Ознакомьтесь с нашей политикой обработки персональных данных
  • ↓
  • ↑
  • ⇑
 
16:46 

***

Ветром коснуться б румянца ланит, Уст целовать твоих пьяный фарфор, Море в груди моей буйной шумит, Волны уносят мой дух на Босфор.
В единый мрак
В едину тьму

Пусть будет так
Влачусь ко дну

Погасни свет
Подай мне знак

Его все нет
И все не так...

— M&L
9.10.2015

@темы: Летопись Смутных Времен 2014

15:53 

Также группа моего творчества сегодня обзавелась новой менюшкой

Ветром коснуться б румянца ланит, Уст целовать твоих пьяный фарфор, Море в груди моей буйной шумит, Волны уносят мой дух на Босфор.
Спустя столько лет снова в силе. Даже не верится.)

15:52 

Красоты неописуемой новый арт)

Ветром коснуться б румянца ланит, Уст целовать твоих пьяный фарфор, Море в груди моей буйной шумит, Волны уносят мой дух на Босфор.

12:49 

Когда на работе становится скучно!)

Ветром коснуться б румянца ланит, Уст целовать твоих пьяный фарфор, Море в груди моей буйной шумит, Волны уносят мой дух на Босфор.

12:48 

Стена почета

Ветром коснуться б румянца ланит, Уст целовать твоих пьяный фарфор, Море в груди моей буйной шумит, Волны уносят мой дух на Босфор.

12:46 

Времена "Гамлета".

Ветром коснуться б румянца ланит, Уст целовать твоих пьяный фарфор, Море в груди моей буйной шумит, Волны уносят мой дух на Босфор.

13:52 

Если единственный способ быть вместе - жить во сне, то я буду спать вечно. (с)

Ветром коснуться б румянца ланит, Уст целовать твоих пьяный фарфор, Море в груди моей буйной шумит, Волны уносят мой дух на Босфор.
˙·•●๑♥ ღ♥ Tu ed io. Et nunc et semper, et in saecula saeculōrum ஐ๑●♥•·˙

@темы: За пределами тьмы Солнце светит ярче 2017

13:49 

Сегодня...

Ветром коснуться б румянца ланит, Уст целовать твоих пьяный фарфор, Море в груди моей буйной шумит, Волны уносят мой дух на Босфор.
Домчали, доскакали Танины рисунки. Маргарита и Владислав.

@темы: Трансильвания: Воцарение Ночи 2016

13:47 

My Eternity. 2015

Ветром коснуться б румянца ланит, Уст целовать твоих пьяный фарфор, Море в груди моей буйной шумит, Волны уносят мой дух на Босфор.


А в роли Филиппа в "Авалоне" особенно хорош.) Морячка.)

20:30 

Новая рамка для Него

Ветром коснуться б румянца ланит, Уст целовать твоих пьяный фарфор, Море в груди моей буйной шумит, Волны уносят мой дух на Босфор.

19:23 

Цитаты Лорелеи.)

Ветром коснуться б румянца ланит, Уст целовать твоих пьяный фарфор, Море в груди моей буйной шумит, Волны уносят мой дух на Босфор.




Процесс книги.)

19:20 

Генезис. Ретт. Лионора и все с этим связанное.))

Ветром коснуться б румянца ланит, Уст целовать твоих пьяный фарфор, Море в груди моей буйной шумит, Волны уносят мой дух на Босфор.

18:42 

...

Ветром коснуться б румянца ланит, Уст целовать твоих пьяный фарфор, Море в груди моей буйной шумит, Волны уносят мой дух на Босфор.
И имя ему - Ворон. Тьма, Кровь и Черный Цвет всегда были его визитной карточкой. И телом, и душой мертв уже шесть столетий, продавший эту душу Дьяволу, он никогда не останавливался и не оглядывался, когда нужно было свершить кровавое злодеяние. Словно Адская Бездна, что вернула его к жизни, он был лишен сочувствия и сострадания. А затем явилась она. Девушка в красном танцевальном костюме. Девушка не этого мира. Девушка с живым, бьющимся сердцем, с теплой кровью в венах, девушка с меткой Змея, опоясывающего Розу, на плече. И в страхе впервые пошатнулось мироздание. В страхе и он был готов бежать прочь от нее. Сила страсти и вожделения, алая и огненная, начинала оставлять ожоги в полотне тьмы, прожигать себе дорогу от зачерствевшего и охладевшего камня вместо сердца, к его уязвимой сердцевине. Так начиналась любая вечность. И так падали любые миры. Ворон обрел то, что могло погубить зло и Тьму внутри него. А страх был лишь следствием того, что он слишком привык к жизни одинокого и озлобленного кровожадного монстра и не был готов к иной Вечности. Но вот тогда-то Ева и взяла за руку своего Змея-искусителя. Посмотрела ему в глаза и пообещала, что они со всем справятся, и что она пройдет по ножам, чтобы вернуть ему душу. Ева стала первым человеческим существом, которому Змей не только не разорвал глотку сразу после того, как она появилась в поле его зрения, но и той, которой он поверил. Так наступил рассвет новой эры. Утренняя звезда бессмертного бытия...

12.04.2016

@темы: Не закрывай глаза или Кошмарные Сказки 2019

18:41 

И еще немного артов

Ветром коснуться б румянца ланит, Уст целовать твоих пьяный фарфор, Море в груди моей буйной шумит, Волны уносят мой дух на Босфор.
День і ніч. Темрява та світло. Ти моє життя й моя загибель.

18:38 

Моя подушечка Ауди хыхыхы

Ветром коснуться б румянца ланит, Уст целовать твоих пьяный фарфор, Море в груди моей буйной шумит, Волны уносят мой дух на Босфор.

18:37 

Last 22nd of May

Ветром коснуться б румянца ланит, Уст целовать твоих пьяный фарфор, Море в груди моей буйной шумит, Волны уносят мой дух на Босфор.

18:33 

Рациональное зерно этой планеты

Ветром коснуться б румянца ланит, Уст целовать твоих пьяный фарфор, Море в груди моей буйной шумит, Волны уносят мой дух на Босфор.
Вселенная смеется мне в лицо. Ласково приобнимает за плечи и тут же толкает ботинком в спину. Я падаю и лечу в пропасть, а слова звучат в моем мозгу, усиленные в стократ. «Он был очень сердечен. Тих и застенчив. Ему нравилось общаться с людьми. Он им уделял внимание охотно». Несколько простых дежурных фраз, и я уже себе не принадлежу. Ощущение физического контакта, невидимые, но материальные руки держат меня за плечи. Я отмахиваюсь от них, как могу, но они настойчивы. Меня ломает изнутри. Агония боли и танец победы этой невинной прекрасной птицы печали надо мной начинают ломать меня изнутри. В этой извращенной реальности мне через несколько часов вставать на работу. Боль дает два кольца, обхватывает, ласкает. Неврастения душит, обвиваясь вокруг меня. Мне душно. Хочется сорвать шарф с шеи, которого на мне нет. Больно. Уберите эти руки, они ничего не дадут. Чего я вообще ожидала, беседуя с очевидцем? Спокойной реакции? Нет. Она мне даже не снится уже. Внезапно все стало четко и ясно. Хлыст расправляется, чтобы методично ударить меня по позвоночнику. Снова. Я горю. Горю безумно счастливая от того, что падаю. Я стараюсь не думать об этих руках. Они рядом, они душат. Я рыдаю его по имени. Нет. Не зову. Не опечатка. Мне мало места в своей комнате. На своем диване. Хочется включить свет. Ибо в темноте он повсюду. А я хочу, чтобы ушел. Или все же не хочу?.. Два часа до подъема. Я слаба. Желание продолжает пожирать меня. И я то притяну колени к груди и молю, чтобы все закончилось, то снова выламываю руки и ноги в разные стороны и рыдаю его по имени.
Я иду на крайние меры… Мой транквилизатор давно отказывается помогать, поэтому я иду к неясному свету кухни. Гляжу на пластинку с таблетками. Понимаю, что хуже не будет. Глотаю три, запивая большим количеством воды. Должно помочь. Должно. Скоро на работу. Я не могу позволить себе роскошь не спать. Я слаба, но мне нужно как-то жить. Получать деньги. Стремиться. Рваться. И выживать. Мир слишком жесток. Мир смеется над тобой, когда ты ломаешься. Я не позволю смеяться надо мной. Лежу двадцать минут. Руки немеют, холодеют, кровь замирает. Я отключаюсь лишь на миг, чтобы встать через десять минут. Я собираюсь как обычный человек. Читаю в автобусе книгу. Я не думаю о нем. Нет. Нет. Нет. Нездоровая привязанность это не обо мне. Я — рациональное зерно этой планеты. Если я не останусь в уме. Тогда кто вообще?.. Нервное истощение подобно лавине, которая накрывает тебя с головой, но лишь тогда, когда ты ей позволяешь. Я не позволю. В книге руки ее парня касаются ее. И им обоим больно. Какая ирония. Злые руки сейчас везде и повсюду. Свет автобуса еле позволяет видеть строчки. Стекло окна индевеет. Водитель как всегда забыл включить печку. Меня морозит от таблеток, я замерзаю в автобусе. Не думать. Не думать. Не думать ни о чем…
Я слаба, но готова к рабочему дню. Я себя в этом наивно убеждаю в тот момент, когда стакан падает из рук и разлетается об пол в чертовы дребезги. Я люблю неологизмы. Пусть это вас не смущает. Я в истерике. Стакан дешевый, но я горюю по нему, как по умершему брату, которого никогда у меня не было. На коленях оттираю пол от пролитого и даю себе обещание никогда. Никогда больше так не расклеиваться. Становится тошно. Тремор внутри достигает апогея. Даже три таблетки не в силах справиться с моим состоянием на приличное время. Я выхожу в просторную залу. Радиоприемник надрывисто поет. Я подхожу к кассе сказать: «Добрый день.» И вдруг узнаю мелодию. Мелодия группы A-HA — Lifelines.
Вселенная жестока. Она обнимает за плечи, а потом пинает ногой в спину. Сейчас она меня пнула в живот. Я сгибаюсь и почти оседаю на пол, твердя себе: «Только не рыдать». Все это действует на меня намного много много много больше, чем должно было быть. Эхо моего много замирает где-то на уровне сердца. Чья-то рука на плече. Сочувствующее лицо. Очередной вопрос: «Все ли со мной в порядке?».
Дежурный ответ: «Да конечно. Просто голова закружилась.»
Очень хорошо скормленная ложь. Все в порядке. Все хорошо. Сковывающие путы крепки. Но единственное, что реально хочется, это поддаться им. И пребывать в них в темноте и одиночестве. Я полностью асоциальное существо. Мне нужно одиночество. Слишком много людей в моей голове вьют свои гнезда. А я… Просто хочу побыть с собой наедине, когда никто больше не треплется в подкорке, когда голова пронзительно чиста. Прочь из моей головы. Я не скачусь к безумию. Я — рациональное зерно этой планеты.
Я себя в этом убеждаю.
Но уже почти не верю…
22.10.2014

