество сдавливает мне виски, Мира. Жена оставила меня полгода назад. Почему до сих пор ощущение горечи такое непроходящее?
— Если, действительно, любишь, не пройдет. — Тихо и с ноткой трагизма выдает Мира.
— Я растерян и подавлен. Хотя, ты это и без меня прекрасно знаешь. Наверное, тебе уже надоело слушать меня...
— Нет. Напротив. Говори. Не молчи, если может стать легче.
Она подошла вплотную. Он чувствовал на себе ее теплое дыхание и, на какое-то время, нечто природное и бесконтрольное взяло вверх. Он встал, легко поднял ее, как куклу, и усадил на столешницу. Она развела колени, обхватывая его за талию ногами покрепче. Он целовал ее шею всего несколько мгновений, прежде чем мучительно оторвался.
— Прости. Прости. Не знаю, какого черта на меня нашло.
— Все в порядке. — Большим пальцем она очертила контур его мягких губ. — Тебе не за что извиняться.

***

Восемь месяцев спустя.

Дом горит и полыхает. Огонь лижет стены, занавески, деревянную мебель. Мужчина со злым взглядом стоит в дверях. Отчаявшаяся девушка, с не менее злым взглядом - напротив.
— Долго же до тебя доходило. — В ярости шипит она.
— Твою машину отыскали на дне реки, Мирэна. Она зарегистрирована на твое имя. Отпечатки шин совпадают. В следующий раз лучше прячь орудие убийства. Хотя. О чем это я. Следующего раза не будет. Больше ты не разрушишь ничью жизнь. Как? Почему? За что ты убила ее?
— Грязная сука должна страдать. — Прошипела как-то по-змеиному девушка. — Она получила жизнь, которую я хотела, мужчину, которого я хотела с юности, родила ему сына. А у меня ничего нет, кроме сновидений о нем и "Лития" на тумбочке.
— Так ты решила нажиться на чужом несчастье и выстроить свой счастливый конец? О, Боги, я и не замечал, насколько ты гнила и уродлива... Сегодня этому придет конец по старому, но надежному закону жизни: "Кровь за кровь".
Тяжелый замок напрочно закрыл дверь. Мужчина уходил, садясь в свой автомобиль Ауди, под безумные вопли боли горящей и треск лопнувших стекол на окнах. Кислород попал внутрь дома. Огонь взвился сильнее. А девушка кричала так, что ее могла бы услышать вся округа и сбежаться на помощь. Но, увы. Эммери-Фоллс очень тихий и малолюдный городок, и дома отстоят далеко друг от друга. Никто не услышал...

2.

Из дневника Миранды Фоулер.
28 июня 1989 года.
В моей жизни, кажется, все хорошо. После непродолжительных проблем она наладилась, чему я весьма рада. Стабильная работа, любящий парень. Его зовут Доминик Мейстер. И сегодня он ведет меня к своему отцу. Бедняге несказанно не повезло. Сначала он потерял отца, потом какая-то безумная сбила его жену насмерть, а через несколько месяцев констатировали рак легких. По крайней мере, сына на пороге между двух миров он оставляет в надежных руках. Надо пойти к нему в больницу и доказать это. Почему-то мне даже забавно и смешно. Хотя, ситуация скорее печальная...

***

— Готова? — Спросил Доминик, сжимая руку Миранды в своей. — Это тяжелое зрелище видеть больного в таком состоянии. Не каждая молодая девушка вынесет подобное.
— Я как-нибудь справлюсь. — Фоулер шагнула в палату следом за Домиником.
— Отец не может дышать сам. Из-за болезни. Поэтому его подключили к аппарату. — Грустно сказал Доминик.
— Я тебя очень хорошо понимаю. У меня у самой нет родителей. А ты... Потерять мать, а теперь терять отца, и ничего невозможно с этим поделать... Держись, я с тобой. — Миранда крепко сжала руку парня в своей.
— Доминик, ты пришел... — Сиплый голос отца заставил парня вернуться в реальность.
— Да, я здесь, пап. И со мной моя девушка, Миранда. Надеюсь, она тебе понравится.
Фоулер медленно вышла из-за спины Мейстера младшего на свет. Стоя к ней спиной, Доминик не мог увидеть триумфальной зловещей усмешки, повисшей на ее губах.
— Господи. Нет. Нет. Она здесь. Она жива. — Кардиодатчик пронзительно взвизгнул, пустив зигзагообразные волны по экрану.
— Ему плохо. Он бредит. Надо позвать медсестру. — Доминик пулей вылетел из палаты.
— Тихо, тихо, мой маленький, успокойся. — Она села на больничную койку и положила холодную руку на его горячий и мокрый от пота лоб. — Ты чего меня так испугался? Думаешь, призрак?
— Ты мертва. Я сам тебя убил. Запер в горящем доме. Какого черта ты еще жива?.. — По щекам больного текли слезы отчаяния.
— Я выбралась, дошла до больницы, потом потеряла сознание. У меня были ожоги практически половины тела. Это лицо. — Она указала на свое. — Восстанавливали по кусочкам. Я как монстр Франкенштейна, собранный из кусков чужих тел. Но знаешь, теперь у меня все хорошо. И даже есть частица от тебя. Доминик будет моим и женится на мне. Если уж ты оказался таким несговорчивым...
— Не прикасайся к моему сыну, тварь, не смей. Иначе я...
— Что ты сделаешь?.. Он любит меня, наивно полагая, что я не имею отношения ни к одной из трагедий его жизни. Грустно и печально. Сейчас я лишаю его последнего члена семьи. Но ты не бойся. — Она наклонилась и поцеловала его в лоб. — Я останусь у него навсегда. И никогда не предам.
Тонко пискнул отключаемый от питания аппарат искусственного дыхания, и больница погрузилась во тьму...
Через четыре месяца после похорон Ричарда Мейстера, после того, как установили памятник и юная чета - Доминик Мейстер и Миранда Мейстер побывали у его надгробья, на камне что-то заблестело на солнце.
Любой прохожий, который подошел бы ближе, увидел бы, что это медальон в форме сердца на черной ленточке, с фотографией сгубленного болезнью внутри. На сером камне алой губной помадой горят написанные слова.
"Любила при жизни живого, люблю после смерти бестелесного призрака. И буду всегда. Letum non omnia finit. Твоя Мирэна".

5.04.2015

@темы: Не закрывай глаза или Кошмарные Сказки 2019

18:03 

Пятьдесят три мазка цвета индиго

Ветром коснуться б румянца ланит, Уст целовать твоих пьяный фарфор, Море в груди моей буйной шумит, Волны уносят мой дух на Босфор.
#AU #L #R

ОКОЛО 1497 ГОДА ОТ РОЖДЕСТВА ХРИСТОВА. ФЛОРЕНЦИЯ. ИТАЛИЯ.

Тихий шелест парчи о брусчатку. С замиранием сердца вступаю под своды величественного собора Санта-Мария-дель-Фьоре. Сегодня решится моя судьба. Служителям Бога всегда позволено брать то, что они только пожелают. А отец Бенедетто, лучший друг Савонаролы, и подавно имеет на это право. Но я не дрогну. И не заплачу. На все воля Божья, и я сдаюсь на Его милость. Даже если этому престарелому борцу за чистоту души человеческой и глубоко за шестьдесят. Даже если во всех своих помыслах он ни на малую толику не отвечает своему статусу Служителя Церкви. А он не отвечает. Он - всего лишь развращенная и давно сгубленная ересью душа, под покровом своих церковных и праведных одежд скрывающая смрадную гниль своих истинных помыслов.
— Выше голову, Лаура. Твой жених - один из самых богатых людей во всей Флоренции. Тебе повезло, что он выбрал именно тебя. — Увещевает меня мать - Лючия ди Висконти.
Голова моя поднята высоко. Изумрудная парча платья до боли врезается мне в каждый сантиметр тела, дабы подчеркнуть лучшее в фигуре. Прическа тяготит голову, а слезы - глаза. Стряхиваю их упрямым кивком головы. Лауретта ди Висконти никогда не станет плакать. Я обещала себе принять судьбу смиренно.
— Кого я вижу. Синьора! Синьорита! — Низкорослый священник практически вприпрыжку подбегает к нам и наскоро целует мне руку. — Прекрасная синьорита! Белла! Беллисима!
— Грациэ милле. — Отвечаю сухо, не поддерживая рвения седеющей головы, редеющей волосами, бегающих маленьких глазок и крысиной острой морды.
— Вы, должно быть, прекрасная Лаура? — Заискивающим тоном вопрошает Бенедетто.
— Для Вас, синьор, Лауретта ди Висконти. — В попытке неумелого реверанса я чуть не оседаю на пол. Многозначительно взглянув на мать, я сухо и достаточно жестко объявляю. — Вам есть что обсудить с моей матерью относительно свадьбы и многого другого. Прошу меня извинить, я хочу прогуляться под сводами этого прекрасного собора.
Высоко подняв голову, я оставляю мать наедине с крысенышем и медленно бреду к выходу. Эта жизнь... В которой у тебя есть все: свой дом, родители, возможность обучаться и достойно выйти замуж. Так почему я чувствую в ней себя, как птица в золотой клетке? Я хочу чувствовать свободу. Я хочу любить. Любить того, кого выберет мое сердце, а не сношаться всю жизнь в грязи со священнослужителем преклонного возраста. Но другой доли мне не дано. Промокнув слезу фамильным платком с вышитой на нем золотой нитью литерой "V" - Висконти, я чувствую легкую боль и недомогание в груди. Мгновенно темнеет перед глазами. Я облокачиваюсь о стену, и платок падает из слабой дрожащей руки.
— Синьорина, Вы обронили...
Открываю глаза, пытаясь прийти в себя. Первое, что я вижу перед собой - лазурные потоки небес. Потом зрение проясняется. Это мужчина. А лазурные потоки - его глаза. Он стоит и, искренне улыбаясь, протягивает мне платок. Он светлый. Светлый настолько, что озаряет собой все помещение. И моя жизнь на долю секунды становится чем-то большим, нежели то, кем я рождена была жить и умирать. Из меня рвутся слова, мысли, слезы, угнетенная боль, радость, печаль и бессонница наружу. Я сбита с толку. Я не знаю, что ему сказать. Я удивлена волне, которая прошла сквозь меня и опоясала мне грудь. И вроде бы это и приятно, но мучительно сдавливает и сжимает все внутри. Становится сладко и тошно. Сжимаю и верчу платок в руках. Замечаю тонкую синюю полоску на нем - краска.
— Полагаю, мой платок безнадежно испорчен. — Улыбаюсь, устремив взгляд в пол собора, не решаясь поднять глаза.
— Прошу меня простить. Я ехал сюда издалека по приглашению отца Бенедетто. В дороге набросал несколько эскизов для расписывания фрески в этом соборе. Я родом из Валенсии. Рикардо Ромеро... Когда я закончу свою работу здесь, я стану одним из самых богатых людей в мире и куплю такой прекрасной синьорине десять платков.
— Лауретта ди Висконти. — Коротко произношу я, гладя синюю полоску на платке. — Насыщенный цвет. Прекрасно...
— Это цвет индиго.
Наконец, я осмеливаюсь поднять голову и посмотреть на него. Его глаза смеются озорной улыбкой, будто сама Весна играет в них своим хрупким лучом. Солнце озаряет его в дверях собора, и весь он кажется сотканным из света, жизни и тепла. Я дрожу, а слезы катятся по щекам.
— Лаура, что с Вами...
— Я выхожу замуж за отца Бенедетто. Через две недели.
— Вы этому не рады?
— Когда Вы увидите отца Бенедетто, Вы сами поймете... Я - птица. Птица в золотой клетке, Рикардо. Мне никогда не взлететь. Прутья из золота и стали... Песня горечи и трагедии...
— А она хочет впустить в свое сердце. Похищенная любовь также сладка для женщины, как и для мужчины...
— Вы цитируете Овидия.
— А Вы - то редкое сочетание красоты и ума в женщинах. Вы меня покоряете каждым взглядом и словом. Пойдемте, я помогу Вам снять боль и напряжение.
Я испуганно оборачиваюсь назад. Моя мать все еще улыбается, беседуя с Бенедетто.
— Меня будут искать.
— Скажете, что гуляли по окрестностям... Прежде чем взяться за фреску, я хочу написать Вас...

***

От неподвижности немного немеют руки, но это, право, мелочи. Надеюсь, оно того действительно стоит. Он сосредоточен, как истинный мастер своего дела. В его уверенной руке кисть скользит по холсту с безумной скоростью, и я осмеливаюсь спросить, кому принадлежит этот дом.
— Моей сестре. Она погибла несколько месяцев назад. Болезнь забрала ее жизнь.
— Мне жаль. — Это все, что я могу из себя выдавить. Все, на что хватает воздуха.
— Готово, синьорина Лауретта.
Подхожу к холсту. Изображение в профиль. Карий глаз сосредоточенно взирает с портрета. Женщина - воистину небесное создание, но есть в ее фигуре нечто...
— Скорбное? — Рикардо обращается ко мне. Оказывается, все это время я говорила вслух...
— Да. Именно скорбное. Такое ощущение, что она была изображена в момент великой печали...
— Так и было. Именно поэтому я Вас и позвал. Вы из тех редких женщин, чьи эмоции легко перенести на холст. Она будет называться "Tristitia obsedit me".
— Печаль завладела мною. — Повторяю я. — И что теперь? — С замиранием сердца, не сводя взгляда с силуэта женщины в профиль на холсте, с каштановыми волосами, небрежно разметавшимися по ее плечам, смотрю на него в упор. Нет-нет-нет. Он не должен говорить, что на этом все кончено. Напоминать мне о долге брака. О необходимости вернуться в семью. О том, что мы больше никогда не увидимся. Он запускает руку в мои волосы. Тугие локоны из прически рассыпаются по плечам, а его пальцы задевают шею, от чего что-то внутри меня загорается ярким пламенем. Цвета индиго. Я будто реинкарнировавшаяся душа. Я не знаю его, но доверяю так, будто мы знакомы не один год, хотя видимся впервые. Этому магнетизму не найти простого объяснения.
— Так лучше. — Он улыбается, глядя на мою новообретенную прическу.
— Рикардо... — Слова остаются непроизнесенными.
— На этой неделе заходите в Санта-Мария-дель-Фиоре. Я буду работать. А потом заберу Вас с собой. Я планирую серию картин с Вашим участием. И пока не знаю, могу ли Вам доверять, но хочу кое-что показать. Вы еще слишком закрыты, чтобы я мог нарисовать то, что хочу. Мне придется над этим поработать.

***

— Где ты была. Господи, помилуй. Отец Бенедетто хотел с тобой поговорить, а ты просто исчезла! Как можно быть такой безответственной! — Лючия в бешенстве.
— Вся жизнь впереди через две недели. Наговорится. — Огрызаюсь я. — Хватит отравлять мне существование. От него и так осталась половина месяца.
— Глупая девчонка. Многие мечтали бы о таком женихе!
— Я не многие. Я отхожу ко сну. Грациэ, мама. — На этом мы заканчиваем бездарный разговор. К себе я ухожу, молча.

***

Он находит меня в тот момент, когда я рассматриваю часы Паоло Уччелло. Золотая стрелка на циферблате движется в обратном направлении, и я горестно вздыхаю, потому что, по сути, это ничего не меняет. Стрелка отсчитывает часы, минуты, секунды назад, но реки жизни от этого не повернутся вспять.
— Трагично, да? Наблюдать за тем, как время движется в обратном направлении, но только на циферблате.
— Вся моя жизнь уничтожена только потому, что лишь единственные часы в мире идут вспять, а не абсолютно все. Мне холодно. Мне кажется, я никогда не согреюсь.
— Пойдем со мной. — Этот гипнотический голос шепчет на ухо, художник стоит практически вплотную. И как отказаться? Я не смею. Гореть мне в аду, ведь на следующей неделе я выхожу замуж, а уже начинаю влюбляться. Я влюбляюсь, а для него я лишь удобная для холста натурщица. По-моему, он просто играет мной. Играет на моих чувствах. Скоро я, как Данте, сойду в ад...

***

— Ты слишком зажата. — Вздыхает он, подойдя ко мне вплотную. — Склони голову на плечо, изобрази задумчивость, страсть, непокорность. Приоткрой рот.
Его пальцы касаются моей нижней губы, надавливают. Рассудок сопротивляется, но уже горит, будто на Костре Тщеславия. Слегка размыкаю губы, но этого не достаточно, и тогда он наклоняется ко мне и быстро, отрывисто целует. Я сбита с толку, небо и земля смешиваются и становятся единым целым. Я тяжело дышу. Это было странно. Влажно. Порочно. Мой первый поцелуй, а я даже не успела понять, что происходит.
— Как Вы посмели... — Здравый рассудок еще борется, хоть я и чувствую, как моя порочная сторона души затмевает его все смелее и быстрее. — Я без недели замужняя женщина. Как Вы посмели...
— Гнев. Аффект. Шок. Возбуждение. Томление. Вот, что мне нужно было. Не ваши губы. Я не претендую на Вас, синьорина, и даже если бы захотел, не смог бы. Я - всего лишь бедный художник. А Вы - знатная девушка. Но я и не хочу. Вы не интересуете меня в этом смысле. Только с точки зрения искусства.
Вот сейчас было действительно больно. Будто сразу после манящего и сладостного первого поцелуя в жизни, на меня обрушили поток холодной воды или наградили смачной пощечиной.
— Вы еще очень юны, синьорина Лауретта. Но когда-нибудь Вы научитесь разделять искусство и жизнь. Вы не любите меня, поверьте моему опыту, Вам лишь кажется, что это так. Я знал многих женщин. В качестве натурщиц, любовниц, однажды я даже был женат. На каталанке. Она умерла. Я - первый мужчина, с которым Вы общаетесь, и ничего такого страшного нет в том, что в Вас пробуждается женская природа. Но не путайте это с любовью. Это не то самое...
Он вновь отворачивается к холсту. Я зла, разочарована, раздосадована. Через пару минут он отрывается от работы.
— Кажется, у меня сегодня исчерпался запас вдохновения. Как я погляжу - у Вас тоже. Давайте лучше я Вам покажу кое-что.
Несколько минут, и моему взору являются две картины в позолоченных рамах. Мазки яркие, насыщенные. Картины просто ослепляют своим великолепием. На одной из них изображена богиня Венера в морской раковине. Она абсолютно нагая, только что рожденная из пены морской, а ее прекрасные длинные светлые волосы достают ей практически до колен. В воздухе летят цветы, а красавица радуется своему рождению. На второй - поляна в апельсиновом саду. На ней танцуют, взявшись за руки, Аглая, Ефросина и Талия, в окружении Богов.
— Рикардо, это...
— Да. Боттичелли. Сам он настроен весьма решительно и собирается прийти к Костру Тщеславия, чтобы выбросить свои работы в огонь, признав свое творчество ересью. Но нельзя позволить, чтобы они пропали. Невежество погубит этот век. Религия губит красоту. Религия губит искусство. Религия губит людей. Подобно Арахне, наказанной лишь за то, что посмела поставить себя на одну планку с Богиней - мы, люди искусства, наказаны тем, что своим творчеством бросаем вызов Богу. Кто-то отступает. А я - нет.
— Как Вы планируете их спасти? Бенедетто и его помощники придут в каждый дом. У них сотни и тысячи глаз по всему городу. Господи, Рикардо, если Вас поймают на контрабанде, Вас будут судить и могут отправить на костер.
— Аутодафе - акт веры. Лауретта, птичка моя, почему я и говорю, что ты слишком юна, чтобы понимать. Что значит, в сущности, моя жизнь по сравнению с варварски уничтоженным искусством? Будущие поколения никогда не увидят этой красоты, если я и те, кто мне помогают, выберем свои жизни.
— Сдайте Боттичелли Бенедетто сегодня же. Или я сдам сама. — Злые слезы прожигают мне щеки. Я пламенею от ярости, от мысли, что этот дурак кладет свою голову на плаху.
— Самой у тебя не выйдет. Если Бенедетто пошлет своих помощников, то получится, что ты сдашь не только этот дом, но и меня, чего ты, в принципе, не желаешь. А по сути разница небольшая. Ты убьешь меня, если сдашь сама. А добровольно я с ними не расстанусь.
Он треплет меня по щеке, все еще улыбаясь своей лучезарной улыбкой, и, взяв мою руку в свою, притягивает к себе. Обнажив мое плечо, слегка сдвинув парчу, он проходится кистью в краске цвета индиго по коже, и на моем плече зажигается холодная роза из синего пламени.
— Не грусти, птичка. Идея важнее человеческой жизни.
— Почему ты отрицаешь любовь? — Я буравлю его своим пронзительным кареглазым взглядом, а его лазурные очи смеются, словно бесенята.
— Потому что идея важнее и любви... Она важнее всего сущего в мире.

***

Следующие несколько дней волей судьбы я провожу в обществе отца Бенедетто, который утомительно беседует о том, как приобщит меня, дитя божие, доселе не знавшее жизни, к Богу. А глаза его бессовестно падают, хотя если быть честнее в отношении его роста, запрыгивают ко мне в декольте. Накануне свадьбы я решаюсь последний раз заглянуть к Рикардо. Он хочет написать мой последний портрет из серии. На этой картине я должна буду предстать обнаженной. Я чувствую, как внутри меня поднимается волна сопротивления. Я знаю, что не могу раздеться перед мужчиной. А уж сделать это накануне свадьбы... Шлюха... Нет мне оправдания. Гореть мне в геенне огненной.
— Давай, птичка. В этом нет ничего постыдного. Ты не интересуешь меня, как женщина, так отбрось стеснения. Думай о том, что для меня это ничего не значит. Я видел немало женских тел на своем веку. Никакой принципиальной разницы. У одной грудь чуть больше, у другой - чуть меньше. Но это все нюансы.
Я хлопаю ресницами и смотрю ему в глаза, не в силах даже пошевелиться. Я в состоянии немого отупения и даже шока.
Он садится рядом и гладит меня по голове. Затем медленно расшнуровывает корсет. Вытащив меня из платья, снимает с меня сорочку. Ему до меня нет дела, а я... Открыта и беззащитна перед мужчиной, которого люблю, который хочет только рисовать меня, который относится ко мне, как к милой маленькой подружке. Без подтекстов. Я нервно зажимаюсь, закрываюсь руками и волосами.
— Лаура... — Он неодобрительно качает головой.
— Что ты от меня хочешь?.. Это все чересчур. Не понимаешь? Я желаю тебя. Как мужчину, как будущего мужа, как отца моих будущих детей. Я полюбила тебя с первой минуты, как ты появился на пороге Санта-Мария-дель-Фьоре в лучах солнца. Сколько мне нужно еще слов произнести, чтобы ты понял, как много значишь для меня? Почему ты так холоден и безразличен? Все ради искусства? Все ради живописи, да? Ты видишь только очередную девку, которую раздеваешь во имя своего творчества. Взгляни моими глазами. Я вижу мужчину, которого люблю и желаю. Но ему все равно. Он жертвует жизнью ради искусства и отдает меня в жены старому лысому и обрюзгшему священнослужителю, потому что Боттичелли для него важнее. Важнее женщины, которая полюбила его всей душой. Люди искусства - вы, воистину, служители Сатаны и покровители ереси. С меня довольно.
Поднимаюсь, чтобы одеться, и тут он в порыве ярости кидает меня на пол и опускается сверху, покрывая мой рот поцелуями.
— Настырная, упрямая. Это не люди искусства - служители Сатаны, а женщины. Они вползают под кожу, манипулируют, управляют, лишают тебя цели, заставляя думать о них.
Его руки гладят меня по телу, прикасаясь к каждом участку кожи, а мне кажется, что это прикосновение к душе. Я плачу, роняя горькие слезы извечной несудьбы. Он берет кисть в синей краске цвета индиго и начинает рисовать. На моей груди расцветают огромные и пышные синие лилии. Мокрая кисть, касаясь моих сосков, заставляет их затвердеть. Мурашки бегут по телу.
— Закрой глаза. — Командует он, и, послушавшись, я вся отдаюсь на волю чувственному ощущению. Стебли и листья цвета индиго покрывают мой живот. Он поспешно дует на краску, чтобы быстрее высыхала, и по моей шее ползут мурашки. Следом за кистью Ромеро целует мою грудь и живот, а затем мягко разводит мои колени и бедра, чтобы нарисовать корни. Двигаясь быстрыми и отточенными движениями, смоченная водой и синей краской кисть проникает внутрь уже и без того влажного лона и начинает медленно вращаться круговыми движениями во мне. Я подхожу к наивысшей точке экстаза, когда тонюсенький голосок совести прорывается наружу. Мой голос еле шелестит. — Рикардо, я выхожу завтра замуж, я должна оставаться непорочной.
— Я ничего не делаю. Мне не нужна твоя невинность, синьорина ди Висконти. Я просто учу тебя любить себя и не стыдиться собственного тела. Поверь мне, все это тоже ради искусства. Мне нужно закончить картину. Зажатой и закомплексованной ты мне в этом не поможешь.
— Знаешь что, Рикардо. — Я касаюсь рукой его щеки, и он на мгновение закрывает глаза.
— Что?
— Гори в аду вместе со своими картинами.
Я поднимаюсь с пола и наскоро одеваюсь. Я уязвлена, растоптана и уничтожена. Все лишь ради его идиотских картин. Он никогда на меня не посмотрит как на женщину. А значит, делать мне здесь совершенно нечего.
— Пожалуйста, птичка. Умоляю, не оставляй меня. Ты - свет моей жизни и творчества. Останься.
— Как Муза или как девушка? Отвечай. И не смей меня больше называть птичкой. Завтра твоей птичке отрежут оба крыла, и в этом будешь виноват только ты, если скажешь сейчас неправильные слова. Я готова бежать, прямо сейчас, захватив полотна Боттичелли, с тобой, в Валенсию. Только скажи, что тебе это надо. Кто я для тебя - Муза или девушка?..
— Прости, моя прекрасная Лауретта, на большее я пока не готов. Ты - моя Муза. Я так долго жил без любви, что позабыл, что это такое. Когда-нибудь, быть может, ты и позволишь мне вспомнить... Но не сейчас.
— Прости и ты. У меня не осталось времени ждать. У меня ничего не осталось. Закончишь полотно без меня. Прощай, Рикардо...
Выхожу, громко хлопнув дверью, игнорируя разрывающееся в груди сердце. Все кончено. Больше у меня нет прав оборачиваться назад. Часы в соборе все еще идут вспять, но жизнь рвется вперед...

***

Он не пришел на мою свадьбу. Напрасно я ждала. Наверняка, заканчивает полотно или переправляет Боттичелли в Валенсию с контрабандистами.
Низкорослый священнослужитель с крысиным лицом всю ночь трудится, доказывая, что он в состоянии оправдать себя как мужа в исполнении супружеского долга. А я думаю о Его руках, которые больше никогда не коснутся меня, о Его глазах, которые больше не заглянут в мои, о Его улыбке, которой мне не увидеть. Слово "никогда" режет меня больнее обоюдоострого клинка. И я кричу от боли все сильнее от каждого проникновения в меня похотливого и уродливого священника.

Лишь шипами живые Скорбеи цветы,
Тихо шепчут: "Он больше уже не придет"...

Через несколько дней мы с Бенедетто выходим поглядеть на Костер Тщеславия. Отовсюду сходятся люди, чтобы кинуть в очищающее от ереси праведное пламя очередное дьявольское творение. Горят "Метаморфозы" Овидия, горят полотна Боттичелли, кинутые в огонь им самим. Исчезают произведения искусства. В чем-то, пожалуй, Рикардо и был прав. Смотреть на невежество действительно больно. Но быть чужой женой еще больнее. За полотном своего искусства он этого не видит и не замечает. Он весь в творении и Музах. А я более земная. Мне нужно было всего лишь быстрое и рациональное решение, которого от человека под Музой нечего и ждать.
— В этом году мы сжигаем не только ересь, которая поселяется в сердцах и душах человеческих и толкает их к Дьяволу. С Божьей помощью мы отыскали преступника, который под благовидной маской художника распространял ересь по земле. — Во всеуслышание заявляет Бенедетто.
Я вижу, как другие священнослужители ведут Его в мешкообразном балахоне, разукрашенном сценами адских мук. Санбенито - так называют это облачение на родине Рикардо. Взор затуманенный. Не могу поверить своим глазам. Я готова нестись сквозь толпу, но тут Лючия хватает меня за руку.
— Не дергайся. Иначе пропадешь вместе с ним.
— Отстань. — Мне уже не до матери. Я резко выдергиваю руку и несусь, расталкивая людей.
Кто-то резко хватает меня за руку. Бенедетто.
— Чего тебе? — Огрызаюсь я.
— Еще шаг, Лауретта, и я скажу, что мы упустили преступницу-пособницу и отправлю тебя на костер вместе с ним, клянусь Богом. Будь умной девочкой. Спаси себя. Своему любовнику ты уже не поможешь.
— Он - не...
Бенедетто одергивает меня. — Прекрати врать. Я все знаю.
— Как?
— Цвет индиго погубил вас обоих, любовь моя. — Бенедетто стаскивает платье с моего плеча. Вода смыла с меня цветы, стебли, листья, даже корни лилий. Но про пламенную синюю розу на плече я даже и не вспомнила. Я изо всех сил ударяю его по руке и оправляю платье.
— Помни, старая и уродливая мерзостная туша. Не Бог творит все это. Не Бог уничтожает искусство, не Бог убивает людей. А сами люди. Ты. — Набираюсь храбрости и плюю ему в лицо. Не важно, что сейчас подумает моя мать или он. Я всегда чувствовала себя чужой на этой планете, в этом городе, и сейчас моей жизни подошло удачное завершение. Но оно меня не печалит. Напротив, вдохновляет. Рикардо привязывают к столбу. Толпа расступается передо мной. Несколько мучительных шагов вдоль по площади.
— Синьорита, что Вы делаете?
— Обличаю еще одну преступницу. Это я помогала синьору Ромеро распространять ересь и дальше по Европе. Я виновна. Сожгите и меня.
Ступаю на помост.
Голубые глаза смотрят на меня растерянно и смущенно, они широко раскрыты от ужаса.
— Птичка, что ты делаешь. Уходи, беги отсюда. Спасай себя. Я полжизни потратил, спасая произведения искусства от Савонаролы и ему подобных. А ты. Ты ни в чем не виновата. Ты ни в чем не участвовала.
Я кладу руки ему на плечи и касаюсь его лба своим, тихо шепча на ухо.
— Ты же говорил, что идея важнее человеческой жизни.
— Господи, но не твоей же, Лаура. Я имел в виду себя.
— Ты сказал именно "человеческой жизни", не уточняя. Еще ты сказал, что идея важнее любви. И в этом ты не преуспел. Потому что истина в том, что это любовь следует за идеей. До конца. До смертного конца.
— Поджигайте. — Беснуется в толпе Бенедетто. Лючия стоит, широко распахнув глаза от ужаса.
— А ты уже готова к вечности? — Рикардо нежно целует меня в лоб, затем в плечо, где под платьем все также горит роза цвета индиго, и глядит с грустью мне в глаза.
— Она не станет пустой. Мы реинкарнируемся вновь, нам не впервые. И будем вместе. Всегда.
Горит солома. Огонь уже лижет наши босые ступни.
— Обещай мне только одно.
— Что, любимая?
Я широко открываю глаза. Он называл меня как угодно, но "любимой" — никогда.
— Что изменилось?
— Я тебе говорил, что мне просто нужно время, чтобы осознать. И понял я это, только стоя здесь. Жаль, что уже слишком поздно...