@темы: Не закрывай глаза или Кошмарные Сказки 2019

18:31 

В. — значит выжить. Любой ценой.

Ветром коснуться б румянца ланит, Уст целовать твоих пьяный фарфор, Море в груди моей буйной шумит, Волны уносят мой дух на Босфор.
#AU #L #R

XXIV век от Рождества Христова.

Заря старой и расцвет новой эры. Эры, в которой каждый будет счастлив и найдет то, чего искал для себя. Найдет то, что желал всей своей душой. Славное и прекрасное будущее для нового дивного мира. Вот то, что нам обещали…
С хрипом от боли, прострелившей мою вывихнутую ногу, я, что есть сил, придвигаю к двери избы железный ящик со ставшими никому не нужными инструментами в нем. Проклятое дивное будущее. Чтоб его черт побрал. Я сама опускаюсь на пол, подпирая спиной металлический сундук и ощущая, как он дрожит, ударяясь о мой позвоночник. Крики снаружи не могут не оглушать. Вдвойне больно осознавать, что эти безмозглые уроды, охочие теперь лишь до человеческой плоти, всего полгода назад жили своими жизнями, были прекрасными людьми, румяными соседями и соседушками, приносившими друг другу пирожки по выходным и обсуждавшими науку и прогресс. Пока наша чудная страна, желая произвести операцию «Цвет нации», изобретала нечто, что помогло бы выделить в каждом человеке то, в чем он наиболее талантлив. Человек с хорошим музыкальным слухом после введения подобной сыворотки за ночь мог стать талантливым пианистом. Ловкий после ее воздействия бил бы без единого промаха, человек с чувством ритма писал бы великолепнейшие стихи. И поначалу все так и было. Идеально. Когда десятилетний мальчик из приюта с тягой к музыке после воздействия сыворотки создал за одну только ночь около пяти сюит, прогремевших на весь мир, половина этого мира оголтело ринулась стать добровольцами на участие в эксперименте с непротестированной сывороткой. И на следующий же день мир наводнился новыми Моцартами, Ван Гогами, Шекспирами и прочими талантами. Только моя бабушка тяжело и печально вздыхала, глядя на то, в пропасть какого безумия катится этот мир в мечтах о светлом будущем и блистательном успехе. За пару недель сыворотка, спрос на которую только рос, была опробована на жителях всего нашего небольшого городка.
Сегодня — город, завтра — страна, послезавтра — весь мир. На всем земном шаре воцарилась богема. Города не стихали ни днем, ни ночью, играя и полоская небеса красками неоновых вывесок. Бродвей пел, Голливуд играл, а тем временем сами люди — двигатели прогресса, же становились точно голодными от своего безумия. Искусство поглощало, завладевало каждой душой, и, в конце концов, подопытным становилось мало того, что они могли получить. Случился генетический сбой. Увлеченные своими идеями и творениями, голодавшие, чтобы музыка никогда не затихала, а колесо фортуны не переставало вращаться, люди внезапно перестали быть сытыми духовной пищей. Дойдя до пиковой точки через какие-то полгода и понимая, что звуки скрипки или свет рампы уже не могут их вполне удовлетворить, они захотели человеческой крови. Их желания становились все более алчными, и, в конце концов, они начали пожирать друг друга. Хаос поглотил сначала наш маленький городок, затем — страну, и, в конце концов, весь мир, потому что способных противиться желанию стать великим на нашей планете оказалось не так и много. Сыворотка стала ядом, поразив нервную систему и клетки головного мозга в организме человека. Лишившись своей памяти, забыв о своем прошлом, зараженные чувствовали лишь никаким искусством не утоляемый голод и жрали, жрали, жрали… «Цвет нации» стал добротным зомби-апокалипсисом. Добро пожаловать в последние месяцы моей жизни…
Изначально сыворотку назвали «Харримия» по имени одного из братьев из древней легенды австралийских аборигенов, что был кроток и прощал своего родича за все зло. Сейчас, оставшись единственной, сохранившей ясный разум и светлую память, я склоняюсь к тому, что сыворотку, оказавшуюся вирусом, необходимо было назвать «Перинди». В честь того брата, который вырвал зубами кусок плоти из затылка своего брата. Словно обезумевший от зависти успешности своего самого близкого родственника до такой степени, что был готов рвать его зубами на части, Перинди, брат пошел на брата, а сын на отца. Да разве ж то были уже отцы и сыновья? Кучка безмозглых зомби…
Через какое-то время подверженные влиянию вируса «Перинди» начали видоизменяться. Их кожа посерела, глаза, если такое вообще возможно представить, исчезли с их лиц, зато носы и пасти стали невероятных размеров. Да и зачем подобным тварям глаза? Чего им видеть? Носом они должны чуять запах живой плоти, а ртом ее поглощать. И на этом все…
— Проваливай, тварь! — Снятым со стены в этой бедной избе ружьем я ударила по проскользнувшей между дверью и приставленным к ней металлическим сундуком серой и тощей конечности. Как бы там ни было, а болевой порог у них есть, ведь когда-то они были людьми. И убить их тоже возможно. Оставшиеся в разуме предпочитают убегать, а не сражаться не потому что все тщетно и технически «перинди» нельзя убить, а потому что одна царапина, и ты уже заражен. Лекарства, как Вы понимаете, тоже нет. Кому какой интерес вырабатывать антидот, если сами изобретатели пали жертвами мысли о великих открытиях и свершениях, и им было мало удела простых ученых. Они желали использовать все возможности человеческого мозга. Ради этого мудрецы приняли «Харримию», и, возможно, ружье погибшего хозяина этого дома, сейчас ударило по одной из великих рук, приложивших немало усилий к изобретению сыворотки…
Я бежала из города уже давно. Я грабила опустевшие магазины на своем пути, изредка наблюдая, как оголодавшие твари, превратившись в бесформенные тела, извивались, подыхая от голода, на асфальте, своими деформированными руками-щупальцами пытаясь дотянуться хоть до кого-то с неиспорченной отравой кровью. Еще немного, и, казалось бы, вирус «Перинди» погубит голод, и бежать будет не нужно, но скрываясь по лесам и, не менее, вымершим поселениям сельского вида от преследовавших меня нескольких тварей, я наткнулась на группу так называемых «живчиков». Это были сельские «перинди». До деревень вирус дошел, разумеется, в последнюю очередь. Эти еще не успели оголодать настолько, чтобы умирать от голода, и теперь весьма активно чувствовали своим нюхом живую кровь Литайи Воладор. Неужели?.. Неужели я осталась одна во всем мире?.. Я не была сильной ни духом, ни физически никогда, но хорошую службу мне сослужил мой характер. И моя апатия. К своим двадцати трем я не желала писать лучше, чем пишу, не желала головокружительной славы, не желала оваций, не желала падения мира к моим ногам. Я хотела маленький домик у тихого озера, в котором даже практически ничего не будет, кроме меня и моей семьи… Я хотела дом, свою крепость, хотела родить ребенка мужчине, от которого без ума. Кто ж виноват, что по оголтелости молодости мой взгляд пал на богему Бродвея, и, медленно и верно, я себя сгноила. Не мечтами о власти, славе, бытии знаменитой и прочих корыстных радостях, последствиями и карой за которые была обреченность стать тестовыми пробирками для ужасающего вируса, а желанием стать моему любимому хоть кем-то. В погоне за химерой Литайя Воладор потихоньку прогорала дотла и искрила из последних сил, пока Рагнар Ревенант собирал овации и призы зрительских симпатий в свете софитов сцены Бродвея. Сейчас я жива лишь потому, что когда-то ничего земное меня не трогало. Но стоило ли говорить Мистеру Ревенанту спасибо?..
Спалив мое сердце дотла, пока мы еще не виделись, оставшийся черным котлован от души он разрушил своим безразличием и холодностью. Нет. Мне определенно не за что благодарить этого бессовестного мужика… С такими голубыми глазами…
Снаружи как-то притихло. Неужели твари почувствовали себя уязвимыми?.. Рассвет пришел. Господи. Слава Богу… Я обессиленно опустилась на пол. При свете дня эти выродки еще ни разу не нападали. Спасите меня, высшие силы. Только на Вас я уповаю…