***

Что художник должен был пообещать своей натурщице, так никто и не узнал, потому что крики заглушили слова. Огонь взвился до небес. Толпа перекрестилась. Вверх взметнулся серый пепел-тлен, разлетевшись по округе, и застелил небеса, скрыв солнце. В это мгновение случилось одно из множеств солнечных затмений в мире. Это два сердца, соединившись в Вечности, стали одним. На пути к Солнцу... На пути к Свободе... На пути к Мечте... Там, где он нарисует ее еще десятки тысяч раз. Там, где эти полотна станут еще одной вечерней звездой на небосклоне, а не рассыпавшейся в клочья чумазого пепла горсткой бумаги, присужденной гореть веком, клейменным равнодушием и злыми корыстными людьми, которые возомнили себя Богом, действуя от Его имени. Там, где эта звезда через эоны лет упадет на землю в тот момент, когда она увидит его входящим в Санта-Мария-дель-Фьоре снова. И снова. И снова...

30.03.2015

@темы: Не закрывай глаза или Кошмарные Сказки 2019

18:02 

Мне снилось: мы умерли оба

Ветром коснуться б румянца ланит, Уст целовать твоих пьяный фарфор, Море в груди моей буйной шумит, Волны уносят мой дух на Босфор.
#AU #L #R

Говорят, что когда тело погружается в сон, душа может не найти к нему путь обратно, если заблудится или потеряется по дороге... Так как хорошо, когда ее нет вовсе. По крайней мере, лучшей ее половины. Терять практически нечего. Открываешь глаза, ходишь, живешь, а ты уже мертвец, разве что без погребального савана, надетого на скелет, и кости твои разлагаются в еще живом теле...
Приглушенный матовый розовый свет. Свечи в высоких и готических канделябрах. Их много. Зажигаю ароматическую палочку. Плавные движения ладонью, чтобы запах разнесся по комнате. Не хочу даже поворачиваться. Я спиной чувствую, что Румынов здесь. Я всегда его чувствую. Как поворот ножа в сердце. Как ожог мягких тканей. Локон спадает на шею. Голова опускается на грудь. Валахова, соберись. Повторяю себе вновь и вновь. А глаза прикрываются сами собой, дыхание становится прерывистым. Пытаюсь себе напомнить, что я зла. И почему.
— Ламия...
— Не зови меня по имени. Ты довел меня до того, что я начинаю проклинать. Тебе так приятно человеческое тепло, поэтому ты так поступаешь? Нельзя плевать в сердце ведьмы. Она умеет мстить.
— Лами. Прекрати. — Нежно берет меня за руку. От прикосновения я вздрагиваю и поворачиваюсь. В солнечном сплетении что-то онемевшее начинает дрожать. Его голубые глаза со стальным оттенком смотрят на меня неотрывно, внимательно, с легкой примесью вожделения.
— Румынов, это не ты. Это сновидение.
— Тогда вообще ни в чем себе не отказывай. — Он садится на стул, положив ногу на ногу, в дорогом костюме с бокалом белого вина. Взгляд его устремлен в бокал из-под опущенных ресниц. Он знает, что я всегда смотрю на него, когда он не смотрит на меня.
— Почему эти сотни баб... — Я не договорила, но Рёнир понял с полуслова.
— Потому что это моя работа, Лами. И потому что когда ты ревнуешь, у тебя алеют щеки. Приятно видеть, когда женщина неравнодушна.
— Я их убью, Румынов. Всех.
Я опускаюсь на пол, прижимаясь головой к его ноге. Мои руки медленно поднимаются по его икрам к коленям, выше. Я сама уже встаю на колени. Он разводит ноги, давая мне приблизиться. И тогда онемевшими пальцами я глажу его грудь сквозь рубашку.
— Раздевайся. — Командует он, выпив бокал и отставляя его. Взгляд с прищуром, смотрит внимательно.
Прячу лицо в волосы, чтобы не видел краску, заливающую мне лицо.
— Как маленькая девочка, ей-богу. Зачем еще ты здесь, если не за этим? Надо хорошенько выебать тебя.
С плеча спадает одна бретелька платья, затем вторая. Под его взглядом мне неуютно. И хочется бежать. И к нему, и от него подальше. Я не знаю, чего во мне больше - притяжения к нему или страха перед мужчиной. Платье падает на пол. Остаюсь в одном нижнем белье и чулках.
— Покажи мне грудь, маленькая. — Его шепот гремит у меня в ушах. Не смею ему перечить. Бюстгальтер отправляется вслед за платьем.
— Какая ты послушная. — В его голосе слышна усмешка. — Снимай трусики и иди присядь ко мне на колени. Поворкуем.
В голове горело, руки дрожали и отказывались повиноваться. Румынов издевался, зная все мои слабости. Предел моего спокойствия подошел к концу. Я с налета влетела к нему на колени, и пуговицы рубашки рассыпались по полу. Лоскутами она полетела вслед за ними. — Как же ты бесишь, тварь.
Я придушивала его, держа за горло и спускаясь поцелуями по груди вниз. Не глядя, я руками нащупала ремень его брюк и расстегнула с садистской медлительностью.
— Я тебя отсюда не выпущу. Надеюсь, ты меня понял. Ты никогда больше не уйдешь отсюда. Ни одна женщина в этом мире больше не прикоснется к тебе. С них хватит. Ты - мой. Я больше не выдержу видеть тебя в постели с другой. Даже если это будет имитация.
Я сняла с него брюки, а затем рукой проскользнула сквозь черный тонкий шелк, сжав головку его члена.
— У тебя такие нежные руки, Лами. — Испарина покрыла его лоб, выступив серебристыми каплями пота, пока я медленно ощупывала, гладила и сжимала его плоть.
— Я доведу тебя до белого каления, но не успокою, не дам расслабления. Я хочу, чтобы ты также страдал, как страдала я. Я так желала, что отказала себе в удовлетворении этого желания с другими. Это разбило меня в мелкую стеклянную крошку, сделало нервной. Ты будешь мучаться, Румынов, будешь.
Я вытащила руку, стащила с него трусы и подошла к комоду. Достала маленький пузырек с розовой жидкостью.
— Розовое масло. Для массажа.
Я снова села у него в ногах, втирая масло в икры, колени, массируя влажной рукой его плоть, затем перешла на живот, грудь, шею, губы, лоб. Мой язык проходил траекторию рук за ними вслед. Я чувствовала аромат масла с едва скрываемым привкусом горечи. От фаланг пальцев, разминая ладони, я втирала масло в его запястья, локти, предплечия, плечи, ключицы, а вкус горечи на языке, двигающемся вслед за руками, становился все более нестерпимым.
— Ты не уйдешь отсюда, Румынов. Я тоже... Никогда.
— Лами. Я не чувствую ног и рук... Что со мной?..
— В розовое масло был добавлен бензокаин - анестетик. Это легкое онемение. Я хочу, чтобы ты у меня расслабился. А то постоянно в работе, постоянно напряжен. Иногда полезно перестать чувствовать себя хоть на миг.
У меня у самой появился шум в ушах, перед глазами расплывались мутные белые полосы, а голоса в голове и зрительные галлюцинации заставили рассудок помутнеть.
— Ламия. Я не вижу тебя.
— Я здесь, Рёнир, я никуда не денусь. Я никуда от тебя не уйду. Никогда.
Я сжала его ладонь. На него отрава действовала быстрее, чем на меня. Я - ведьма, и только поэтому еще что-то вижу. Я умру позже. В голове мелькнула эта страшная мысль. Это произойдет не одновременно. Я умру позже, а он - на моих руках. Я с трудом поднялась, села к нему на колени и опустила его голову себе на грудь. Любимый, любимый, прости меня. Я не могу тебя отпустить. Ты - прекрасная птичка на воле, но там принадлежишь кому угодно, а не мне.
— Что ты наделала, Лами. Мне трудно дышать. — Его голос хрипел. На губах выступала пена. Я целовала его в голову, в губы, чтобы хоть на немного облегчить страдания.
— Это сонная одурь, солнышко мое небесноокое. Корень белладонны в розовом масле. — То ли действие яда, то ли я и правда начинала жалеть о содеянном. Слезы катились по щекам. — Я виновата. Прости меня, милый, милый. Ты у меня такой красивый. Я не могу тебя отпустить, родной мой. Единственный... Но я искуплю эту вину своей смертью. Она и во мне. Белладонна. Я чувствую эту горечь на языке. Грядет конец. Обними меня покрепче. Я давно слетела с катушек, я ничего больше не хочу.
Он умер. Сердце его остановилось. Господи. Боже. Нет. Этого не могло быть. Они у меня отняли его. Отняли все. Захотели и отняли. Я взвыла, глядя в небо. Видит Бог, я не хотела этого. Чего угодно, но не этого. Я крепко прижала его похолодевшую голову к груди. Стерла пальцами пену с губ. И вдруг он... Рассыпался в прах. Серые комья, как пепел, летали вокруг, а я упала на пол, конвульсируя. Горло сдавило, язык свесился изо рта, как в приступе удушья. Меня вырвало несколько раз. Организм сопротивлялся, хотел жить. Но у меня не было права ему потакать. Я дотянулась рукой до пузырька и вылила остатки розового масла в рот... Мне снилось, мы умерли оба...

***

Я резко села на кровати. Отвратительно и ужасно. Я бы так не поступила никогда. Я - большая любительница хаоса, люблю издеваться, когда издеваются надо мной, но я не убийца.
Я встала с кровати и занавесила все окна тяжелой черной тканью штор. С тех пор, как Румынов послал меня к черту, меня постоянно истязают сновидения подобного толка.
— Ты забрал мой покой. Последние частицы. Да, можно любить, ненавидя, любить с омраченной душой... Знаменитые брюсовские строчки. Всегда считала декадентское направление одним из неприменимых к себе. Никогда и ни в коем случае. Но после поездки все изменилось. Живем среди тлена, умираем в тлену... Никому не нужные. Забытые своими, а что говорить про получужих. Он мне ничего не должен. Ничего. — Истерически повторяла я вновь и вновь, наматывая светлый волос на восковую свечу.
Я тебе отомщу, соколик. Я впервые полюбила. Всем сердцем. Готова была шар земной обогнуть. И так меня растоптать... Какое у него право. Он - обычный мужик. Обычный. С каких это пор Валахова готова ползать перед одним из НИХ на коленях, целуя ему туфли, учитывая, что всегда ненавидела всю их тупую быдлячью братию?.. С каких это пор один из этого сообщества дна так выделился, что Валахова расхотела проехаться по ВСЕМ мужикам катком.
— Сейчас. Ты это почувствуешь. — Я ехидно улыбнулась портрету на стене и зажгла свечу.
Связующий обряд. Я связала его с его фотографией. Теперь все, что случится с портретом, случится и с ним тоже. Эдакая испорченная версия Дориана Грея.
Вызвав в голове видение того, чем он занимается в реальной жизни, - в этот момент он готовил спич, я прижалась головой к шкафу и коснулась эрогенной зоны номер один на портрете. Даже через расстояние и одежду, ты почувствуешь это. Ты будешь изнывать, и ни один холодный душ тебе не поможет. Ни одна баба не спасет. И когда я приеду второй раз, ты будешь умолять меня удовлетворить твою похоть, а я... Я буду снисходительна, ангел мой.
На сцену он вышел, ужасно нервничая. От возбуждения у него тряслись руки, слова путались, перемешивались. Вся речь на взводе. Наконец. Теперь ты немного понимаешь каково мне. Я не дам тебе покоя даже когда ты будешь рядом с ней лежать. Потому что думать и вспоминать ты будешь обо мне и меня. И сколько бы ты ее ни брал, долгожданного спокойствия и облегчения это тебе не принесет...

***

В огромной и железной печи метался высокий огонь. Я стояла возле нее в белом платье с распущенными волосами. На конвейере лежала белая рубашка. Рубашка Румынова. Я это точно знала. Взяв ее в руки, я поднесла ее к лицу. Вдохнула. Запах его. Приторно-яблочно-знакомый. Я прижала ее к груди. Я никогда ее не отпущу. Даже вещь его я никогда не отпущу. Внезапно откуда-то появился незнакомый парень. Он тянул ко мне руки, слезно моля о помощи.
— Ла. Даже если ты еще не знаешь, я - твой будущий муж. Ла, спаси меня...
Его черты казались мне ужасно знакомыми. Где же я могла его видеть. Ах да... Тот самый сон. В котором я была женой этого парня, и мы с ним гуляли в торговом центре, а потом я пропала, а его появившийся из ниоткуда товарищ сказал ему:
— Да разве ты не знаешь, что женка твоя - шлюха? И сейчас она в мужском туалете, отсасывает своему пятидесятилетнему блондинистому козлу, стоя на коленях, как шваль. Они вошли туда вместе. Точнее, он ее почти втащил за волосы и швырнул себе под ноги, на кафель. Сначала она целовала ему туфли, а потом он предложил ее рту работу помягче и повлажнее.
— Нет. Моя Ла так бы не поступила. — Ошарашенно сказал парниша. Но его друг был прав. Ибо я аморальна. До брака и мужей мне нет дело. И у меня не проснется совесть. Мне есть дело только до него. Было, есть и будет. Извиняйте. Вот такая Ламия Валахова, и такие дела.
— Чем я должна тебе помочь? — Обратилась я к парню из сна. И тут голос свыше тихо и насмешливо произнес.
— Валахова. Мы собираемся уничтожить. Либо память о Румынове вместе с его вещью, либо твое будущее и твоего мужа, обычного земного парня. И тут как бы тебе выбрать, что бросить в печь. Рубашку или человека. Выбирай. Или через минуту не станет ни того, ни другого.
— Ла. Пожалуйста. — Он умоляюще сложил руки на груди и смотрел на меня так жалостно. — Брось эту чертову белую тряпку. Отпусти его. Забудь. У нас будет такое славное будущее. Детишки... Пожалуйста, поступи правильно.
— Я поступаю правильно, парниш. — Все еще не отпуская от себя рубашку Румынова, я схватила парня за волосы и что было сил швырнула в печь под демонические радостные вопли и смех сил, которые только что со мной разговаривали.
Не оборачиваясь на крик и вопли горящего, прижав рубашку Рёнира к груди, я уходила с высоко поднятой головой. Никто не заберет у меня о нем память. Никогда. Пусть память это и все, что у меня от него осталось, но я не позволю... Ни одному живущему. Пока мой гроб еще шумит в лесу. Он — дерево, он нянчит гнезда...