***

Проснулась я ближе к вечеру. Уставшая и вымотанная, около пяти дней пробродившая без сна и пищи, я отрубилась больше, чем на двенадцать часов. И все это время мне не удалось отдохнуть. Мне снился он… Самая страшная и кровавая резня с пожиранием людей случилась как раз на улице Бродвея в Новом Йорктауне. Так последнее время назывался некогда, в двадцать первом веке, именуемый Нью-Йорком город. Я этого не видела и не могла с точностью утверждать, что именно так и произошло, но, видимо, это был мой кошмар. В состоянии ледяного ужаса наблюдать, как серые безглазые и безмозглые твари атакуют его, отрезая путь к отступлению. А потом нападают… Скорее всего, так и было… Просто я на тот период находилась на противоположном конце города, в гостях у подружки, с которой познакомилась, впервые посетив Новый Йорктаун, чтобы увидеться с Ревенантом, а о резне на Бродвее сообщила новостная программа, пока еще было кому вещать на телевидении и не все успели обратиться в последствия воздействия вируса «Перинди». Глупо было даже думать. Никто не выжил. Никто вообще. Красная ковровая дорожка протянулась по улице Бродвей. Из крови тех, кому не повезло с обращением в зомби. Пусть они и были инфицированы, но были все еще людьми. Пригодными для питания людьми. Только я еще с вывихнутой вчера, будучи провалившейся в усасывающую топь какого-то болота, ногой, ковыляла и ковыляла из городов по деревням да через леса, не отдам себе отчета в том, сколько дней подряд.
— Как знать, может, Рагнара и не сожрали, а он обратился. — Ласково пропело подсознание. — Увидишь, все равно уже не узнаешь. А вдруг именно он тебя сожрет?..
Обматерив не умевший затыкаться ящик в голове и все еще храня хрупкую надежду на то, что любимый мужчина, к которому я не смогла остыть, даже после того, как мне вращение придавали, центром которого был черт знает чей детородный орган, умер быстро и максимально безболезненно, а не стал одним из общего проклятия «Перинди», созданного сделать из народа Земли так называемый «Цвет нации», но приведшего к гибели всей популяции населения, я вышла из дома, повесив на плечо свою сумку и прихрамывая…
Приоткрыв дверь в покосившийся сарайчик, я вошла, держа наготове ружье со стены дома, приютившего меня сегодня. Пусть еще было и слишком рано для появления вирусом пришибленных, но осторожность лишней не бывает и сослужила мне хорошую службу уже не раз. Не знаю, что я надеялась найти. Возможно, провиант. Животных участь людей не постигла, и, если это двор дома, здесь должны быть хотя бы куриные яйца. Или молоко, оставленное дояркой, ушедшей в оборотни…
Чувствуя грызущую и ноющую боль в желудке, я свесила с плеча сумку и залезла в нее рукой. На дне я нащупала лишь маленький заплесневевший кусочек сыра, который, и то радость, стал для меня откровенным счастьем. Игнорируя сосущее ощущение под ложечкой, я внезапно нашла, что искала. В сене, тут и там, лежало мое спасение — два десятка яиц. Да мне на неделю этого хватит!!!
У Мисс Воладор сегодня будет ужин. Будет чертов ужин! НОРМАЛЬНЫЙ, ЧЕЛОВЕЧЕСКИЙ УЖИН! И пусть весь мир подождет…
Аккуратно сложив яйца на дно сумки, я перекинула ее через плечо и уже собралась возвращаться в дом, как обернулась и замерла на месте. Прямо передо мной стояло длиннолапое, серое и безглазое существо. Издав истошный рев, человекоид кинулся на меня, и, когда я уже прикрыла глаза, не понимая куда дела ружье, которое только что держала в руках и готовясь к неминуемой смерти, издав тихий и невнятный писк, внезапно серая груда обрушилась к моим ногам после тихого выстрела. Глядя ничего не понимающими глазами на жертву «Перинди» у моих ног, я лишь через несколько упрямых моментов ступора перевела взгляд на стоявшего с моим ружьем у выхода из сарая… Мистера Рагнара Ревенанта в кожаной куртке с небрежно растрепанными светлыми волосами, невозможно исхудавшего, но все еще живого, все еще человека.
— Очешуеть… — Только и вырвалось у меня.

***

Двери избы плотно затворены. Помимо сундука с инструментами к ним придвинут массивный дубовый стол, а жертвы вируса, быть может и зомби, но без всякой сверхъестественной силы. По сути, не будь угрозы заражения, с ними, я думаю, справились бы даже дети. Все дело лишь в том, что твари брали количеством и угрозой инфицирования.
Семь яиц разбито о сковороду, а молчание такое громовое, что аж режет слух. Я не знаю, что сказать. Боль, злоба и обида режут меня по живому без ножа. Газовая плита не хочет ни в какую разгораться, немытые много дней из-за побега от монстров темные, переходившие в белесые патлы свисают в сковороду, а меня трясет изнутри, но я изо всех сил стараюсь, чтобы моя спина не выдала тремора. Подсознание вовсю вопит, что лучше пережить семь зомби-апокалипсисов, чем еще раз оказаться с Рагнаром в одном помещении. Тишину разрезает его голос, бьющий в легкие и по венам. — Вот это да! Латейя уже и готовит. Так, глядишь, вскоре получится печь булки лучше, чем это делала моя бывшая. Хотя, фактически, не знаю, как ее называть. Мы же не разводились. Она просто стала такой, как все зараженные вирусом.
— Наконец-то показала свое истинное лицо. — Хохотнуло подсознание, и я тихонько прыснула ему в ответ. На деле же лишь раздраженно выдохнула. Скептицизм и холодный эгоизм. Он надо мной насмехается, как и тогда. И издевается. Мои руки уже дрожали отнюдь не мелкой дрожью. Ей-богу, еще одна скользкая ремарка, и я останусь голодной, но посмотрю на никем не оцененное зрелище, как звезда Бродвея умоется яичницей.
— Литайя… — Процедила я сквозь зубы, не оборачиваясь.
— А? Что? Ах да. Кажется, мне по барабану. Таких, как ты, хоть пачками греби. Каждую не упомнишь. Ты не против, если я закурю?.. Ну я так и думал. Ирония — злая штука, Мисс Воладор. Из всех людей на Земле выжила лишь ты. Невзрачная и болезненная девка, вкладывавшая всю свою высокую душевную организацию в письма. Ты ведь знаешь, что я их не читал, да?..
Закурив и закинув ноги на еще один небольшой деревянный столик, он выдохнул колечко дыма и испытующе пронзил меня насквозь своим голубоглазым взглядом.
Резко обернувшись, я уперла руки в бока, повесив кухонное полотенце на плечо. — Ты зачем вообще убил ту тварь, что на меня напала в сарае, м?.. Сейчас бы тебе не пришлось терпеть общество этой убогой невзрачной девки. Сделай милость, либо ничего не говори, либо, если ты так хочешь, я могу открыть дверь и отдать тебя на съедение тем, что гонятся за мной. Заодно я проживу на день дольше. Я выживаю, как могу, с тех пор, как вирус лишил меня дома, и у меня нет даже возможности узнать, жива ли моя бабушка, которая всю нашу семью отговорила от добровольного инфицирования. Страх гонит меня. Я нигде не могу осесть. Стоит мне только подумать, что я сбежала далеко, как они снова находят меня по запаху. Так что успокойся, вкуси свою яичницу и помалкивай. Я была слабой, когда писала тебе и говорила с тобой. У тебя там на месте сердца гранитный камень. Я всегда знала, но черт знает, на что надеялась…
Скворода весьма неизящно приземлилась на стол. Я есть совсем расхотела, просто буравила его колючим взглядом и молчала. Перехватив мою руку, он лишь ухмыльнулся. — На съедение отдашь, говоришь?.. А потом то что? Рыдать и вены резать будешь?.. А-то я не знаю, что хрупкой надежде повинуясь, ты до сих пор ни с кем свою жизнь из-за меня не связала. Я был жесток и повел себя, как конченный, чтобы порвать эту связь, которая душу растлевает даже на расстоянии, но ты ее все равно сохранила, не смотря ни на что. Не ври. Не отдашь ты меня им…
— Пожалуй, ты прав. Пойду сама выйду, раз третьего не дано…
С досады я швырнула в него кухонным полотенцем и забилась в угол, опускаясь на пол. Не знаю, чего хотелось больше: плакать или спать. Или спать со слезами… Или рыдать во сне…
Минут через пару я почувствовала руку, сжимавшую мое плечо. — Да, я спас тебя, и, в основном, потому что я помню боль в этих карих глазах. Ярость, безумие, нежность. Такой водоворот, который мог поглотить и уничтожить. Он был неподдельным, а я, не смотря ни на что, ценю искренность. Не отступившись, ты только себе хуже сделала. Но теперь мы команда. Двое против мира. Не лежи на полу. Промерзнешь. Здесь есть маленькая кровать. Иди туда.
— Ее тебе не хватит. Мне нормально на полу. Убери свою руку и отправляйся. До заката всего час. Потом держать оборону. Отдыхай, Рагнар…
— А вот это ты зря. Как знать, может это нам придется новую эру человечества открыть. Ну. Понимаешь же. Последний мужик и последняя баба на Земле…
— Порядки природы от нас стошнит. Я на тридцать лет моложе. — Съязвила я, бумерангом отослав ему те слова, которыми он меня ударил, как кнутом, в нашу последнюю встречу… И он, действительно, ушел. Положив голову на руку, я вздремнула, но совсем недолго…
Шорохи и лязг когтей об оконное стекло, заставили меня приподняться на полу, точно ошпаренную…