***

...И вот, спустя столько лет, я опять стою перед ним. Ничего во мне не изменилось. Разве что стала злее, больнее и разочарованнее. А он тоже злой, измученный моей магией и моими желаниями. Вопрошает, что я с ним сделала. Всего лишь заставила прочувствовать то, через что прохожу ежедневно сама. Пламя негасимое. Я не менее нервная. Вожу ладонью по груди в зоне декольте, поправляю чулки, приподняв платье так, что становится видно кружево. Я чувствую себя фашисткой из какой-нибудь очень плохой немецкой порно-драмы. Он взведен. Он берет меня за руку, ведет на крышу. Там тихо, темно и безлюдно.
— Хочешь потанцевать, Лами?
— Да. — Испытующе глядя ему в глаза, включаю на мобильном песню "Сказка". Он слышит свой голос, меняется в лице.
— Откуда ты это взяла, там, в своей стране, на другом краю света?
— Я и не такое умею, любовь моя. В любой ситуации, главное - захотеть.
Его лоб покрывается испариной. Как в том сне, где мы умерли оба. Он ведет меня сначала под звуки своего пения, затем под аргентинское танго.
— Ты напряжен. — Легкая усмешка. Самодовольство. Иногда я позволяю ему взять над моей неуверенностью в себе верх.
— Прекрати. Сними, что сделала. Это невыносимо.
— А посылать меня к черту - это нормально, да? Думал, и последствий не будет, а, лазуритик? Хорошо. Закрой глаза.
Он послушался. Я закрыла свои и положила руку ему на голову.
Очнулись мы в тумане, в темноте. Нас ничего не окружало. Только черно-серое пространство, пол с пентаклем в центре, окруженным серыми свечами, зажженными белым пламенем. Мы тоже стали черно-белыми. Только его глаза остались голубыми в мире черных, серых и белых предметов. Негасимые. Ничем. С белым отблеском пламени в них. Я видела себя со стороны. Голову мою венчала пара крученых серых рогов, а глаза горели алым огнем. Также алой оставалась моя помада. Остальные цвета сгинули бесследно. В голове пронеслась картинка из "Города грехов".
При всем при этом мы были абсолютно обнажены.
— Где мы? — Он огляделся.
— Называй, как хочешь. Главное, здесь мы - это мы. В своем истинном облике. Козлиность... — Я постучала пальцем себя по рогу. — Как видишь, меня уже коснулась. А значит души во мне и правда совсем немного осталось. Одна писательница знаменитой саги о вампирах называла такое место "гломом". Место в разуме, в которое вампир может затащить человека, управляемое им. Но я - не вампир. Я - ведьма. Тем не менее, я полностью управляю этим местом и всем, что здесь происходит.
Я приподняла ладонь, и пламя свеч взвилось сильнее. — Не теряй времени, солнышко. Я не просто так тебя позвала сюда. В реальном мире слишком людно и шумно. А в гломе. — Я потерлась носом о его нос. — Никто не услышит и не узнает.
— Ты мне Малефисенту напоминаешь в этом обличии.
— Малефисента тоже по Сатане. — Рассмеялась я. — Все в порядке.
Он уложил меня в центр пентакля. Я протянула руки к свечам и изогнулась под ним. Вес этого тела. Черт. В реальности он так до сих пор и не лег на меня. До сих пор, даже встретившись реально, трахаться приходится в гломе. Я обвила его ногами. — Давай. — Я коснулась пальцами его губ, пока он придушивал меня. — Усмири свою похоть. Станет легче. Обещаю...
Бархатная тьма накрыла наш уютный черно-серо-белый мирок... И со стеклянными глазами нервно вжимаясь друг в друга, явственно ощущая все, что происходит в гломе, даже более реально, чем танец, мы танцевали и танцевали танго на крыше, именуемое вертикальным воплощением горизонтальных желаний...

17.03.2015

@темы: Не закрывай глаза или Кошмарные Сказки 2019

18:00 

Жизнь обыкновенной ведьмы. Необходимое Завершение

Ветром коснуться б румянца ланит, Уст целовать твоих пьяный фарфор, Море в груди моей буйной шумит, Волны уносят мой дух на Босфор.
Кредиты и благодарности: спасибо всем, кто оставался с циклом рассказов "Жизнь обыкновенной ведьмы" все полгода и ждал его продолжения, не смотря ни на что. Именно ваша вера в него позволила мне взяться и окончить работу. Посвящается всем поклонникам моего творчества.

#AU #M #R

"Не печалься, только потому что это закончилось. Улыбнись, потому что это было".

Шелковая маска на лице приятно скользила по щекам. Я коснулась ее пальцами рук с все еще незарубцевавшимися шрамами. Его пальцы касались моих щек, оставляя на них мокрые полосы. Кровь. Как марионетка я повернулась в его сторону, и маска слетела на пол.
— Ты мной манипулируешь. — Констатировала я очевидное.
— Я не могу удержаться. — Пожал плечами мой муж. — Ты сейчас такая беззащитная. Без своей магии. Каково это, когда ты понимаешь, что не можешь ничего контролировать, держать в своих руках? Что такое - быть слабой женщиной?
Одно движение пальцами в воздухе, и меня рывком придвинуло вплотную. Мои губы в сантиметре от его рта... Глаза в глаза.
— Я стала слабой и беззащитной задолго до того, как лишилась магии. Голубые глаза сделали меня податливой.
— Так чего ты ждешь?
— Ничего.
Я коснулась пальцами его виска, запустила руку в волосы и поцеловала. Языки соприкоснулись. Я еле дышала. Похоть охватывала меня с головой. Я никогда никого так не хотела в жизни. Так смертельно и безнадежно. Даже моим мужем он умел причинить мне боль, потому что привычка к желанию стать еще ближе заставляла изнывать даже вблизи. Не то, что на расстоянии. Я вжалась в него всем телом. Вот мы и поменялись ролями. Ведьмак и смертная. Обычная смертная. Экс-ведьма.
— Муано, ты в школе вообще встречалась с парнями? Тогда. В подвальчике... Ты была девственницей, я понял это, но... Неужели никогда и ни с кем? Неужели нетронутая и даже нецелованная? — Он стиснул мои бедра сквозь шелковую сорочку. Никогда не привыкну к тому, насколько он рядом.
— Был один парень. Его звали Серж. Он ухаживал за мной в школе. Валентинки слал. Помогал донести вещи до класса...
— А ты?
— А я... А что я. Я раз тридцать его отшила, прежде чем он сдался и понял, что бесполезно даже пытаться. Без хохм, конечно, не обошлось. Мне было четырнадцать, когда он вырвал мой телефон и увидел заставку. С вашей фотографией, муж мой.
— И что он?
— Сказал со злостью и ревностью: "Если бы мы встречались, даже в будущем, ты бы мне изменила с ним!" Тогда я вырвала свой телефон у него из руки и ответила. Помню как сейчас... "Я бы даже Богу изменила с ним". Я настолько была взбешена, что через несколько дней отец этого мальчишки запил и ушел из семьи. И они всю свою жизнь вплоть до недавнего времени прозябали в нищете и лишениях. Пока он не начал работать. Сейчас у него все хорошо. Я видела его в социальных сетях. У него есть девушка. Его отец был трезвенником, работягой. Он никогда бы не поступил так, как поступил. В детстве я еще не взяла свои силы под контроль. И я творила такие вещи, которым вообще оправдания не было. Не осознавая, что дело моих рук. Магия пришла ко мне в пубертатный период. Как раз тогда я и влюбилась. И весь этот замес работал, отражая мои чувства. А сейчас... — Я вытянула ладонь, пытаясь силой мысли зажечь свечу в высоком и мрачном готическом канделябре, висевшую на стене. — Ничего... Пустота. Уже четыре года. Невыносимо, знаешь. Когда оторвана от всего, что двигало. От всего, что могло толкнуть на поступки. Если бы не магия. Если бы я не дошла до ручки, не двинулась и не начала бы убивать, мне бы здесь не сидеть.
— Магия - это не самое главное. Зачем она тебе сейчас? У тебя есть я, и есть Айлин.
— Я держусь только за вас в этой жизни. — Я положила голову ему на грудь.

***

В обед я гуляла с Айлин и бабушкой Шарлин, которая выбралась, чтобы встретиться со мной. Четырехлетняя белокурая кудряшка с пронзительными голубыми глазами бегала по лужайке, кружась в воздухе в своем голубом платьице и ловя кем-то пускаемые мыльные пузыри в руки. Шарлин взяла меня за руку.
— Как ты справляешься без магии?
— Трудно. Но я уже добилась всего, что хотела. Зачем она мне теперь? Будешь во Франции, передавай моей матери привет.
— Эта девочка... — Шарлин смотрела на правнучку своими синими внимательными глазами. — Она далеко пойдет. Но следи за ней. В ее сердце есть много открытых очагов для проникновения Тьмы. На ней висят все ваши с ее отцом грехи. Ты не выиграла его в честном сражении. Ты просто убила его жену. И брата его жены. Вся твоя дурная карма на ней теперь. И только от вас зависит то, какой она вырастет. Она может стать доброй, мягкосердечной. Поэтому я перестала противиться твоим отношениям с ним. У него есть добро и свет в сердце и душе. Став ведьмаком, он запятнал свою энергетику убийством Моник. Но оно в нем было. И только отец может привести ее к свету. Не ты. Ты со школьной скамьи была неустойчивой, слетевшей с катушек, подверженной Тьме. По-хорошему, забрать бы мне дочь у тебя. Ты ничего ей не дашь хорошего и можешь повести ее по пути нисхождения. Но если я это сделаю, я взращу еще большее зло. И в душе Айлин, и в твоей. И в конце концов, никому не хорошо без материнской заботы. Хоть из тебя и худшая мать. Не в отношении ухода за ребенком и присмотра. Она красиво одета, причесана, ты стараешься, потому что это твой ребенок. И его. Но твоя душа продана наполовину, наполовину очернена. А ребенок чувствует это. В Айлин заключена такая мощная сила. Даже в таком возрасте. И если она пойдет дорогой Тьмы, она уничтожит всех нас. Ей под силу убить всех живущих, потому что она - плод любви. Неуравновешенной и сумасшедшей любви. С дурной кармой обоих родителей. Если Айлин обратится к Тьме, я ничего не смогу поделать. Ковен ее уничтожит. Присматривай за ней в оба. Девочка просто золото. В умелых руках она может олицетворять свет и помогать людям. Но если допустить ошибку, она уничтожит все сущее. Добра и зла в ней ровно наполовину. — Шарлин взяла меня за руку и крепко сжала ее в своей. — Я без сантиментов с тобой. Потому что, в первую очередь, ты - моя ученица, а не внучка.
Я, улыбаясь, посмотрела на Айлин. Девочка играла на лужайке с маленькой колли и звонко смеялась, бегая с ней, гладя собаку по ее мягкой и длинной золотистой шерсти. Вдруг откуда-то слетела вниз ворона и атаковала колли. Собака взвыла от того, что птица клюнула ее в голову. Попыталась стряхнуть ее с себя, но ворона напрочно вцепилась ей в шерсть и пыталась выклевать глаза. На лице Айлин появилась неприязнь. Она надула пухлые красные губки, сдвинула светлые брови и поправила панаму, спадавшую на ее небесные глаза. А затем вытянула руку вперед, выгнула запястье и резко одернула кисть вниз. Послышался едва различимый треск. Мертвая тушка вороны упала наземь. Открытый черный глаз будто остекленел. Колли кинулась к Айлин, и та, обняв собаку, упала с ней в траву, весело хохоча, как ни в чем не бывало.
— БО-ЖЕ МОЙ. — От увиденного у меня проползли мурашки по коже, и я настолько обалдела, что у меня отвисла челюсть. Тут я почувствовала руку Шарлин на своем плече.
— Это нормально. Пока она еще маленькая, она не видит эту грань между добром и злом. Это для нее ничего не значит. Посмотри, как она смеется, играя с собакой. Пока она не уяснила, что хорошо, а что плохо, такое допустимо. Но не после этого. А ты, моя девочка, уже как будто и перестала быть виновной в четырех смертях. В таком шоке на это взираешь. То, что делала ты, даже в ее возрасте, было намного жестче и аморальнее. Девочка спасла друга. А вспомни себя. В четыре года ты играла в песочнице с ребятами, и кто-то случайно попал тебе песком в глаза. Несколько раз попросил прощения. А ты смотрела на него, смотрела, смотрела, а потом ребенок закричал от невыносимой боли. В травмпункт девочку доставили с двойным переломом. Лодыжки и шейки бедра. Я уже молчу о том, как ты выламывала позвонки Луиджи Коллоко, потому что он посмел держать на мушке твоего любимого. Твое зло природное, хаотичное, не имеет баланса, поэтому тебе же лучше, если ты не вернешь себе силы, а останешься человеком. Еще и поэтому я позволила провести очищение над тобой. Тебе лучше так. А она... — Шарлин задумчиво посмотрела на девочку. — В ней добра и зла поровну. И ее зло идет не из природы и не от хаоса. Оно зависит от того, насколько ты постараешься удержать ее от Тьмы.
— Она - моя дочь. Нет ничего такого, чего бы я не сделала ради нее. А насчет того, чтобы остаться человеком... Я стала стареть. Я постарела за эти четыре года. А если я старею, это значит, что я смертна. Ричард - ведьмак. Он не умрет, а я - да. А я не могу его отпустить. Не после всего, что было... Мне нужна моя магия. Мы со всем справимся. У меня есть Тьма и Хаос, у Ричарда - Свет и Добро, а у тебя - Мудрость и Опыт. Мы не позволим Айлин стать такой, как я... Даже если мне придется положить на это жизнь.

***

Когда мы вернулись с прогулки, отец подхватил дочку на руки и закружил в воздухе, называя ее своей принцессой. Я тихо подошла к нему и, взяв за руку, прошептала так, чтобы слышал только он.
— Похоже статус принцессы мной уже утерян. Мое место заняла другая...
— Мать принцессы - не принцесса. А королева. — Он рванул меня за руку, прижав к груди. — Не ревнуй, Муано. Тебе это не идет. Когда ты ревнуешь меня, мир трещит по швам.
— Месье, я всего лишь простая смертная. К чему все эти титулы. Я знаю, что теперь Вы вообще меня за рабыню почитаете. Наследник Томаса, рабовладельца.
— Из тебя неплохая рабыня. Подчиняться ты умеешь.
Шарлин стояла в дверях и улыбалась. Она слышала каждое слово своим острым слухом, и мне было даже неловко. На полуденный чай приехала в гости Лиз, и мы сидели за столом всемером. Я, Шарлин, Лиз, Ричард, Раффи, Майро и маленькая Айлин. Мило трепались за черным чаем с круассанами. Круассаны в этой семье в моду ввела я. Внести частичку чего-то французского, напоминающего о Родине, было неоценимо. Лиз и Шарлин очень долго беседовали и, кажется, даже сумели поладить, найти общий язык и обменяться телефонами, намереваясь в дальнейшем обмениваться рецептами. Шарлин обещала научить Лиз коронным французским блюдам, а Лиз собеседницу - австралийской кухне. Я тихо покинула всех. Мне не давала покоя судьба моей дочери. Я была бессильна что-либо сделать. Я всего лишь человек. Смертная. Я сидела на полу и перебирала фотографии из его семейных альбомов. Вот ему пять, и он стоит с матерью на улице. Он в школе. В институте драматического искусства. С первой любовью. Фотографии со съемок, которых не было и никогда не будет в интернете. Которых я ни за что бы не увидела, не распрощавшись с домом.
— Надо бы что-нибудь из этого выложить в Инстаграм. — Мелькнула мысль, и замерла, когда в дверь вошли без стука. Он. Сердце мое замерло, и я тяжело вздохнула. Пока я не хотела рассказывать ему об Айлин и происшествии с вороной. Не хочу, чтобы он начинал переживать.
— Моэт, что ты делаешь. Меня уже послали найти тебя.
— Мне стало слишком душно в обществе людей. Я просто смотрю старые фотографии. Они завораживают. Кажется, что время на них замерло, и все чувства и переживания еще живы, хоть и канули в Лету, некоторые из них лет двадцать-сорок как. В интернете ничего этого не было. Я просто хотела увидеть какую-то частичку тебя, что была мне недоступна все эти годы...
— Тебя тревожит что-то? — Он опустился на пол рядом со мной среди старых и потрепанных альбомов семидесятых годов.
— Тревожит. Рик. Наша дочь... Боюсь, что она в опасности. Она, как спусковой механизм. Она может стать, как я. А я не могу блокировать Тьму в ее сердце, потому что лишена магии. Не вернув себе свою Тьму, мне не удержать дочь от ее.
— Я столько думал об этом. Став человеком, ты успокоилась. Умиротворенная, одухотворенная, лишенная Тьмы, боли и зла. Когда ты пришла в этот дом... Когда я жил с женой и был еще человеком, я боялся тебя. Тобой крутили силы. Казалось, посмотришь на тебя, и кровь польется из глаз. Ты безжалостно наблюдала, как Си болеет чахоткой и наслаждалась ее муками. А твоя энергетика. Похоти и Тьмы. Не знаю, чего мне больше хотелось в том подвальчике: изнасиловать тебя или убить. Ты была кошмарным, черным, мрачным, смрадным исчадием ада. И только сейчас я вижу девушку, способную любить. Меня и свою девочку. Я чувствую ее душу. — Он коснулся моего лица. — Тебе человеком и правда больше идет. Я не хочу возвращать то существо, которым ты была. Тебя я люблю. А ее ненавидел.
— Это не меняет ситуации. Это же притворство. Пусть я и смертная, но это не отменило того факта, что я - слетевшая с катушек сволочь. Я сломала девочке ногу в песочнице одним взглядом, свела с ума отца парня, которому нравилась, убила твою жену, отрезав ей голову и замариновав, убила ее брата, изломав все кости в его теле, уничтожила твою душу, дав тебе крови, смерть Моник тоже на моих руках, смерть Тейтрона - нашего соседа. А потом еще и двух ведьм - Шаины и Магды. Не своими руками, но по своей вине. Я - смертная, но со всем багажом ужасного, что я сотворила своими руками. Я могу сколько угодно списывать все это на то, что слишком сильно тебя любила, но это не меняет основного. Я - плохой человек, Ричард. И если бы сейчас отмотать время назад, как бы ужасно это ни прозвучало, я поступила бы точно так же. Потому что я настолько эгоистична, что мне никто и ничто кроме тебя не нужно в жизни. Я не хотела нормальной жизни, ни учиться, ни работать. Все, что я хотела - только тебя. И куда меня это завело? Теперь моя дочь в опасности. Вся линия моих поступков довела ее до этого. И самое ужасное в том, что я нисколько не жалею. Ведь все это привело меня к тебе и к тому, что у нас есть она. Но мне нужны мои силы. Иначе я не смогу ее спасти. Пожалуйста, любовь моя. Четыре года я не просила тебя об этом, потому что видела, что тебе нравится то, что со мной происходит, как я меняюсь, меняюсь в лучшую сторону. И могла быть для нее хорошей матерью. Без Тьмы в душе. Но сейчас не то время. Пора вернуться. Хоть это и билет в один конец. Повторно очищение не сработает. Но у меня есть ты. Я знаю, что я буду контролировать ее, а ты - меня. Ты не дашь мне скатиться на дно, потому что ты - сам Свет, его квинтэссенция. Ты не поддался Тьме полностью, даже став ведьмаком. Хотя всем другим, новичкам, просто крышу сносит.
— Ты уверена?
— Ради нее я должна.
Он достал из кармана раскладной нож и порезал свою ладонь. Тягучая темная струя крови скатывалась по запястью и белой рубашке. Я прильнула губами к ране, вытягивая его черномагическую кровь. С каждым глотком я чувствовала, как возвращаются силы. Токовыми импульсами они пронизывали мою нервную систему, каждый нейрон. Я стала психически неуравновешенным неврастеником именно потому что магия оплетает нервную систему. И сейчас, когда она возвращалась в мои жилы, я чувствовала ее каждым нервным окончанием. Я оторвалась от его ладони. Кровь стремительно запекалась на моих губах. Я сделала рукой повелительный жест к себе, и демонически улыбнулась, глядя в пол. Он, как марионетка, подался мне навстречу.
— Во мне твоя кровь. Теперь я смогу тобой управлять, сколько мне вздумается. Сучонок. Теперь мы на равных. — Я рванула его за ворот рубашки к себе. — Я голодная, как зверь. И этот голод я не смогу насытить пищей.
— С возвращением, сучка. Не могу сказать, что скучал.
И уже наклонившись к его уху, я прошептала прежним, еще не искаженным дьявольщиной голосом. — Я справлюсь. Даю тебе слово.
— Я верю в тебя, Муано...