***

Зараженные прорыли путь через подпол. И сейчас я отстреливалась, не забывая при этом истошно визжать, от пробивших себе дорогу наверх зомби-каннибалов, взламывающих доски пола и уже оказавшихся в избе. Благо, пуль для ружья хотя бы было предостаточно.
— Осторожно! Зацепит! Хочешь их ряды пополнить?.. — Ревенант оттащил меня от очередного серого, безглазого и безмозглого создания, которого я тщетно пыталась ударить пяткой в нос. — Силой не возьмем, их много. Надо бежать!
— Куда?.. — Истерически взвизгнула я, пальнув уже наугад.
— Куда угодно. Они все здесь пока. Валим. Оставь им свою куртку. Они ничего не видят. Они ориентируются на запах.
Поспешно скинув с себя зеленую тонкую курточку, увлекаемая Рагнаром, я выскочила из избы. На выходе был один, и тот корчился от голода, так что особо нам никто не препятствовал, пока в избе из-за моей куртки сцепились, как минимум, пять «перинди».
Узкая дорожка вела через лес. Одна запущенная изба и ее двор посреди непроницаемой чащобы. Моя травмированная нога ни в какую не желала переставать болеть. Сначала Ревенант просто тащил меня, как на буксире, потом решил, что, если взять на руки, будет проще пройти остаток пути… А там, за лесом…
Обнаружилось небольшое, но такое же заброшенное поселение, только дома там раза в два были выше того, из которого мы сейчас делали ноги. В одном даже из трубы шел дымок. Переступив через его порог, к своему сущему удивлению, я увидела старую и сморщенную старуху. Живая душа! Посреди всего этого ада! Невероятно…
Кинувшись расспрашивать ее, я внезапно поняла, что она подслеповата и глуха. Конечно же, такую женщину ничто из того, что давал людям вирус, именуемый некогда сывороткой, не могло прельстить. Она была рада тому, что имеет. Вдобавок Айда оказалась опытной знахаркой. У нее оказались в наличии многие мази и травы. Даже те, которыми она регулярно пользовалась, чтобы не пахнуть, как живой человек. Именно благодаря своим знахарским навыкам в двадцать четвертом веке, где казалось бы оккультизм напрочь вымер, сменившись наукой, она и выживала в этом проклятом постапокалиптическом мире.
Стянув с себя грязные свитер и лосины и кинув их на пол, я прилегла на постель, которую старушка расстелила для меня, пока она в прихожей о чем-то разговаривала с Рагнаром. Здесь было так тепло и уютно, что даже не хотелось верить, что всего в паре миль отсюда отвратительные монстры и чудовища дерутся за мою куртку, выползая из подполья.
Поленья весело трещали в печке, и я даже успела задремать, когда услышала шорох совсем рядом. Ревенант присел на краешек кровати и положил мою ногу себе на колени. — Посинела. Так ты долго не протянешь. Тут однозначно перелом. Если и был лишь вывих, то пока ты бежала, дело значительно усугубилось. Благо, Айда дала мазь. Должно помочь.
Втирая скользкую и пахучую смесь мне в ногу, Рагнар поднял на меня свой лучистый взгляд. Один из моментов, в которые я каждый раз считала его Солнцем своей Вселенной. За одну вот такую улыбку…
— Как легко ты поверила, что мне все равно… — Он покачал головой, тяжело вздыхая и нежно массируя мою стопу.
— Нет разве?.. — Всполохи от печки отражались на его лице светом золотого огня, пока я тупо взирала на него, не зная, что сказать.
— Будь моей… — Склонившись, тихо прошептал он мне на ухо, и внутри что-то тяжелое оборвалось, словно упав с высоты, все годы камнем лежавшее на душе. Стало так легко, точно сняли груз, и эта легкость подарила мгновенный покой.
— А Айда?..
Рациональное запротивилось во мне, ища отговорки…
— Глуха, как тетерев. Да и даже бабка не будет против того, что символизирует жизнь в бесконечном круге конца света, смерти и чудовищ…
— Хорошо…
Прикасаться к своим рукам он мне не позволил, и я даже не поняла почему. Шаг за шагом обнажив мое тело полностью, он взял меня и грубо, и нежно одновременно, пока я, ошеломленная и обезумевшая, даже не верила, что столько лет спустя это все-таки произошло…
Я навсегда, наверное, запомню тепло огня в печи, взгляд любимых глаз, которые, наконец, сломали преграды всех «нельзя» ради меня, и жар его тела, который я поглощала своим… Запомню, как обнимала этого мужчину так, как обнимают целый мир: скрестив руки на его спине и касаясь плечей. Потому что это последнее, что было хорошего в моей жизни… Пока она не превратилась в ад…

***

По пробуждению я обнаружила Рагнара все так же рядом на кровати, потянулась обнять, еще не успев заметить перемены в его настроении, когда он с фальшивой ухмылкой отодвинулся от меня, как от прокаженной…
— Я ведь говорил тебе, езжай домой, найди себе мальчика и будь счастлива. А ты шлюшкой моей быть хотела. Ну и как сейчас?.. Довольна?..
Я все еще не понимала, к чему он клонит, прижимая к груди простыню и чувствуя, как холод и ужас сдавили и скололи затылок.
— Сколько немой боли и восторга в глазах. Ей-богу, ты — такая дурочка, что все это время сложно было удержаться от смеха. Ты, как к Богу прикасалась. — Снова злобно усмехнувшись, он закатал рукава. — Не задумалась, почему я не снял ни куртку, ни рубашку?.. Ну. Смотри. Все равно ты не покинешь этого дома никогда, тупая курица.
Его руки от запястий до локтей были сплошь серыми. Я вздрогнула и отшатнулась. — Ты… Но как?.. Ты же?.. Айда, на помо-о-о-о-ощь!!!
— Старуху я твою прирезал сразу, как она мне мазь дала. — Небрежно бросил он. — Мы с тобой сейчас вдвоем, как ты всегда и хотела. Что ж ты не радуешься, милая?.. Разве не стоит любовь жертв?.. Которые ты, как и любая женщина, безропотно принесла бы ради чувств. Я ж твое письмо цитирую. Куда ты собралась?..
Вжав мои запястья в кровать и склонившись надо мной, он презрительно рассмеялся. — Гадаешь, как?.. Этот «Цвет нации» был прекрасным проектом, как и создание «Харримии». Но угадай, кто стоял у руля?.. Да. Это был я. Пока ты думала, что мое призвание — сцена, я занимался наукой и вывел другую сыворотку. Она не сводит с ума настолько, как та, что исказила весь мир. Она действует медленнее, но, как видишь, все равно не настолько, чтобы не сожрать человеческое тело. И тогда я начал думать, как же мне закрепить результат. Ведь все эксперименты были тщетны. Люди сходили с ума и становились безмозглыми каннибалами, потому что их желания вводили их в неистовство, ибо эгоизм — это кратчайший путь в ад. И вот ты. Не такая, как они. Открытая дурочка. Бескорыстная девочка. Моя. Вся моя… Мы не проверяли, но, возможно, тебя сыворотка и не превратила бы в чудовище. Ведь ты, как Харримия истинно следуешь за мной — Перинди, и все прощаешь. Так обратись же в цветущее дерево, чтобы послужить моей цели. Я понял, как сделать то, чего не смог никто до меня. Как воздействовать сывороткой, но сохранить интеллект у зараженного. И пусть это будешь не ты, но это будут наши дети. Ради этого я и следовал за тобой, единственной живой, не ставшей жертвой печального эксперимента. Мне было необходимо слияние ДНК инфицированного с ДНК непорченой крови. И, как я и думал, ты легко стала моей подопытной и сделала то, что должна была по сценарию… Не грусти. Эти малютки будут выносливее, сильнее, более живучими, и, самое главное, хоть и не перестанут питаться людьми, но и продолжат на высоком уровне творить искусство. А дети наших детей станут тем самым «Цветом нации», к которому мы шли столько времени, пока вирус не похоронил все наши надежды. Ты — моя версия проекта 2.0, Литайя. А наши малыши появятся на свет из твоей утробы… Ну. Скажем… Как только источник их питания перестанет дышать.
Мгновение, и лицо любимого превратилось в пасть одного из чудовищ «перинди». Одновременно чувствуя, как его ужасающие зубы рвут мое горло и лицо, перед тем, как все накрыла тьма, я почувствовала и, как нечто внутри меня, в области живота начинает шевелиться и прогрызать себе путь наружу, к своему отцу…
А вскоре все стихло и исчезло.

24.03.2016

@темы: Не закрывай глаза или Кошмарные Сказки 2019

18:29 

Будет трава остра +

Ветром коснуться б румянца ланит, Уст целовать твоих пьяный фарфор, Море в груди моей буйной шумит, Волны уносят мой дух на Босфор.
… А я немного опоздала на праздник. Так бывает, когда твоя ученица — полубездарный лодырь и блаженная дура в одном лице, повернутая только на мыслях, как бы сдаться в эротический плен одному известному истории многострадальному упырю, и ты целый день ищешь достойных на должность Хранителя Архивов претенденток, потому что пятой точкой чуешь, что Лора Уилсон не вывезет свою роль, даже не попытается попытаться ее отыграть, чтобы Ксандер снова не истязал меня через Зела. Претендентки… Даже соль не в том, найдешь ты какую-нибудь особу или нет, а еще и в том, чтобы у нее было отягченное пороками прошлое, необходимость очищения от грехов. Черт. Почему все так сложно, а?.. Завербовав парочку, по именам кажется, Каролину Одилл и некую Мифиду, я получила неожиданный дополнительный пакет услуг в придачу. Каролина сказала, что приведет ко мне еще несколько своих подруг, которые дадут согласие отказаться от своего убогого прошлого. И вот сейчас, раздраженная тем, что выступление факиров я пропустила, и они уже стоят в толпе, переводя дыхание и устремившись всеми взглядами на что-то, что происходило на помосте, я шла мимо людей, чтобы посмотреть на то, что мне осталось, как вдруг увидела бегущего мне навстречу Аарона Виллипета.
— Госпожа… — Юноша был белее мела, даже нижняя губа его дрожала, а плечи были настолько ссутулены, будто их сжал кто-то невидимый в порыве ярости. Он совсем запыхался, даже выдавить слово для него казалось испытанием… — Госпожа Тефенсен…
— Аарон, ты чего мямлишь? Привидение увидел? Что за бешеные забеги с вытаращенными глазами?..
— Вы должны… Вы должны идти срочно в пещеру. Я только что, менее пяти минут назад, видел Мифиду. Она сказала мне, что там пожар… Может сгореть все Ваше оборудование. Срочно!!!
Парень был бледнее смерти. Его руки дергались, пока он пытался невнятно жестикулировать. Я коротко выдохнула, сцепила руки в перчатках без пальцев в замок, и, медленно опустив на них голову, слегка коснувшись лбом, тихо и звучно рассмеялась. — Ты так за мое оборудование переживаешь, что смерть красивее, чем ты обычно выглядит? Или у тебя из-за приборов губа дрожит? Мальчик. Милый, добрый, невинный мальчик. Ты такой хороший, что Корина просто не заслуживает такого друга. Мифида два часа назад ушла с Каролиной на поиски и вербовку подруг в наши ряды. Не играй с огнем, Виллипет. Где мои птенчики? Как далеко они зашли, м? Она сама тебя попросила их голые задницы прикрыть или ты — белый рыцарь и вызвался добровольцем?..
Аарон сдвинул брови и решительно преградил мне путь. Я этого не ожидала, честно говоря. Он всегда боялся. Боялся моей силы, боялся за отца, и никогда не смел мне прекословить. Что же сегодня я вижу?.. Неумолимость, сжатые в кулаки руки и готовность драться. Неожиданно…
— С дороги, малыш Аарон. Не играй с огнем. Ты знаешь, на что я способна. Разве стоит она жизни твоего отца? Что она тебе сделала, что ты готов предать единокровного родственника ради нее?.. Влюбился? А если так, как тебе не противно сейчас покрывать ее, зная, что другому она отдается?.. Не тебе. И тебе никогда не будет. Ты — маленький теплый человечек. А она хочет крови, близости смерти, гнилых ее касаний и жесткого траха от того, кто в сорок раз тебя старше. Невинный взгляд? Дрожание ресниц? Ты на это купился? Думаешь, она — вся из себя нежная куколка? Да это марионеточный театр. Она играет роль такой, потому что должна быть его полным антиподом. Маньяку нужна невинная жертва, чтобы игра состоялась на все сто, а не маньячка. А в душе она, как и он, гнилая маньячка. Маску, в которую ты влюбился, она надевает для контраста, чтобы эмоции ее пульсом по венам шпарили. Он весь такой жестокий, а она вся такая нежная, милая… Чуешь?.. Это испорченность одной души в единой симфонии с другой, а ты еще слишком мал, чтобы понять, что все не то, чем кажется. С дороги, Виллипет, иначе пожалеешь…
— Достаточно. Я долго боялся и больше не хочу. Ты гнилая, Дэнелла. Посмотри на себя. Что ты вытворяешь?.. Я и сам не в восторге от короля. Да, он ужасен, деспотичен, обращает наш мир в хаос и тьму, но это ни в какое сравнение не идет с тем, что творишь ты. Ты озлоблена. Рвешь и мечешь. Сечешь любого, кто готов выбиться из-под твоего контроля. Ты потеряешь ее навсегда. Я вижу, что ты дорожишь ей, но так ты все растопчешь. Выйдешь сейчас, встанешь ей снова поперек мечты, и она тебя навсегда возненавидит. Оставь ее в покое на один чертов вечер. Тебе мало было года ее страданий и подчинения?.. Для тебя все игра. А их чувства для тебя вообще ничего не значат. В тот миг, когда ты откроешь глаза и заглянешь за кулисы марионеточного театра, ты увидишь, что она сдается его жестокости не из-за желания испорченной игры, а из-за усталости от третирования, постоянного контроля каждого ее шага, запретов и кары за каждый ее поступок. Это вызов, Дэна. Она кричит тебе во все горло, чтобы ты позволила ей выбирать свою судьбу, а ему кричит, чтобы истязал ее, дабы отвлечься в физической боли от того дерьма, в которое ты ее загнала своим контролем. Уходи отсюда. Довольно. Оставь их. У них уже у обоих сил нет просто потому что ты — чудовище. Рано или поздно, так или иначе, она все равно отдаст ему девственность. Не лезь. Сегодня, потом, какая разница? Владислав Дракула — единственный мужчина Корины, как бы тебя ни выкручивало от одной мысли об этом, и она всегда будет ему верна. Тебе о такой верности только книжки читать. Кроме озлобленности ты ни на что не способна. Поворачивай назад, потому что я все равно не пущу тебя.
— Мне не нужно твоего разрешения, малыш Аарон. — Почти с грустью я коснулась двумя пальцами его лба и прошептала 'Сомниа'. Упав и погрузившись в сон, парень, наверняка, расшибся, но я безразлично перешагнула через него. Будет знать, как сметь врать мне.
Стянув золотистые волосы в пучок потуже и локтями растолкнув несколько зевак в толпе из-за раздражения, я, наконец, увидела то, на что все смотрели, широко раззинув рты… Конечно. Что еще было ожидать. Наша протравленная гадюшная парочка зажигала танцпол, и Лора была в огненно-алом. Как я только с утра и шутила: больше раздета, нежели одета. Сальса, самба, чечетка, танго… Обостренным нюхом дракона я чувствовала запах крови. Ах ну да. Блаженная дура же стала с ним танцевать, все ноги изрезав об осколки, но эта боль ее не останавливала. Она вообще ее будто бы не чувствовала. Пялилась ему в глаза без отрыва, пока тело совершало необходимые движения по инерции, а он… Слепой азарт, маньячный блеск в глазах падальщика-растлителя, который своими лапами с когтями в каждом движении, в каждом повороте пожирал открытые участки ее тела, пока она, вся в любви, и не замечала, что лишь похоть и ничего более горит в черных глазах «любимого». Старая мразь. Девчонка на полвека моложе его, а руки этой падали поминутно у нее под юбкой, пока глаза поселились у нее в декольте. Пара сисек, пара стройных ножек, аппетитная задница, которую можно отшлепать. И дырку между ног ей проделать, засадив до крови. Все его мысли были, как на ладони, и как она не слышала их?.. Любовь ей подкосила все восприятие реальности. А убогий педофил-упырь уже знал, что она вся его. Хоть что делать этой ночью будет, а она побежит к нему, забыв обо всех запретах.