***

Начиналась новая глава нашей жизни. Теперь я, Моэт Муано, потомок самой могущественной ведьмы ковена - Шарлин Муано, жена знаменитости и мать ребенка, готового стать либо Спасительницей, либо Разрушительницей, вернула себе свой ведьминский дар. Но ничего не кончено. Закончилась только эта часть жизни. Старые битвы позади. Но новые и более угрожающие, наиболее важные битвы только впереди, и еще не вписаны в Великую Книгу Истории Времен. И нам только предстоит их написать. Всем нам. Мне, Ричарду и Айлин - нашему лунному дитя. Вместе. Что бы ни случилось, мы постоим друг за друга. Потому что мы - семья... Семья Ведьмаков. Поэтому нам предстоит держать перо истории человеческих судеб в руках еще целую, целую Вечность. А Вы уже готовы к наступлению этой Вечности?..

12.03.2015

@темы: Не закрывай глаза или Кошмарные Сказки 2019

17:59 

Жизнь обыкновенной ведьмы. Сломать и Перестроить

Ветром коснуться б румянца ланит, Уст целовать твоих пьяный фарфор, Море в груди моей буйной шумит, Волны уносят мой дух на Босфор.
#AU #M #R

"Нельзя недооценивать привлекательность тьмы. Даже самые чистые сердцем тянутся к ней".

Время текло чертовски медленно. Миновала неделя с момента, как я, Моэт Муано, потомок самой могущественной ведьмы на Земле, ушла вместе с ней и ковеном в наш храм. Мне даровали пощаду за добровольность. Вот только лишилась я единственного, кто мне был действительно важен. Моего мужа. Я положила руку на живот. Моя девочка... Знает ли кто-нибудь о твоем существовании, и что тебя ждет, если они узнают... Айлин. Я решила назвать ее Айлин. В честь старшей сестры Ричарда. Я тосковала. Я скучала по нему. Я должна была выбросить его из головы, только ступив под эти своды. Но нет... Воспоминания становились все ярче. Все больнее. От самого первого момента, когда он с ненавистью овладел мной на столе с садовыми инструментами в подвале, до последнего и растерянного взгляда с просьбой не уходить с бабкой и ведьмами. У ковена сегодня намечался очередной обряд. В честь чего я не смогла бы точно сказать. Для меня день и ночь слились воедино и перестали существовать раздельно. Шарлин, по всей видимости, уже была готова к ритуалу. Ее чистые, цвета воронова крыла, волосы рассыпались густыми волнами по плечам. Синие глаза внимательно изучали меня из-под ресниц. Она подошла ко мне, сидевшей на полу, сгорбившись. Мой позвоночник выламывала тоска. Меня всю изгибало, и я с трудом сдерживала себя, чтобы этого не показывать. Но любому терпению приходит конец рано или поздно.
— Моэт, долго ты будешь сидеть здесь в церкви на полу? Идем, ты должна совершить омовение, перед тем, как мы принесем жертвы нашим богам. Наш род издревле один из самых почитаемых. Тебе придется участвовать в жертвоприношении самой. — Шарлин стояла, протягивая мне руку.
Я сидела, не шевелясь, с остекленевшим взглядом. Как я могла быть такой неосмотрительной? Как я могла допустить, чтобы его отняли у меня? К черту все ведьминские штучки. Мне плевать, что она сейчас скажет. Даже если ебаная Вселенная перевернется вверх тормашками, мне сейчас будет начхать. Из меня выдрали полдуши, а моя родная плоть и кровь поспособствовала этому. Пусть извинит меня, я немножко не в настроении и мне совсем чуть-чуть похуй на их обряды.
— Моэт! — Шарлин повысила голос. Склонившись к моему уху, она прошептала, не скрывая раздражения. — Глупая убогая девчонка. Ты нарушила правила ковена, разрушив священную клятву ведьм с богами, а теперь сетуешь, что у тебя отняли ебаря. Все могло бы быть гораздо хуже. Тебе еще несказанно повезло. Поэтому прекрати себя жалеть, встань с пола и начинай готовиться к ритуалу.
Я слегка повела ладонью, и со стен сорвались пять подсвечников, с бешеным грохотом ебнувшись об пол и разбившись. — НА-ПЛЕ-ВАТЬ. — С чувством, с толком, с расстановкой прошипела я, бесстрашно вперившись взглядом в глаза самой могущественной ведьмы на земле.
— Ах ты, мелкое отродье. Ты будешь мне перечить?
Я взмахнула рукой сильнее. Свечи с грохотом одна за другой падали со стен вниз, канделябры разлетались вдрызг.
— Оставь меня в покое. — Я истерически орала. Вибрации моего голоса сотрясали стены собора. Стекла в окнах дребезжали и звенели.
— Забудь его! Ты дала слово, что забудешь!!! Прекрати о нем думать. Забудь. Иначе ковен отправит тебя на лоботомию по-ведьмински. И я не стану им мешать.
— И о чем мне думать, черт возьми, бабуль? Представлять водопады и ромашки на лугу?
— Да, черт возьми. — Голос Шарлин гремел, словно раскаты грома. — Слово ведьмы нерушимо. Обещала - выполняй.
— Нет!!!!!! — Раскат грома разрезал небеса. Крик разрывал мою глотку. Я билась телом о каменный пол собора. — Риииик. — Мои вопли мог не услышать только мертвый...
На крик сбежались другие ведьмы. Во главе с Шаиной. Оглядев меня, разбитые стекла, подсвечники и канделябры, кто-то из них рискнул подойти ко мне. Мгновение, и мантия ведьмы уже полыхала. Все кинулись ее тушить, а полы церкви задрожали. Я даже не наслаждалась эффектом. Отчаяние с головой поглотило меня. Я не ведала, что творю. По полу пошли трещины. Расколы.
Когда я пришла в себя, я увидела, что Шаина разговаривает с Шарлин. Убрав волосы с уха, я вслушалась.
— Ты - глава Великого Ковена Ведьм, и, разумеется, ты принимаешь решение. Но все уже видят, что здесь происходит. Ты жалеешь свою внучку, а она слетела с катушек. Она опасна не только для людей, но и для всех нас. Она - твоя кровь и плоть, поэтому ее силы, приправленные отчаянием, растут и множатся. Она нестабильна, неустойчива, она психически нездорова, и это делает ее опасной. Посмотри правде в глаза. Она убила четырех человек. Изощренно. Безжалостно. Сильвию и Луиджи Коллоко, которому переломала все кости, поспособствовала смерти Моник - одной из нас, растворила в кислоте Альберта Тейтрона. Все ради него. Она поддалась Тьме, она заражена ею. Она только что подпалила Магду. Ее оторвали от него, и это горе для нее острее всего, что ей пришлось переживать. Если ее не отправить на очищение, сейчас же, через пару дней мы все будем мертвы. В ярости и тоске по нему она сильнее всех нас. Она убьет нас. Прими решение во благо ковена. Либо Моэт Муано лишится своего дара, либо мы все встретимся на том свете уже очень скоро.
К вечеру я чувствовала себя еще ужаснее и нестабильнее. Я лежала на полу церкви, и меня знобило и лихорадило. Я рыдала его по имени. Обручальное кольцо обжигало мой безымянный палец. Все началось с мелкой дрожи. Вскоре церковь ходила ходуном. Я закрыла глаза. Я не могла это контролировать и не хотела. Пусть Вселенная катится в Тартар. Без него ее нет для меня.
— Пора начинать. — Крикнула Магда, и Шарлин согласно кивнула.
Два десятка ведьм подошли ко мне и схватили за запястья. Им пришлось тут же отдернуть руки. Все они покрылись волдырями и ожогами. Земля стонала под ногами. Свечи выкорчевывало из стен, и они летели вниз, разбиваясь. Стекла в готических рамах храма от звона лопались и разлетались вдребезги. Я отстреливалась огненными шарами, но против силы той, что породила меня, я не смогла устоять. Она меня обездвижила одним прикосновением, и меня поволокли на алтарь.
— Нет. Бабушка. Бабушка. Не дай им забрать мои силы. Бабушка. Бабушка!!! — Напрасно я взывала к Шарлин. Она отвернулась от меня, лишь прошептав что-то о том, что мне придется сломать себя, чтобы перестроить все заново.
— Уберите от меня свои блядские руки, твари, мрази.
Я вырывалась, как раненая волчица из силка, а меня уже вязали веревками и магией. Я присмирела физически. Но дрожь земли не прошла. Магда и Шаина резали мне запястья. Алая кровь заструилась по алтарю. Так просто. Сейчас из меня выйдет вся моя кровь, и я останусь бесполезным куском мяса, биомассой. Все, что делало меня мной, исчезнет. Я даже не смогу защитить дочку. Ебаный, ебаный дух...
Когда последняя надежда готова была оборваться, я почувствовала жжение на безымянном пальце... Мое кольцо. Раскалилось докрасна. Я заколдовала наши кольца. Они чувствуют приближение друг друга. Господи. Он идет за мной. Из моих вен сочилась темная, практически черная жидкость. Шаина была права. Тьма поглотила меня, как только я полюбила этого мужчину. Но разве Тьма - это плохо, если она в состоянии спасти мою дочь?.. Он спасет меня. Мой Рик. Главное - не лишиться сознания.
Дверь в храм отворилась сама по себе. Он шел, а за ним вскрывались плиты, дробясь и звеня. Я еще не видела его в такой ярости. Поднявшийся ветер закружил книги в воздухе, растрепывая страницы.
— Закончи с Муано. Я разберусь с этим выродком. — Кивнула Шаина Магде и отправилась навстречу моему мужу.
— Не терпится умереть, жалкий гибрид?
— Не терпится увидеть твою смерть, ведьма.
Шаина ранила его в плечо, но он умудрился использовать этот факт в свое преимущество. Кровь его брызнула Шаине в лицо. Он пригвоздил ее к стене одним движением руки и обернулся, обращаясь к Магде.
— Отпусти мою жену, иначе эта ведьма сдохнет. — Сжав руку в кулак, он убедился в том, что Шаина действительно задыхается.
— Этому не бывать. — Прокричала Магда. — Шаина, убей этого ублюдка. Из Муано вышла вся магическая кровь. Она теперь обычная смертная, а он обращен на ее крови. Он тоже лишился сил. Они оба - жалкие человечишки.
Шаина внезапно оторвалась от стены. Сила моего мужа больше ее не удерживала.
— Нет!!! — Я рвалась из последних сил. — Даже если я и не ведьма, но только тронь его, Шаина. Я найду тебя, я вырву твое сердце собственными руками. Человеческими руками. Я отрежу твою ебаную бошку и скормлю псинам.
Шаина улыбнулась мне оскалом. — Хоть ты и связанная, но ты это увидишь.
Она коснулась его шеи обеими руками, готовая свернуть ее, как вдруг послышался хруст, и она рухнула сама навзничь, на пол храма. Ее хребет был переломан. Рик встал с пола и обернулся к ведьмам.
— Первая сдохла. Кто следующий? Я буду убивать вас по одной, пока Моэт там.
— Как? Это невозможно. — Противно вскрикнула Магда с омерзительным писком. — Муано - человек. Откуда ты черпаешь силы? Смертному не одолеть ведьму.
— Неважно откуда. — Он шел, проводя рукой по стене, и канделябры летели, срываясь со стен и целясь в головы ведьмам. — Отпустите. Мою. Жену. Сейчас же!!!
Магда изумленно, широко раскрыв глаза, посмотрела на меня. — Это не ты. Не ты источник силы. Ты носишь в себе гнилой плод - полуведьму-получеловека. Это эта тварь дает отцу силы, спасая себя и свою мать. Элин, дай мне нож. Муано и ее отродью придется сдохнуть.
Черный искривленный нож лег в руку Магды, и та занесла его над моим животом.
— Малышка Айлин. Нет... Нет. — Шептала я. Что я могла поделать? Я теперь всего лишь смертная.
Ведьмы окружили Рика со всех сторон, и он едва успевал отбиваться. Но уже увидел занесенный надо мной кинжал. Вселенная замерла.
— Не трогайте мою дочь. Пощадите мою дочь. — Кричал он. — Моэт, нееет!!!
Внезапно Магда закашлялась, и кровь стекла по ее подбородку. За ее спиной стояла Шарлин Муано, держа сердце соратницы в руках. Ее голос громогласно вознесся над сводами церкви.
— Моя внучка с мужем наломали много дров и убили нескольких смертных. Но никто в МОЕМ ковене, все меня слышат? Никто не причинит вреда ребенку. Никто не тронет мою правнучку. Поднимать руку на нерожденное дитя. Дитя ведьмы, моего прямого потомка, в моем же жилище... Магда ответила смертью за свой подлый поступок. Отпустите Ричарда. Все мы поступали неправильно. Пустите его к ней.
Ведьмы расступились, и он кинулся ко мне, развязывая веревки на моих запястьях.
— Рик... Рик. — Я пыталась коснуться его лица, но боль было невозможно выносить. Вспоротые вены горели огнем. Магия покинула мое тело, и вся я как-то согнулась в комочек, став бессильной и беспомощной.
Он взял меня на руки. — Любимая, я вынесу тебя отсюда.
— Любимый... Ты пришел... За мной.
Сознание мутнело. Последним, что я видела, были лица расступившихся перед моим мужем ведьм...