Но вот музыка стихла, а Лора рванула прочь, не разбирая дороги. Тут я коротко прыснула. Вампир стоял ко мне спиной, и я не могла видеть его реакции, но спорю, что подобного поворота он вряд ли ожидал, когда жертва была уже в гнусной доступности, и тут вдруг сбежала. Но Граф Дракула не был бы Графом Дракулой, если бы признал поражение. Он устремился следом, а я — за ними. Шоу тут было и без пироманов и цирка с животными — оборжаться.
Я явилась в тот момент, когда, прислонившись спиной к сосне, она отвергла его, сказав, что он испортил все в ее жизни, к чему прикоснулся, что перегорела еще год назад. Хотела бы я верить, что она говорит то, что чувствует, да эта полоумная спасала его, как могла, не будучи совсем уж критичной дурой и понимая, что в танце голубки по грани походили и еще немного, и она как дышать забудет. Вливая и вливая в ее уши сладкий яд своих чувств, коих и в помине не было, упырь уже дрожал всем телом, чувствуя, что оборона долго не продержится, ведь его слова резали ее по живому без ножа. Он знал, что еще немного, и эта девочка отдаст ему то, зачем он пришел. И для пущего усиления, он сделал вид, что уходит, что погиб, став жертвой черствости ее сердца, чтобы окончательно доломать ее. Наигранность так и висела в воздухе, но этот фарс удался. Подтянув его за руку к себе, она все-таки сказала, что врала из-за меня, из-за угроз, что никто ей больше не нужен кроме него, что она одинокая и ничья без него, как сгнившая роза на асфальте. Этот бред маниакально влюбленной она могла долго шептать, но он уже взялся за свое. Сдавив одной рукой ей затылок, пальцами другой он сначала сжимал ее нижнюю губу, затем ворвался ими ей в рот. С надменной усмешкой Воронье праздновало бал, в то время, как мелкая дурочка, закрыв глаза с благоговением и слезами на глазах, целовала и вылизывала его пальцы, пока он представлял, как вместо пальцев заставит ее обсасывать его мертвый и наверняка сгнивший половой орган. Что же я делала?.. Вот сейчас самое время взойти на сцену с воплем: 'Ша, карапузики! Конец вашим танцам', ибо омерзительнее того, чему я стала свидетельницей могло быть лишь то, когда он, действительно, проделает с ней все, чего сейчас хочет. Но я стояла и не двигалась с места, хотя все, чего желала, это сейчас обломать им всю их порченую малину… Почему?.. Я не забывала сказанного Аарону. Жертва выбрала позицию жертвы лишь, чтобы быть оппонентом зла. Эта святость и эти слезы мало что стоят, зная, что она не меньше его терзала, пытала и убивала людей. И как бы сейчас перед моими глазами ни стояла маленькая девочка в слезах, которую насильник-педофил готовит к потере девственности, это лишь то, что видели мои глаза. Хотели, чтобы она была жертвой, оказывала сопротивление… Но правда-то в другом. Сейчас напав и разодрав его в клочья, я не девочку спасу от расправы педофила, а лишу латентную шлюшку Графа возможности отсосать у него, а она ведь этого желала, смачно вылизывая каждый его палец…
— Пусть сука бесится. — Вот что сказала девочка, которую я хотела спасти не пойми от чего. Сказала обо мне, ложась в заросли осоки, спиной на острые листья… Сказала о своей лучшей подруге. Не знаю, чего во мне было больше в тот момент — боли или разочарования. Не было уже никакого смысла вмешиваться. Взведенные на пределе оба. Они бы меня даже не заметили. Они меня и так не заметили, хотя стояла я за соседним деревом, дрожа от бессильной ярости. Может уйти? Вернуться? Разбудить Аарона и ожидать, пока вернется Каролина с подругами?.. Но нет. Что-то мне мешало уйти. Я хотела видеть, как она это сделает. Как предаст меня и подставит моего парня, даже не зная об этом. Как поставит Ворона снова выше всего сущего. Выше нашей дружбы.
'Мой цыганенок', 'любовь моя', 'единственный мой'… Сколько она еще бессвязного бреда налепечет, лишь бы он ее того самого?.. Дура. Шизанутая и клиническая идиотка. В невозможности слушать все это я стояла, вжавшись в дерево, в лучших традициях позы 'рукалицо', не зная уже ржать мне или рыдать, и делая и то, и то одновременно. Они оба конченные. Какого рожна меня вообще к ней приставили? Почему я-то, Господи? В мире много извращенцев, которые на все это нормально бы глядели. Нет, Дэна, ты должна идти… Уговаривала я себя еще пару минут, пока не стало поздно. Он ей что-то там насвистывал на ушко о том, что будет не больно. Ну да, ну да, поганая клыкастая мразь. Что ты вообще знаешь о женской физиологии? Это вам, мужланам, не больно. Девушке больно всегда… Но она ему доверяла. Широко разведя колени, открыла всю себя. Ой, я ей накостыляю завтра…
Вот странное чувство. Нет права назвать ее шлюхой, потому что верна она ему всегда была, но вот на этом и мысль заканчивается. И вся эта верность кажется лишь удобным предлогом, чтобы не называться распутной шалавой, пока отдается вот так, даже глазом не моргнув. Где-нибудь, хоть под кустом, как собака, лишь бы с ним. И вот я наблюдаю то, что мне снова кажется актом грубого насилия, когда он уничтожает девочку, делая ее собственной распутной подстилкой, одним рывком своей руки с вздутыми на ней венами и массивным кольцом, затем растирая ее девственную кровь по ее щеке, снова с немым ликованием в глазах. Дескать, посмотри, как ты пала. Только что была невинной девочкой, а потом все разменяла, чтобы стать моей любовницей, моей клыкастой вагиной, усладой для проклятого Богом существа. Расстегнув бюстгальтер, вжавшись в него всем телом, обвив ногой за талию, она почти молит своего Князя Ночи воцарить над нею. Думаете, ублюдка долго просить надо? Он ей даже передохнуть после боли от потери невинности не дал. От возмущения у меня аж дыхание сперло, пока мозг до меня доносил одну и ту же гнусную своей правдивостью информацию: что это не мое дело, и что меня это не касается, и что если ей нормально, то меня так рьяно выворачивать до рвоты не должно. И уйти бы, да я не могла себя заставить оторваться от противоестественного тошнотного зрелища. Они стали единым телом. Она вся выгибалась, стонала, тяжело дышала, двигаясь в такт его резким движениям. Лора уговорила его пить ее кровь, и во время соития он еще и жрал ее, пока она вся горела в своем безумии, позволяя его рукам творить с ней все, что ему вздумается. Ксандер убьет Зела. Я не справилась. Ее невинность теперь погребена, а я не вмешалась. Какой бы я сволочью ей ни казалась, сегодня снова встать преградой на пути к тому, чего она жаждала, я не смогла. Не утоляя голод, единственный терзавший ее сильнее истинных голода и жажды, она теряла себя и ощущение здравости крыши. А завтра, на короткое время, пока ее наркотик еще дурманит ее, она почувствует себя хорошо. Впервые за год. Будет думать о нем, жить памятью этой ночи. И именно в такой миг мне придется ее разрушить. Если не накажу — будет только хуже. Но это и неплохо. Упырь ответит за деяния рук своих, пусть эти деяния жертве и были сладки. Ведь узнав, что Лору лишили цветка непорочности, Ксандер запросит королю немилостивое растерзание. И я буду там, чтобы превратить его желания в действия. Но, как знать, если я закую сердце в лед и перестану реагировать на вопли-сопли Лоры, быть может, свершение акта возмездия мне и понравится… И не только за то, что сейчас случилось в зарослях осоки. А и за всю ту боль, что он причинил таким далеким, но не ставшим менее мной Андреа дель Конте и Кире-без-фамилии-просто-Кире. Содрать кожу с еще живого Вороньего трупа - вот, что станет моим успокоением, ознаменовавшим конец человеческой несправедливости. Крутанувшись на кроссовках и мстительно сжимая разбитые руки о стены пещеры в кулаки, я двинулась по направлению к дому, оставляя голубкам последние часы извращенной неги, прежде чем их жизнь обратится в окончательный и неминуемый ад…
Бросив свою бессильную что-либо предпринять шкуру на постель в пещере, я забылась беспокойным сном до рассвета.


***

Зевнув и потирая кулаками глаза, я села на кровати. Она уже не спала. Впавшие глаза, бледное лицо без единой кровинки, лишь по губам блуждает застенчивая улыбка. Она сама не понимала, что улыбается. Чертова магия химии делала свое, превращая эту уже не девочку, еще не женщину в виноватую мишень. Она была высосана, но счастлива. Я и без языка ее тела знала, что произошло. Но она бы не скрылась, даже если бы я не знала. В каждом движении ее тела чувствовалась память ушедшего утра. То с каким трепетом она брала его руки в свои, как касалась плеч этого жалкого кровососа, как зажимала его лицо между ладоней. Как плакала от счастья и благоговения, когда он выжирал из нее все живое, словно была наедине с Богом. Мне хотелось кричать на нее, бить посуду, отвесить пощечину, излечить ее, в конце концов, хоть как-нибудь. Но эта безнадежная дура была виновата лишь в том, что полюбила. Стоит ли повторять о том, что я снова и снова ненавидела себя за спектакль, который предстояло разыграть?.. Снова пропагандировать дешевую ненависть к тому, до которого мне ныне и дела не было. Не было бы, если бы не Ксандер. Я заставляла ее думать, что ее невинность необходима для вступления в должность Хранителя Архивов. На деле же этого требовал Мессир. Психопатичный подонок спал и видел, как сорвет цветок Лоры Уилсон. Но было слишком поздно. Она, как и всегда, отдала своему королю все, что у нее было. И теперь, если я не накажу их обоих, Ксандер сотворит с Зелом такое, что мне и в кошмарах не приснится. Да прекрати же ты улыбаться, маленькая сопливая сучка. Бог видит, я не хочу тебя наказывать. Но ты гордо пропагандируешь связь с ним. Она горит в твоих зеленых глазах вместе с гордостью и непокорностью, с нежеланием проживать эту жизнь без него...
— Доброе утро. Как спалось? — Она первая подала голос, пока я вставала и начинала готовить кофе.
— Пойдет. А тебе? Отдых на природе, наверняка, не самая удобная ночевка в мире.
Ее глаза блеснули неистовым огнем. У нее в груди и на языке зудели слова о том, что там было, как надо - не то, что в плену, и она заняла огромных сил у матери Природы, чтобы не выплюнуть мне это в лицо. Конечно. Легко козырять, когда не знаешь, какие силы - подсказка, межмировые - вступили в борьбу за тебя. При всем этом было очень просто назвать Дэнеллу Тефенсен заклятым врагом номер один. Лишь потому что в этой истории любви я была злом, хотя в межмировой борьбе - лишь никчемной пешкой. Но пойди докажи это не в меру нервной Джульетте и Ромео-упырю.
— Хорошо. Без сновидений и кошмаров. А насчет природы — это ты зря. Тебе бы хоть раз в кемпинг смотаться и дать всем отдохнуть, включая меня и Аарона. Свежий воздух, трава шелковая, правда, с утра сыровато, но не все коту Масленица.
Я передернула плечами. Конечно, она хотела моего отъезда. Безнаказанно делать все, что пожелается. Может, она и заслужила выволочки. Я из кожи вон лезу, чтобы сохранить ее идиоту жизнь и чтобы при этом Зел не пострадал, показательно пытая Владислава для наемника, чтобы не убивать, а она лезет на рожон, подводя и себя и мужа под монастырь... Вкратце обсудив, почему ее волосы стали черными и сказав, что доверю ей сражение на мечах я, наконец, выдохнула свое коронное:
— Ну-с, девочка моя. Я дала тебе отдышаться, прийти в себя, причем очень деликатно, не налетая с самого утра, а теперь, когда ты расслабилась, и каждый нерв в тебе успокоился, я требую отчета. Грустно, но сейчас нервишки полетят прямиком в мусорный бак...
Ее глаза расширились от ужаса и понимания... Я знала, что теперь она будет все отрицать с пеной у рта, но это было бесполезно. Она выдала себя, едва только переступив порог пещеры...

***

Я была слаба. Слаба и беспомощна после многочасовых пыток, в которые каждый раз окунал меня мой уничтожитель. Наемный убийца, который повелевал звать его моим Мессиром. Ксандер Черт Его Знает Как Там Его По Фамилии. Он надменно улыбнулся, и в его синих глазах на мгновение загорелся яростный пламень. На очень короткое мгновение. Загасив вспышку злобы, он склонился надо мной и небрежно схватил меня за подбородок: меня, еще лежавшую, свернувшись на полу калачиком от боли. Приподняв меня и пригвоздив к стене на уровне своих глаз, сдавив мою шею своей грубой рукой, он посмотрел на меня точно, как смотрят на грязь. Второй и свободной рукой он протянул мне изящное оружие. Витой серебряный кинжал Хранителей Баланса Измерений, украшенный рубинами и головой дракона. В его стальном голосе, резанувшем по моему сверхчувствительному слуху, не слышалось ничего кроме ярости и ненависти.
— Я даю тебе наше оружие. Я даю тебе власть, коей не позволял себе наградить никого вне нашей организации, не смотря на то, что ты - ничто. Но твоя ненависть - это ключ. Бери его. Бери же.
Вложив мне в ладонь ледяной клинок, Ксандер сжал мою руку до хруста. — Бери его и прикончи графа Владислава Дракулу. Прикончи тварь, что истязает мою любимую, внушая ей ложные идеалы своей никчемной любви. Тварь, лишившую ее невинности... Снова. Это не просьба, солдат Тефенсен. Это приказ. Не справишься или снова пойдешь у нее на поводу и проявишь сострадание к этому черному выродку, я вырву каждый нерв из твоего никчемного тела и разметаю твои останки по всем измерениям. А еще... Я знаю, кто тебе дорог настолько, что ты готова умереть за него. Просто знай, что Зелу придет бесславный конец, если что-то пойдет никак. И я не хочу, чтобы ты была милосердна и подарила ему быструю смерть. Режь его, кромсай, сделай худшее из того, чему тебя учили, чтобы он выхаркивал кровью каждый момент причиненной ей боли. Чтобы перед тем, как его глаза закроются навек, он перенес на себе такие страдания, что вообще пожалел о том, что посмел вылезти из своей матери. А когда его душа отправится в ад гореть на всех кострах, что сжигают дотла грешников, чтобы никто из Вас не смел тащиться и вытаскивать его, как в предыдущий раз, иначе я выволоку Лору за пределы вашего убогого мирка, а тебя и всех остальных запру в нем и уничтожу целое измерение. Мне это под силу. Отправляйся.
Ксандер небрежно отшвырнул меня на пол, где я лежала несколькими мгновениями ранее, и через долю мгновений окатил вопросительным взглядом, подразумевающим то, что меня здесь уже быть не должно.
— Слушаюсь, Мессир. — Затравленно не поднимая глаз, я покинула пределы помещения, ставшего моей тюрьмой и пыточной камерой, отправляясь причинить подруге самую страшную из мыслимых болей на планете. Чтобы спасти человека, которого люблю сама... Я до последнего уверяла себя, что цель оправдывает средства, и что мысль о том, что Зелу ничего не будет угрожать, будет греть меня по ночам, когда в беспокойном сне я буду видеть снова и снова, как Лора Уилсон, не желая примириться с судьбой, с жизнью без того, кого считала Вселенной, будет разбивать руки и голову о стену, не в силах справиться с мыслью о том, что его больше нет. И что этому виной стала я. Снова стала я.
Усевшись в свое кресло, Ксандер же устремил взгляд своих голубых глаз куда-то на Восток, тихо прошептав. — Она станет моей. Хочет того или нет. Пусть не сейчас... Но рано или поздно я добьюсь ее благосклонности... Она забудет его.
И я даже не знала, верит он в то, что говорит или нет...

***

Она стояла у порога, еще не замечая меня, а я любовался произведенным эффектом. Ее сердце, я слышал каждый удар, билось глухо, с болью, словно удары молота о наковальню, глядя на трупы на полу. А потом она подняла взгляд на меня. Мы расстались в тысяча четыреста шестьдесят втором. Я снова видел ее в тысяча восемьсот двадцатом, и вот она стояла передо мной. Обновленная версии две тысячи четвертого года. Стояла и дрожала. Трепетала от ужаса в дешевом коротеньком белом халатике, словно снятом с манекена в каком-нибудь магазине товаров для удовольствий. Она еще не понимала, что чувствует. Ее охватывала паника. Больная, больная пурпурная роза. Краснела и белела, глядя на меня, не отдавая себе отчета в том, что испытывает. Она начала кричать и пытаться вырваться, хотя я знал, что в глубине души она уже понимает, что эта испорченная игра на двоих, и попытки вырваться не для того, чтобы вырваться на самом деле, а для того, чтобы упасть глубже на дно. Я пугал ее, хоть ничего ей не сделал до сих пор, хотя, все, чего я сейчас желал, это заломать ее нервные дрожавшие руки за спину и грубо и беспринципно закинуть на больничную койку. Сделать все, чего душа мрачно желала все это время. Но я медлил. Пусть помучается. Я возьму свое... Возьму, когда она начнет умолять меня об этом.

2016 г.

@темы: Не закрывай глаза или Кошмарные Сказки 2019

18:27 

Черные орхидеи

Ветром коснуться б румянца ланит, Уст целовать твоих пьяный фарфор, Море в груди моей буйной шумит, Волны уносят мой дух на Босфор.
Черные орхидеи — это боль.