11.03.2015

@темы: Не закрывай глаза или Кошмарные Сказки 2019

17:58 

Жизнь обыкновенной ведьмы. Необходимое Благо

Ветром коснуться б румянца ланит, Уст целовать твоих пьяный фарфор, Море в груди моей буйной шумит, Волны уносят мой дух на Босфор.
#AU #M #R

"Не бойся смерти. Бойся бесцельно прожитой жизни".

Закат догорал, а я стояла на краю обрыва. Все могло быть не так, если бы он только мог меня послушаться. Я так хотела спасти его, а в результате обратила в чудовище, подобное себе. Но я еще могу это исправить. Еще не поздно. Я поглядела вниз. Озеро, илистое дно и отрезок берега. Высоко. Вот здесь и закончится мое жалкое влачение жизни, прожитой с одной лишь целью - защитить моего любовника. Моэт Муано погибла во чье-то благо. Смешно так, что просто надорвать глотку можно со смеху. Я недавно отрезала башку секатором, а сейчас намереваюсь прыгнуть, потому что с моей физической смертью магия, которую несет моя кровь, растворится в воздухе, а в венах Рика потечет обычная кровь, лишенная магии, и он вернется к своей человеческой жизни. Он ее заслужил. Он - хороший человек. Отец двух прекрасных мальчишек. А я - нет. Я - не герой. Я - психопатка. Мне никогда не стать частью его жизни, не стоило и начинать. Я стояла у края и ждала голоса высших сил, который укажет, что мне, черт побери, делать. Недалеко от обрыва стояла припаркованной черная Ауди, на которой я, в нервном состоянии, едва не пришитая насмерть своей сестрой Моник, уехала, рассорившись с ним. Я больше никогда не увижу его голубых глаз. Почему? Почему я не уладила скандал, не поцеловала, не попрощалась? Почему? Вопросы без ответа... Ричард. Произнесла его имя вслух, и по телу дрожь, и жар сковал томлением грудь. Смерть - легкость, покой, а умирать страшно. Но чтобы спасти его... Стоит. Я занесла ногу над обрывом. И вдруг. Легкое сердцебиение в области живота заставило меня отшатнуться. Не может быть. Это невозможно. Мы состояли в физической близости только вчера. Я не могла. Не могла залететь. И не могу это чувствовать сейчас. Тем не менее... На мгновение я лишилась зрения, и сквозь пелену тумана я увидела, как Ричард сидит на лугу и держит на руках малышку с небесного цвета глазами и белыми кудряшками. А я сажусь рядом в окружении Раффи и Майро. Девочка поворачивает ко мне свое ангельское личико и тихо шепчет. — Мама.
— Твою мать. — Вслух выругалась я. — Пиздец.
Теперь от моего поступка уже зависела не только моя жизнь. Я не могла ей фривольно распорядиться. Черт, черт, черт.
Я села в машину, и через пятнадцать минут уже стучалась к его сестре - Лиз. Белоснежная дверь отворилась, и женщина безмолвно впустила меня. Как бы я хотела все ей рассказать. Она - понимающая, мудрая женщина. Но человек. А правила ковена ведьм нерушимы. Ни один человек не должен знать о нас или пострадать из-за нашей силы. Или последствия для нарушителей закона будут ужасающими. Ведьм, нарушивших кодекс, принудительным ритуалом лишали магии, и все оставшиеся годы они жили, оторванные от своей силы, духов и природы. Ничего страшнее и придумать невозможно. Но даже тот факт, что я являлась внучкой Шарлин Муано - бывшей главы ковена, не избавил бы меня от наказания. Я совершила слишком много непростительного. Я убила Сильвию, применив магию, которая поразила ее легкие чахоткой. Все это происходило на глазах ее смертного мужа. Я убила ее брата - Луиджи, чтобы спасти жизнь своему смертному любовнику, опять-таки магически, изломав все кости в его теле. Я позволила, хоть и не специально, но взять смертному мою кровь и стать колдуном. А потом еще и экс-смертный убил одну из нас - мою сестру. Также, магически. То, что все это до сих пор скрывалось от глаз ковена - чистой воды чудо. Ричарда бы уже подвергли ликвидации, а из меня выпустили всю магию с кровью, убили бы наше дитя. И это была бы тотальная смерть для меня самой... За нами тянется шлейф ошибок. Который может привести нас всех к смерти. Господи. Что я наделала. Зачем... Зачем я в него влюбилась. Говорила мне мать...
Лиз скипятила чайник, и, налив мне цикорий, страдальчески посмотрела на меня.
— Что тебя мучает, девочка? — Она крепко сжала мою руку в своей. Ее руки были такими теплыми наощупь. — Я же вижу. Я же знаю, что ты любишь моего брата. Почему не позволяешь ему жениться на тебе? Он злится. Он изводится.
— Все это сложнее, чем кажется, Лиз. — Я посмотрела в ее глаза. Такие же, как у него. — Моя семья вообще не должна знать о наших отношениях. Там все... Так запутано.
— Какие бы проблемы ни вставали, вдвоем их решать намного проще. Он мне звонил только что. Ничего ему не говори, но он посетил ювелирный, обнулив одну из кредиток. Он хочет жениться. Серьезно.
Я утерла слезы с глаз, а Лиз мне подмигнула.
Я влетела домой. Он, как ни в чем не бывало, готовил ужин, стоя ко мне спиной, повесив полотенце на шею.
— Да...
— Что? — Он повернулся ко мне, удивленно подняв брови. — Гляжу, ты уже проветрилась и вернулась.
— Да. — Слезы струились по моим глазам, стекая уже по шее вниз. — Господи. Что ты со мной делаешь. Сердце мое. Жизнь моя. Я согласна.
— Тебе Лиз разболтала? — Он раздраженно снял полотенце с шеи, и, упав на плиту, оно загорелось. Фиолетовым огнем.
— Зачем мне болтовня Лиз. Я - ведьма все-таки.
— Испортила весь момент, стерва. — Он тяжело вздохнул, и, подойдя вплотную, взял меня за руку, надевая кольцо с бриллиантом на безымянный палец. — Муано, выходи за меня.
Я обвила руками его шею, и, целуя в висок отрывисто раз пятнадцать, прошептала. — Я уже твоя. И всегда была.
— Эти намеки пахнут развратом.
— Просто ты - озверевший новообращенный колдун. И, не забывай, я все еще терпеть тебя не могу. Ничего не изменилось. Ты взял мою кровь, ты - мудак, а я тебя не простила. — Сипло прошептала я, когда он вдавил меня в стену.
— Ненавидишь?
— Не выношу. Органически. — Я тяжело дышала, в то время, как он рвал на мне одежду, а когда его язык прошелся по моей шее, я выдохнула с полусдавленным криком. Все мое тело изгибалось в конвульсиях. Не просто от чувственного наслаждения. А от осознания. Того, что это он. Именно он.
— Еще раз повтори, как ненавидишь.
— Ненавижу. Ненавижу. В глотке застрял. Глаза б мои тебя не видели. Никогда. — Трясущимися руками, я сорвала с него рубашку и целовала горячую грудь. Потом он взял меня за подбородок и заставил посмотреть ему в глаза.
— На бис. Еще раз. Только глаза не умеют врать. Скажи это, глядя мне в глаза, ведьма.
Я закрыла глаза, и слезы стекли по щекам. — Люблю. Люблю. Не могу больше. Ни терпеть, ни ждать. Женись на мне завтра. Ты и я. Навечно. Я больше ни о чем думать не могу. Все остальное - ложь.
Зрачки мои расширились. Я тяжело дышала, пока он покусывал мой подбородок, а плита уже полыхала пламенем. Я развела колени, обвила его за талию, ощущая приятный вес на себе. Нет в мире ничего более порочного, чем девка, которая расставляет ноги. Но нет в мире ничего другого, чему можно было бы дать определение "религиозный оргазм", только это подходит, - расставлять ноги перед мужчиной, которого боготворишь, по которому сходишь с ума. Это медленное и постепенное раскрытие ворот в себя. Ему. Только ему. Ведь в момент соития, на полу, когда ты олицетворяешь животное во время ебли, кажется, что сам Бог гладит тебя по голове. В слезах, в крови, в жестокости, в немом и безумном восторге, в похоти и смазке, и сперме, визжа от восторга, когда пена, выступившая на губах от бешенства, закипает. И тебя нервно искарежило и, как рыбу, выбросило на сушу. Потому что Бог - не Иисус. Бог - его голубые глаза. И нет иного Бога. А когда они смотрят прямо на тебя...
— Ты меня отвлекла, и наш ужин накрылся. — Он поднялся, оделся и как ни в чем не бывало отошел к плите, небрежным движением руки погасив пламя.
— Я закажу в интернете. — Прошелестела я, все еще нервно сводя ноги. Оргазмическая волна накрыла меня с головой, и я лежала, открыв рот, судорожно глотая воздух, с широко раскрытыми глазами, широкими зрачками, нервно выкручивая кисти рук.
— Смотрю на тебя и представить не могу, как бы ты отдавалась другому. Больная, привязанная, постоянно на игле, тотально в зависимости.
— Я никогда бы не отдалась другому. Это просто невозможно. Даже до отъезда я была вся в тебе. Безумное количество лет. Я так ждала, как не ждал никто на земле. Я хранила верность тому, кто и не знал обо мне. — С потряхивающейся головой и постукивающими зубами, я встала.
— Зачем ты встала, невроза? Приди в себя.
— Я пойду и закажу ужин. У нас на плите одни горелки.
Каждый шаг давался болью. Ноги были тяжелые, хмельные, а в голове шальной птицей бились отрывочные видения того, что творилось на полу. И что, что на игле? Это отличительная особенность ведьм. Проходить через эмоциональный штурм. Такая женщина может приподнять самооценку любого мужчины. Даже если с ней все в порядке. Агонизирующая женщина, всецело отдающаяся телом, разумом, душой и сердцем, дает понять, сколько ты для нее значишь.
У вас одно новое сообщение...
Открыла почту. Некий Альберт Тейтрон.
— Я всегда верил в то, что сверхъестественное существует. И вчера я в этом убедился. Многие говорили здесь, что Муано - ведьма. Но я не верил. А теперь выбора не остается. Мне нравилась Сильвия, я даже цветы ей дарил, а потом она таинственно исчезла, потому что ты поставила себе целью завладеть ее мужем. Я знаю Ричарда долгое время. Мы - соседи. А то, как он вчера во дворе сломал шею юной девушке, которая удавливала тебя проволокой, одним движением ладони, наводит на мысль. Я знаю, что ты такое, Моэт Муано. В течение суток ты должна принести мне пятьсот тысяч долларов, иначе все узнают правду. Не особенно насладишься своим любовником, когда дом окружат люди с факелами и безумным желанием сжечь тебя, тварь, дотла.
Ниже была приложена прикрепленным к письму файлом видеозапись, на которой Ричард убивает Моник.
— Рииииик. — Когда он влетел в комнату, я тихо прошептала. — У нас проблемы.
Вкратце описала ему ситуацию.
— И что тебе мешает пойти и грохнуть его?
— Кодекс, милый, кодекс. Если моя семья хоть примерно знала бы о трех человеческих жертвах и твоем чудесном обращении, то мы бы уже не разговаривали. Мы были беспечны. И спалились настолько, что нас засняли. — Я неосознанно провела ладонью по потному лбу. — Я не уверена в том, что этого не видел кто-то еще. Мы влипли, блядь, влипли. И у нас нет столько денег. Сейчас нам придется взять четвертую жертву на душу. И тогда нас точно засекут. А я. Я дочь твою ношу, Рик. Не совсем правильный выбор для беременной женщины. Теперь мне есть что терять. И тебя, и ее. Я не потеряю твоего ребенка. Я всю жизнь хотела родить именно ТВОЕГО ребенка. А мысль о том, что ковен сделает что-то с тобой. Господи...
Наши лбы встретились, и я замерла.
— Я пойду и поговорю с ним. Попробую убедить, не убивая.
Порог дома Альберта я переступила с тяжелым сердцем. Он не замедлил появиться.
— Надо же. Ведьма почтила своим присутствием. Моэт Муано собственной персоной. — Он осклабился, показывая свои желтые зубы.
— Что бы Вы там себе ни думали, ни представляли, ни видеомонтажировали... — Голос мой звучал твердо. — Это поклеп. У меня нет таких денег. И тем более я не намерена платить за то, что меня оболгали. Я - не ведьма. Ричард - не колдун. Сильвия... Он с ней расстался, и она уехала. А вчера у нашего дома не было никакой девушки. И уж подавно никто не душил меня проволокой. Вы не найдете никого, кто бы подтвердил вашу теорию. Вы безумны, Альберт. Оставьте меня и мою семью в покое.
— Жаль, что его здесь нет. Так бы ты быстрее себя проявила. Если разбить ему морду, полагаю, все бы мы быстро увидели то, что ты - "не ведьма". Хотя... И без него справимся. Ты же психопатка. С болезненным и патологическим влечением к одному мужчине. Такого можно наслушаться, гуляя под вашими окнами... Того, насколько он единственный и неповторимый...
Он вдавил меня в стену. Я попыталась вырваться человеческими силами, но все было тщетно. Мужчина сильнее любой женщины. Даже ведьмы. Его рука вползла мне под платье. Я была без белья и уже сто раз об этом пожалела. Покусывая мою шею, он проник пальцами в меня.
— О-о-о, да он тебя трахал недавно. Так и скользишь, шлюшенция. Что ж. Так выебать проще.
Я сплюнула ему в морду, борясь с отвращением. Второй мужик, который касается меня. И я была права. Это настолько мерзотно и блевотно, что спасибо Господу, что я в свое время сделала выбор: либо Рик, либо никто и никогда. Он повалил меня на пол, расстегивая ремень джинс, как вдруг я услышала шаги.
— Да ты - гений, Альберт. Ты прямо во всем-всем прав. Она - ведьма, и я - ведьмак. И да, я трахал ее недавно. И нет, тебе такого счастья не достанется.
Альберт медленно повернулся. Мой Бог Солнца глазами метал молнии. В руке у него был нож. Отрывисто резанув ладонь, он подошел к Тейтрону и вымазал кровью его лицо. Резкий взмах ладонью в воздухе и вперед. Альберта вдавило в стену. Я поднялась, поправляя платье.
— Обещай, что никому не расскажешь. Нам не нужна твоя смерть.
— Конечно же, расскажу. Ты и твой ебарь-марионет. О вас весь свет узнает. Потом вас похитят и пустят на эксперименты, как лабораторных крыс. Последние деньки вы доживаете вместе.
Мой возлюбленный сжал ладонь, и Тейтрон начал задыхаться.
Я подошла к нему вплотную. — Лучше бы ты этого не говорил. — Я коснулась его физиономии, и от моей руки по его лицу протянулись черные полосы проклятия. Его кожу разъедало как кислотой. Когда он изгнил, истлел и исчез, я отвернулась от него.
— Энергия его смерти разнеслась по округе, любимый. Если хоть одна ведьма находится в радиусе нескольких километров, она это почувствует. И поймет кто. Сила каждой ведьмы идентична, и нет ей аналогов...
— Почему ты не дала мне его прикончить?
— Лучше пусть в жертву принесут меня...
Я покрутилась перед зеркалом. Свадебное платье сидело, как влитое. Не по правилам ковена, но по правилам человеческим, к алтарю меня вел мой любимый. Брачные клятвы под музыку "Позволь солнцу сиять". Обмен магическими заговоренными кольцами, которые всегда помогут нам найти дорогу друг к другу. Поцелуй. Теперь я - Моэт Р. А он - мой супруг. Навеки. И смерть не разлучит нас. Никогда.
В дом мы вошли спьяну, сшибая косяки.
— Муж.
— Жена.
— Муж...
— Жена...
Эйфория охватила обоих. Наши тела извивались в объятьях друг друга, желая этого магического и физического воссоединения. Объединения в одно. Нервные и уставшие от чертовой жизни, мы упали на кровать.
— Мой. Мой. Мой муж. Мой любимый. — Слезы катились по моим щекам. — Наконец-то. Я не смела надеяться. Я столько ждала... Как ждут фронтовика домой. И дождалась. Не верю... Ты вчера, ты сегодня, ты завтра, ты всегда. Всегда. Всегда...
Дверь скрипнула, и за спиной послышался холодный женский голос.
— Не терпелось поздравить молодоженов. Моэт...
Я закусила губу. Этот голос я бы ни с чьим не спутала. Все-таки мать была права. Она жива. Живее всех живых. Я обернулась и села, прикрыв грудь одеялом.
— Привет, бабуль. — Я впервые дерзнула посмотреть в ее огромные синие глаза под огромными ресницами. Сказалось в угоду моей смелости большое количество выпитого алкоголя и его пьянящая близость. А также то, что я была обнажена перед ней. И телом, и душой. Ее черные, как ночь, волосы короной лежали на плечах, накрытых черным плащом.
— В недоброе время, внученька.
Из-за ее спины показались другие дамы в черных плащах, и у меня рухнуло сердце куда-то вниз. Рыжие и брюнетки. Все ведьмы нашего ковена.
— Мы не были уверены. Но смерть Альберта Тейтрона все подтвердила. Ты нарушила клятву, Моэт. Всего нашего ордена ведьм. Четверо убиты. Люди в курсе, кто ты. А смертному, который должен был жить и умереть в свое время, ты отдала часть своего дара и свою силу. Но я пришла не убивать тебя. В силу того, что ты - моя внучка, я даже не подвергну тебя процедуре очищения. Ты пойдешь со мной и будешь использовать свой дар в угоду ковена.
Я выдохнула. Что ж. Это меньшее из зол. По крайней мере, я каким-то чудом избежала смерти. Мне не верилось. Я повернулась к Ричарду и едва заметно улыбнулась, сжав его ладонь. Нам не придется отвечать. Все не так страшно, как мне казалось. Я - ипохондрик и вечно нагоняю.
Я встала и нагой подошла к Шарлин, встав на колени и склонив перед ней голову.
— Не знаю, как благодарить вас, бабушка.
Она жестом велела мне подняться и взяла меня за руки. Улыбнулась мне. Я ей в ответ... И вдруг я начала снова оседать. Шарлин выкачивала мои силы.
— Я держу и контролирую девчонку. Убейте гибрида.
— Нет. Стойте. Нет. Пожалуйста. — Я захлебывалась.
— Посмотри на себя. Такой должна была стать одна из Муано? Ты преклонилась перед мужчиной. А мы их держим только для продолжения рода. Ты убила свою сестру. Ты нарушила все наши законы. Ты попрала клятву Великого Ковена Ведьм. — Ее лицо стало демоническим. — Его кровь искупит твои грехи.
— Нет, бабушка, нет. Пожалуйста. Пожалуйста. Молю...
— Ты не думала головой, когда убивала людей. Ты слетела с катушек, пока тобой двигало желание обретения сластолюбия. Он - гибель твоя. По правде говоря, он меня всегда бесил. Одно удовольствие убить его. С юности он сосал твои силы.
Краем глаза я видела, как рыжая сдавила горло моему мужу. Она его душила.
Из последних сил я метнула в нее синий искрящийся шар. — Убери от него руки, сука. Я всех вас убью. — Я уже рыдала.
— Прекрати, девчонка. — Шарлин ударила меня по лицу. — Давно я тебя не резала, и ты стала мягкой. Если это не сделает Шаина, это сделаю я.
— Хорошо. — Мой голос дрожал. — Я отрекаюсь от этого смертного навсегда. Клянусь тебе всеми силами Богов, больше он для меня ничего не значит. Я пойду с тобой, подвергнусь процедуре очищения или посвящу свою жизнь служению. Я не вспомню о нем более ни на секунду. Только позволь ему жить.
Шарлин молчала. Потом едва заметно кивнула мне и сестрам.
— Уходим.
— Нет, Моэт, не уходи. — Он ошеломленно смотрел на меня, не зная, что сказать.
Я наклонилась и прошептала ему на ухо, делая вид, что собираю вещи с пола.
— Я найду способ нарушить или обойти клятву и вернусь. Ты и дочь для меня важнее всего. Помни, я люблю тебя.
Я уходила вслед за ведьмами в черных плащах, в подвенечном платье, со слезами на глазах, не оборачиваясь...

10.03.2015

@темы: Не закрывай глаза или Кошмарные Сказки 2019

17:56 

Жизнь обыкновенной ведьмы. Пролитая Кровь

Ветром коснуться б румянца ланит, Уст целовать твоих пьяный фарфор, Море в груди моей буйной шумит, Волны уносят мой дух на Босфор.
#AU #M #R

"В крови жизнь. В крови смерть. В крови любовь. Она - составляющая всех элементов на планете. Но чтобы получить ее, нужно сделать шаг в темноту и заглянуть в свое искаженное отражение".

По-моему, завистникам и врагам таки никогда не будет конца. Я - Моэт Муано, чародейка со стажем, и волею судьбы я убила уже двоих людей, связанных кровью. Кто бы мог подумать, а начиналось все с небольших рунических ставов на бодрость, и где я теперь?..
Повернувшись на бок, я обнаружила, что Рик еще спит. Пальцами я едва касалась его щеки, его губ. Боги, как он красив. И мой теперь. До последней реснички. И мне все равно, что я сейчас разбужу его, но я его поцелую.
— Моэт, это воскресенье. — Сквозь сон прошептал он и был готов снова уснуть.
— Я сейчас оскорблюсь и очень серьезно. Горячие круассаны и кофе уже минут двадцать как на столе. Хочешь, чтобы они остыли?..
Я бессовестно расстегивала рубашку спящего любовника и ледяными (из-за плохого тока крови в сосудах) пальцами водила по его груди, от чего его передергивало.
— Ты не отстанешь, не стоит надеяться?
— Нет. Если только мне не стоит ожидать что-нибудь погорячее круассанов.
— Кто-нибудь говорил тебе, что ты ненасытная алчная сучка? Мне пошевелиться больно после ночи.
— Ты - мой первый. Кто бы мне мог сказать? А вообще, я очень грубая и злая. Так что марш уничтожать круассаны, иначе я задумаю недоброе.
Он уже совсем открыл глаза и вперился в меня взглядом. — Что ты мне сделаешь, Моэт? При всей твоей жестокости и отсутствии крыши, вся твоя аура кричит не о смерти и не о тьме, а о вожделении. Я - твой, и ты никому не позволишь причинить мне вред, даже самой себе. Хотя, конечно интересно, как ты такой стала. Интересно было бы увидеть тебя в детстве, маленькую, невинную, лишенную магии и связи со мной. Когда я смогу жениться на тебе? И что это за связь? Как ты чувствовала меня еще до знакомства?
— Как там говорили? Муж и жена - одна Сатана? Да я ощущала эту связь, еще не встретившись с тобой. Реально ли на разных краях земли носить очки одинаковой формы и рубашки с блузками одних цветов? Ты - мой, а я - твоя. Мактуб. Так было написано. Задолго до нашего рождения. — Я помолчала.
— Мне нужен кофеин. Ты изматываешь меня, а по-человечески жениться не даешь. А я семью хочу, нормальную. И ребенка хочу даже от такой психопатки. Ибо Майро и Рафаэль уже тысячу раз спросили, где их мать, а у меня изворотливости не хватает сказать, что ее тело под домом. Ты должна стать им матерью. А для этого - моей женой.
— Я говорила, что все не так просто. — Мы вышли через стеклянную дверь на террасу с видом на сад. — Ты должен стать ведьмаком, чтобы жениться на мне. Но ты им не рожден. В твоей крови нет магического гена. А если ты попробуешь мою, я не знаю, кем ты станешь и понравится ли тебе тот человек. Лучше пей кофе и не думай ни о чем.
Он усадил меня себе на колени и взял чашку в руку, не обремененную моей талией.
— Как ты стала ведьмой? Расскажи мне. Я вижу оставшиеся шрамы. Что это? Случайность или нет?
Он сдвинул пеньюар и сорочку вверх, обнажив три белесых следа на моем бедре. Кухонный нож. Этот момент я очень хорошо помнила.
— Они старые. Им почти четыре года.
— Но... Кто так издевался над тобой?
— Бабушка Шарлин. Но, ты не понимаешь. Это не издевательство. Это закалка.
— Тоже ведьма?
— Самая сильная из всех, кого я знаю. Она до последних своих дней выглядела на двадцать лет, хотя ей и перевалило за шестьдесят. А когда она умерла... Моя мать до сих пор не верит. Говорит, что она где-то скрывается до сих пор и вершит свои темные дела. Моя мать с предрассудками. Она всегда ненавидела мою бабушку и считала, что она - квинтэссенция зла. Но... Она просто была больна. Всю жизнь любить одного человека, добиваться его, в то время, когда человек энергетикой мрачнее ночи и губил ее с каждым днем... С семи лет она запирала меня в спальне и, заткнув мне рот пододеяльником, чтобы не орала, резала мне ноги. Все детство я была очень восприимчива к боли. Она старалась побороть мой болевой порог.
— Старая ведьма.
— Эй! Не надо так. Все, что я знаю, я знаю от нее. Ты должен уважать мою бабушку. Она много для меня значит.
— Три последних тоже ее рук дело?
— Да. Но нас услышала моя мать. Она грозилась прикончить мою бабушку за то, во что она втягивает меня, на что та парировала, что позволять простаивать моему дару иррационально. И из меня мог бы выйти толк, если бы моя мать хоть изредка уставала жалеть меня.
— Твоя мать - разумная женщина. С твоих слов она мне нравится больше твоей безумной бабушки.
— А если я скажу, что она ненавидела тебя и желала тебе смерти? В то время, как бабушка всегда поддерживала мое стремление добиваться своей любви любой ценой.
Он был явно ошарашен. — Почему твоя мать меня так ненавидела? Что я ей сделал?
— Похитил мой разум и сердце. Она хотела, чтобы я была обычной. Нестандартные пейринги ее бесили.
Он безнадежно покачал головой. — Хоть одна женщина в семье Муано была здравомыслящей?
— Боюсь, что нет. Жить в районе, где по ночам у железной дороги носятся инфицированные крысы - это мое прошлое. Чародеи, цыгане-воры, алкоголики и тюремщики - вот моя наследственность. Я - дурной человек, Рик. Выпить мою кровь, чтобы стать колдуном, значит стать и частью меня. Не уверена, что хочу этого для тебя...
Когда солнце близилось к закату, я позволила себе отключиться, а проснулась от ощущения прикосновения кожаных ремней, стягивающих мне руки.
Ричард стоял у края кровати в черной рубашке и черных брюках, а в его руке в неясном свете Луны поблескивал нож.
— Ты связал меня? Зачем?..
Я обнаружила себя лежавшей в одном черном лифе и черных трусиках.
— Я возьму твою кровь и женюсь на тебе. Ты мне уже в горле застряла переживать за мою непорочную душу. Ты пьешь мои соки. Ты ведешь меня в ад прямой дорогой. Но не даешь своей крови. Значит, я возьму ее насильно.
Кончик ножа проткнул мою губу, и грубый поцелуй заставил на мгновение забыть о боли, когда нож прошелся по ложбинке моей груди, оставляя за собой кровавую полосу, которую он с меня тут же слизал.
— Ты не хочешь, чтобы я обрел могущество и мог состязаться с тобой, а, Муано? Боишься, что я сильнее стану? Может, сегодня мне изнасиловать тебя этим ножом и получить кровь из более интересных, нежели ножки, мест?
Он усмехнулся и сдавил рукой мою шею, сквозь трусики поглаживая меня ледяным лезвием. — Скажи мне, ты боишься сейчас? Боишься жесткого и глубокого проникновения, а, моя девочка? Я не знаю, возможно, это связано с моей Си, но мысль о том, что ты будешь страдать, меня невообразимо заводит.
Он сжал рукой мою раненую недавно, чтобы спасти его от Луиджи, ладонь, и я застонала. Острие ножа ерзало вверх-вниз, пока мой лоб покрывался испариной от страха и возбуждения.
А потом одним резким движением он резанул меня по ноге, вспарывая три застарелых шрама. Кровь медленно и густо полилась, а он прильнул к ране губами и пил ее, пока мой рассудок силился не потерять сознание.
— Это тебе за то, что убила ее и отрезала ей голову садовыми ножницами. Я мог бы сделать новые надрезы, но подумал, что вспороть пару старых ранок тебе будет больнее.
— Это не ты. Это жажда власти. Ну же, Ричард, ты - добрый человек. Не позволяй моей крови и магии изменить тебя. Я знаю ее дурную сторону. Она может это сделать.
— Заткнись, сука. Я долго тебя слушал. — Он приподнял руку и ремни, сдерживающие меня, упали на пол. Резкий рывок руки в воздухе на себя, и неведомая сила, приподняв меня, швырнула прямо на него.
— Работает. — Он удовлетворенно присвистнул. — Как я хотел ввести этот нож тебе до самой матки, проклятая ведьма. Но ты еще должна родить мне ребенка, а значит мне придется пощадить твою вагину. Давай сделаем дитя сегодня.
Порезав себе ладонь ножом, которым он пытал меня, он вытер кровь о мои губы. Теперь я была полностью в его власти. Моя же кровь, повинуясь его магическим жестам, поставила меня на колени.
— Давай, милая. — Он нежно намотал мои волосы себе на ладонь и прижал мою голову к своей промежности. — Начнем с небольшого удовольствия для твоего белого рыцаря. Ты однажды сказала, что Бог - это не Иисус, а мои голубые глаза. Во имя этих глаз, работай ртом.
Мою ногу еще заливало кровью, и я кривилась от боли, но не могла ослушаться своего ведьмака. Он сейчас был сильнее. И мог просто прихлопнуть меня за свою убитую жену. Но не стал. Видимо, я ему все же нравилась. Как и мой окровавленный рот...
Утро понедельника началось со смены постельного белья. Кровь была повсюду.
— Куда ты хочешь на медовый месяц? — Он сидел за столом, почитывая газету сиднейских новостей и чему-то улыбаясь.
— Может быть, в Тринидад и Тобаго? Поищем еще ненормальных предков. — Я злобно сглотнула, чувствуя соленый вкус спермы на языке. — Ты перебрал вчера, понимаешь? И я тебя убить готова.
— Ну не без этого. Твоя кровь затмила мне разум, но я не жалею, что взял ее. Тебе же нравятся игры в жестокость. Против того, что я порвал твои шрамы? Или углы твоего рта?
Он отбросил газету и раздраженно встал, надвигаясь на меня. Я чувствовала его злобу и зашкаливающую мощь. Нервный. Демоны крутят им, проверяя на пригодность.
— Против того, что ты с собой сделал еще и без моей на то воли, сучонок. — Я отвесила ему пощечину. — Ты угробил свою жизнь, душу и сократил себе годы пребывания на этой земле. Ты - ебаный мудак, если думаешь, что я злюсь из-за жесткой оральной связи. Я люблю тебя. А ты ведешь себя, как фриканутый до власти. Тошнит от тебя.
Я схватила со стола ключи от черной Ауди, стоявшей во дворе. — Я уезжаю проветрить мозги и подумать, как твою задницу снова спасать. А ты обращайся в ведьмака пока без меня. И не смей ехать за мной. Иначе утоплю в ближайшем озере. Я тебя никогда не прощу за это, выебок мамы Мари. Никогда.
Сдерживая подступающие слезы, я выбежала во двор, как вдруг неведомая сила швырнула меня через дорогу. Как вовремя. Моник Муано. Моя младшая сестра, считавшая, что Шарлин должна обучать ее, а не меня.
— Ну что же, сестра, я вижу ты неплохо прижилась здесь. Получила силы, любимого мужчину. У тебя все есть, а у меня ничего. Шарлин оставила меня. Не захотела обучать. И почему потенциал она увидела в тебе? Ты - ведь жалкая никчемность. Чем ты лучше.
Железная проволока чужого палисадника одной силой взгляда Моник сдавливала мне шею.
— Хотя бы мужику твоему я подбросила "счастья", и он теперь пройдет через все радости и безумие обращения в колдуна. Он бы никогда не взял твою кровь без твоего согласия. Тебя не удивила одержимость бедного любящего милого голубоглазого ангела? Я прожгла ему мозги. Чтобы ты мучалась от боли. Я знаю, что иногда Шарлин резала тебя, и ты ей позволяла, не внимая боли, потому что духи угрожали ему. Ты всегда его защищала. А теперь бессильно будешь наблюдать за его падением в ад.
— Сначала в ад отправишься ты. — Раздался за спиной знакомый холодный голос, и сначала кровь на затылке Моник, а затем хруст ломаемых позвонков в ее шее ознаменовали ее конец. Тяжело дыша, я сняла проволоку с шеи. Ричард холодно смотрел на меня.
— Не за что, сучка.
— Катись к черту... Хотя ты уже все сделал, чтобы к нему покатиться. — Я не желала с ним разговаривать.
— Моэт, зайди в дом. Надо поговорить.
— Нам не о чем разговаривать. Ты должен был... ДОЛЖЕН БЫЛ сопротивляться. А не потворствовать своим наркоманским желаниям. Ты убил то за, что я боролась - свою душу, отдав ее на растерзание аду. Ты еще не понял, но вскоре поймешь.
Я захлопнула за собой дверь Ауди и повернула ключ в замке зажигания. — Не забудь убрать труп Моник. Я буду у озера. Прощай.
Машина медленно и лениво поползла по дороге вперед к расцветающему в красках неба солнцу...

24.08.2014

@темы: Не закрывай глаза или Кошмарные Сказки 2019

17:55 

Жизнь обыкновенной ведьмы. Необходимая Жертва

Ветром коснуться б румянца ланит, Уст целовать твоих пьяный фарфор, Море в груди моей буйной шумит, Волны уносят мой дух на Босфор.
Кредиты и прочая лабуда: присутствуют моменты жестокой расправы. Читать с осторожностью. Луиджи Коллоко - выдуманный персонаж. Отношения к реальным людям не имеет. Как и Моэт Муано.
На идею о силе и могуществе крови натолкнула А.Немцева. Приятного просмотра, и не пишите потом на аск, что Вас не предупреждали.

#AU #M #R

"Сказки кончились. Белоснежка подавилась яблоком, Спящая Красавица в летаргическом сне, Чудовище и не рождалось Прекрасным Принцем, Ариэль пустили на Фиш-Ролл, Жасмин разбилась, упав с Ковра-Самолета, Золушка превратилась в тыкву. За порогом лишь боль от реальности."

Мои сны не полны долинами радуг, как сны других людей, - это серая стена боли. Пелена отчаяния и печали. Я убила человека. С тех пор миновало несколько месяцев, а сны напоминали о том, что убийство в удовольствие всегда имеет последствия. Во сне меня пытали, сдавливая горло так, чтобы я не могла дышать. Потом появился Рик. Мой Рик. Он спас меня от призрачных пыток и крепко прижал к себе. Я носом уткнулась ему в грудь и закрыла глаза. Поспать хотя бы немного... Хоть завтра и выходной, я очень устала. Что-то мокрое и липкое коснулось моей щеки - кровь. Он истекал кровью, сочившейся и фонтанирующей из каждого сантиметра его тела... Нет, ты не исчезнешь, не исчезнешь. Я ждала тебя слишком долго. Я вцепилась в его руки ногтями, не отпуская... Но время миновало... В воздухе кружился серый пепел. О, нет. То был не пепел, а истлевший прах, который рассыпался на клочья и вымазал меня собою. Мои ладони еще сжимали комья праха, но это уже были не его руки, а лишь серые куски грязи. Назойливый голос рассмеялся в голове протяжно и раскатисто.
— Ты убила человека в угоду своему счастью. По правилам, в обмен на эту душу, ты должна Мессиру еще одну, родственную с почившей. И если ты не найдешь, кого принести в дар, это будет Ричард. Одним, не слишком прекрасным для тебя утром, его просто не станет.
Я стиснула челюсти. — Убью, кого понадобится. Не вздумайте к нему даже прикасаться...

***

Утро прорвалось в комнату, и я села на кровати, потирая висок. Рик безмятежно спал, пока я не положила руку ему на голову.
— Моэт... — Сквозь сон прошелестел он.— Такое раннее время. Что ж тебе не спится.
— Я видела дурной сон. Не обращай внимания, спи, спи. — Я поцеловала его голову несколько раз. Я бываю жестока и беспринципна. Я - ведьма на службе сил Зла. Но он черти что творит со мной. Я прекращаю быть собой. Становлюсь тринадцатилетней девчонкой с широкой и искренней улыбкой. Любовь - величайшая слабость. Не важно сколько раз ты попробуешь запереть ее в подвал, заковать в цепи. Она все равно вырвется всеми правдами и неправдами.
Однажды я спросила его, почему он еще со мной, а не сбежал в первый же день после смерти жены. А он сказал, что хоть ему и тяжело, но трудно сопротивляться такой привязанности. Он отталкивал меня долго, слишком, но сдался. Невозможно не идти на поводу моей одержимости им. Я всегда рядом, хорошо ли, плохо ли, что бы ни случилось. От этого невозможно отвернуться...
Пока я рассеянно гладила его по волосам и подумывала, как рассказать ответственному папаше, что сегодня придется Раффи или Майро сварить в молоке (не подумайте, что у меня к ним личная неприязнь. То, что они были ее детьми, совсем не значило, что я их ненавижу. Но если встает выбор - он или кто-то из его детей должен умереть и умереть мучительно, пока я жива, это будут его дети. Мы построим новую эпоху, и я принесу в свет наших детей с отсутствующим моральным кодексом чести в их головах), в дверь позвонили.
Накинув пеньюар, я спустилась вниз. За дверью стоял коренастый мужчина, на внешний вид итальянского происхождения. С минуту меряя меня взглядом, он неуверенно спросил.
— Не знаю, туда ли я попал... Это дом Миссис Коллоки и Мистера Р.?
— Это дом Мистера Р. и мой. — С вызовом парировала я.
Глаза итальянца немного расширились, вероятно, от моей наглости. Даже люди, всю жизнь прожившие рядом никак не привыкнут к тому, какая я сука, - для посторонних это вообще сюрприз.
— Меня зовут Луиджи Коллоко, и я - двоюродный брат Миссис Си. Последний раз, я видел ее еще маленькой девочкой, а несколько месяцев до моего приезда в Сидней держали связь только посредством обоюдных писем... Я всегда знал, что вышла она замуж за недостойного. Я вижу, что моей сестры здесь нет, и Ричарду ее заменила полуголая девка в пеньюаре. Не в обиду Вам, синьорина, но я никому не позволю ставить мою сестру в такое унизительное положение. Пустите меня, чтобы я хотя бы мог поговорить с гуляющим мужем моей сестры и дождаться ее. (О, если б он только знал, что его сестра не сможет подняться наверх и поговорить с ним. Видите ли, ее тело закатано в бетон в подвальчике под столом с садовыми инструментами, а ее голова, на чем я настояла, не смотря на бледность хозяина дома, отрезана и замаринована в трехлитровой банке с рассолом внутри.)

***

— Нет, Моэт, это не по-божески. Мы должны похоронить ее. Это свинство - закатывать ее в пол. Мы же не звери.
— Пхах. Хочешь сказать, что тебе вот ЭТО жалко? — Я пнула обмякшее тело ногой в бок.
— Моэт, не поступай с ней так! Она умерла и заслужила уважения.
— О, ты такой наглый сучонок, что, видимо, хочешь, чтобы мои волшебные пальцы изнасиловали твою задницу! Отвечай! — Я подалась вперед, мои глаза опасно блеснули, и я сжала его подбородок в своей руке. Тебе ЭТО жалко? — Мой следующий пинок пришелся каблуком ей по морде.
— Она - же человек. Она за...
— Нет! - Я прижала палец к его губам. — Молчи лучше. Проявишь к ней человечность, очень об этом пожалеешь. — Мои пальцы скользнули в его приоткрытые губы.
— ...служила бы...
— Изнасилую.
— ...ть погре...
— Закопаю!
— ...бенной.
— Язык откушу. — Я впилась ему в рот ядовитым поцелуем, искусав его губы и язык до крови, лаская его рукой сквозь брюки.
— Я так забуду, что хотела сделать. Чертов совратитель. — Я вернулась к трупу. — Дорогая Мисс Коллока! Да что там. Ты просто кусок разлагающейся плоти и вони. Ты обвиняешься в неуважении к своему мужу, избыточной гордости своим происхождением, неуважении к своим детям. И ты приговариваешься к отсечению своей ублюдочной башки.
Гаденько захихикав, взяв ее за волосы, я протащила ее к стене, и, усадив на манер плюшевого мишки, взяла в руки секатор. Через пару минут я держала ее башку в своих руках, отделенную от тела. Он отворачивался, скрывая слезы.
— Гляди на нее. — Я ржала. — От нее осталась лишь тупая башка и больше ничего.
Он отказывался. Тогда я насильно повернула рукой его голову в свою сторону.
— Она тебя за мужика-то не считала. Ну же, вспомни все обиды. Когда она каждый раз делала вид, что неудовлетворена. Она не хотела спать с тобой, глупенький. Она считала, что ты не достоин ее и пальцем тронуть. А ты любил ее. Я оставляю эту башку здесь в банке с рассолом, чтобы ты спускался сюда почаще, глядел на нее и думал, что сейчас с тобой баба, которая хочет тебя и всегда хотела, а этой злобной мегере больше никогда не унизить тебя. И ты, и твой дружок в этом доме теперь всегда желанны. — Мои зубы скрежетали. У меня сводило челюсти от желания. Непокорный. Не принимает меня. Боится моих поступков, а я лишь делаю так, чтобы ему было хорошо. Отхлещу по щекам до кровавых полос. Он должен мне верить, не должен воротить от меня нос. Люблю же окаянного, черт побери. А он отторгает мой сумасшедший мирок. Просто он - как они. Я же как ворона. Падальщик и убийца. Выклевываю глаза, посягающим на мое...

***

Отвлекшись от воспоминаний, я милостиво пустила Луиджи в дом и предложила ему спуститься в подвал за вином.
Зловещий скрип деревянных ступенек прозвучал как в триллере. Но до настоящего триллера еще оставалось несколько бесценных минут. Глядя ему в спину, я мрачно улыбалась, представляя, какова будет его реакция на голову. Сначала он не понял и долго вглядывался. Но, наконец, узнал. Крик потряс всю близлежащую окрестность. Быстрыми шагами в подвал ворвался Ричард в льняных штанах и рубашке застегнутой на две пуговицы.
— Познакомься. — Я пожала плечами. — Двоюродный брат Мисс Си, Луиджи Коллоко.
Мужчина тем временем рыдал, осев у банки с рассолом на пол.
— Она писала. — Всхлипывал он. — Что в доме поселилась ведьма, которой нравится ее муж. Бедная моя малышка Си... Эти двое моральных уродов даже не отдали ее тело родителям похоронить. Они убили мою сестренку. Убили...
— Луиджи, я могу все объяснить. — Ричард в растерянности сделал опрометчивый шаг в его сторону и тот, выхватив револьвер, приставил его к виску моей любви.
— Ну что, ведьма? Сдохла твоя магия, а? Если посмеешь сделать что-нибудь, одно нажатие на курок, и мозги твоего любовника разлетятся по этой комнате. Может, и его засолишь. Отдельные любимые части тела, чтобы не пропали зря, а, Муано? Каково это потерять того, кто тебя трахает, едва заполучив?
Буря назревала в воздухе. Если б хотела, я б могла огонь выдыхать.
— Все кончено, Луиджи. Ты прав. Я сдаюсь. Отпусти его.
— Вот еще. Я лучше посмотрю как ты собирать его по частям будешь после моего выстрела.
Я подняла руки вверх, и левой, с силой провела о деревянную острую выступающую балку. Из пореза засочилась кровь, стекая по запястью. Даже с такого далекого расстояния, взмахнув рукой, я обдала лицо Луиджи длинными тонкими струями крови. Он замер, не зная чего ожидать.
— Рик, ко мне быстро. — Скомандовала я, и когда он (о боже, впервые!) не посмел ослушаться и встал рядом со мной, а револьвер Коллоко упал на пол, я прошептала.
— Шоу начинается.
Слегка изогнув запястье, пальцами к внешней стороне руки, я наблюдала, как голова Луиджи отклоняется назад и хрустят ломаемые в шейном отделе кости.
— Как ты это делаешь? — Ричард был в ужасе, но и нельзя было сказать, что его не возбуждает творящееся здесь зрелище, коего он ни разу в жизни не видел.
— Кровь - не водица, сахарный. В ней великая сила. На нем моя кровь. Я управляю ей. А она управляет им.
Луиджи ломался от шейного отдела до позвоночника и тазобедренных суставов, пока я выворачивала руку, а он, как в "Пауке" Эверса всем корпусом повторял движения моей кисти.
Его тело было сломано целиком и полностью. Он стоял на четырех конечностях животом вверх, а его голова, развернутая в сторону ног глядела между ними на меня живее всех живых.
— Так Арахна из Женщины стала Паучихой. — Мои зрачки были расширены от возбуждения. Я сжимала руку Ричарда, и наши руки были горячими и вспотевшими от всего, что творилось здесь.
— Убей меня. Убей. — В слезах молил Луиджи, носясь по комнате коленями кверху, а его голова неотрывно смотрела на меня.
— С удовольствием.
Еще одно движение руки, и магия, державшая в нем жизнь, после всех переломов, испарилась, и грудой бескостного мяса он повалился на пол.
Сердце Ричарда заходилось в тахикардии. Я слышала гулкие удары, пока он не перевел дыхание и не повернулся ко мне.
— Покажи мне.
— Что?
— Как ты заставляешь подчиняться свою кровь. На мне. Сделай это...
Окровавленной рукой я коснулась его лба, а затем фаланг его пальцев.
Моя рука плавно опустилась вниз, и он, как подкошенный упал передо мной на колени; вверх - и его руки сжали мои бедра.
Тяжело дыша, я заставила пальцы волнами скользить по воздуху вверх, и его пальцы, скользнув по внутренней стороне бедра под пеньюаром и сорочкой, медленно вползли ко мне в трусики. Рывок пальцами вверх. Мои фаланги скользили по воздуху; его - внутри меня. Я взмокла и издала пронзительный крик в экстазе. Он не мог остановиться. Он сжимал и теребил мою "розу", пока я нервно сжимала пальцы в руке, до тех пор, как мне не стало жарко и мокро, и его пальцы не увязли во мне, как муха в паутине, уже плавая в смазке.
— Я думаю, стоит переместить эксперимент в спальню. — Прохрипела я, сдерживая поток подступающего оргазма. — У меня болят и подкашиваются ноги. Я не в силах больше стоять. Уложи меня и продолжи. Я хочу твой красивый рот, язык и губы. Я жизнь тебе спасла. Опять. Не забывай...
Итак, жертва во имя убийства для себя была принесена. И одним богам было известно, что ждало нас дальше...

7.08.2014

@темы: Не закрывай глаза или Кошмарные Сказки 2019

Дыхание улиц больших городов

главная