Пошел дождь. Тучи затянули сизой пеленою еще с утра бывшее светлым небо и погребли его под мраком. Небо оплакивало. Небо страдало навзрыд над моей болью и тоской. Игнорируя водопады града, сыплющие колючими осколками, я бежала через сад. Сад из черных орхидей. Орхидеи расцветали цветом царствования самой ночи. Ночь, мать моя, прими мое сердце и душу. Впусти меня в свое чрево, ибо я хочу стать частью тебя. Я ищу спасения у тебя, я прошу твоего заступничества. Я снова Его потеряла. Мне не хватает дыхания без моего Князя...
Огромные черные цветы. Стелились под моими ногами, оплетали мои щиколотки, кололи шипами. Я не знаю, есть ли шипы у орхидей, но у этих проклятых живых созданий они были. Я одна. Меня колотит беспощадный и безжалостный дождь. Я боса. Я никчемна. Я еле дышу. Каменистые и асфальтированные дорожки сбили в кровь мои стопы, багрово-серое платье насквозь вымочил злобный дождь, а меня со всех сторон обступили черные орхидеи. Они разрастались и изнутри, и снаружи меня. Небо, не забирай Его снова. Я больше не вынесу.
Под одним из кустов с орхидеями лежит измятая и избитая дождем не менее, чем я, книжица в красно-черном переплете. Вот и все, что осталось от Его Величия. Несколько часов бегущая в никуда под дождем девушка, книга, страницы которой размыты, и буквы на листах которой оплыли и стекли под кусты. И орхидеи. Черные орхидеи. Удел девушки по имени Боль — проживать ощущение страдания снова и снова, и знать, что время ничего не лечит.

Черные орхидеи — это тоска.

Я не смирюсь с этой утратой. Я воскрешу Его на закате дня, и Он будет жить вечно. Я обращу своим взором в пепел всех, кто посмеет противиться воле Его и царствию Его на Земле. Прекрати роптать на меня, Небо. Я, словно птица, каменем падаю с обрыва в пропасть, чтобы на ее дне свернуться калачиком и рыдать слезами цвета багровой крови по Его утрате. Он мертв уже шесть столетий, но не дает покоя. Каждое новое имя, данное Ему каждым новым писателем; имена, данные Ему историей, воскрешают Его для того, чтобы Он снова пал. От рук врагов, от рук друзей, от рук любимых им женщин. И как бы эти женщины ни тянулись к Нему всей душой и телом, в конце концов, каждая из них выберет земной удел. Как бы ласков Он ни был с ними, сколько бы любви ни подарил, они вонзят в Его спину нож во имя мнимого спасения своей души, во имя того, чтобы спать спокойно. Мне лишь остается знать это и то, что Он все равно, испытав предательство по отношению к себе, вновь и вновь будет выбирать их. Таких девушек, как Мина. Таких девушек, как Анна. Чтобы снова обжигаться и гореть в аду от боли своей им ненужности. А неизбранная знает, что Он пытался поступить правильно и никогда, на самом деле, не предавал Бога. Вот и закончился дождь. На мгновение выплыло догорающее в алом мареве солнце, освещая собой Карфакс. Глаза слезятся от красного, точно кровь, света умирающей вместе с моей душою зари. Удел девушки по имени Тоска — чувствовать утрату вечно.

Черные орхидеи — это замершая неподвижность.

Стазис. Каждой ночью я снова и снова вижу Его глаза. И во сне и наяву. Их бездонная чернота и личина чудовища поработили мой разум, но я знаю, что где-то там в глубине души человек еще жив. Жизнь и Смерть — смешанные воедино белый и черный напиток в одном Кубке Судьбы. Его душа на Чаше Весов. Не отринь Его, Царствие Небесное, ибо Он — раб твой, каким был, таким и остался с четырнадцатого столетия и вовеки веков. Было множество душ чернее Его, но мой князь не заслуживает проклятия быть отвергнутым навечно. Прими Его, Небо, и освободи от тьмы. Дай Ему покой, если на земле его было не сыскать. Он был моим мужем в каждом сне. Каждой ночью с уст слетало тайное признание в любви к черным глазам и темным волосам, обрамлявшим бледное лицо, и к моей рукой заправляемым прядям за ухо, в котором сверкает золотое колечко. Владимир Басараб. Пути одержимости неисповедимы. Каждая книга — точно приоткрытие занавеса, за кулисы которого я год от года мечтаю проникнуть. И этот занавес тяготеет над мной, словно удушливая волна, вызывающая слезы. Еще одно из Его имен воспарило над моим искалеченным разумом. Оно вещает из глубины столетий. Оно пропахло сыростью и тлением, но все еще не дает покоя чему-то, глубоко засевшему в груди. Сотням, тысячам и миллионам узниц Его. И вот я, по воле рока, оказалась одной из этих узниц... И во сне, и наяву. Владислав... Владимир... Влад... О Его объятиях Ночь рассказывает сказку. О сладкой боли и истоме томления. Я — огненный жар среди одеял и подушек. Ночная пленница Луны, его имени и алчной жажды быть кроваво причащенной Им. На всю эту гробовую и жадную вечность, разрывающую мне грудь и разрастающуюся черными орхидеями замершей неподвижности в ночи. Ночь, которая нашептывает имя Его, чтобы пленнице никогда не обрести покой земной. Не прекратить быть пламенем. Удел девушки по имени Замершая Неподвижность — ночами напролет, как мантру, повторять Его имя, сминая простыни в огне воспаленного рассудка.

Черные орхидеи — это память.

В просторах каменной и полузапущенной залы аббатства Карфакс тоже повсюду цветут черные орхидеи. Но это уже не орхидеи боли, а орхидеи памяти. Гниющие деревянные полки библиотеки все еще хранят старинные фолианты в кожаных обложках о древних и тайных знаниях, и, кажется, если к ним прикоснуться рукой, они распадутся на осколки праха, столь древними они кажутся, на первый взгляд. Потрескавшееся зеркало над камином, а на стене, высоко над головой смотрящего висит портрет Владимира Басараба. Горделивый взгляд, выточенное, точно из камня, волевое лицо, хищный взгляд Ворона и волосы, собранные сзади в конский хвост. Портрет влечет меня неудержимо. Я вся промокла под дождем и заледенела, но сейчас я в архаичном здании, поражающем своими масштабами, но даже не величественные своды аббатства врезаются в глубины полуистерзанной души обоюдоострыми ножами полувосхищения-полубоготворения. А Он... Каково им всем выбирать земной удел, снова и снова оставляя Его ради смертных мужей?..
Приди ко мне, воцарись надо мной, мой Князь Мрака. Ты будешь единственным. Моей шхуной в море, амулетом, хранящим меня от невзгод и напитком забвения от земной боли. Я — не Мина. Для меня смертные мужи никогда ничего не будут значить. Жизнь каждого из них не стоит даже малой части той памяти, что я храню о Тебе, чтобы просто так отбросить ее и зажить тихо-мирно и уйти из этого мира покойно, стареющей в своей постели среди нечистот и испражнений. Меня манит Его Вечность, которой Он никогда не подарит мне. И пусть с портрета на меня взирают живые, колкие и острые глаза, но Он уже мертв и сам, и убит сотнями авторов давным-давно. Одна я не смирилась с этой Смертью. Удел девушки по имени Память — помнить даже тогда, когда забыли все остальные.

Черные орхидеи — это любовь.

Стрельчатые окна помещения комнаты в запущенном аббатстве черны из-за приближающейся ночи, которая укоризненно заглядывает через оконный проем, застывший иконой. И вот я обернулась в сторону небольшой кровати. Поток нахлынувших эмоций захлестывает с головой. Он здесь. Любовь моя. Он не мертв. Рука с длинными тонкими белыми пальцами и заостренными когтями на белом шелке покрывала. Он неподвижен, только маетно мерцает свеча на прикроватном столике под порывами ветра, рвущего ставни стрельчатых окон. Склоненная на грудь голова мужчины в черном. Волосы в неизменном аккуратно собранном хвосте.
Dragostea... Vladislaus. Настоящий ли Ты? Али я вижу сон снова и снова?.. Я так привыкла звать Тебя мужем, но Ты даже не знаешь меня.
– Кто ты и зачем пришла? Неужели не боишься? Ритм твоего сердцебиения в десятки раз быстрее моего. Я чувствую, как бежит кровь по твоим венам. Зачем ты здесь? – Его голос сухой и даже немного грубый, но безразличный, и, как бы я ни пыталась заставить Его оглянуться в мою сторону, это ни к чему не привело.
– Я просто хотела спасти Вас. Ничего более. Здесь Вы доверились Мине вновь, и здесь ее любовь Вас погубила. Вновь. Как Вам не жаль свое сердце, Владислав?..
Его имя слетело с моих губ непроизвольно, и Его когти оставили, как следствие, рваную полосу на покрывале. – Это имя для автора, сотворившего чудовище. Как и Дракула — лишь титул для сына Дракона. Мои предки звались Басарабами, и здесь, в Карфаксе, это имя, которым я представился. Я — лишь румынский актер на сцене «Одеона». Я — тень умершего отражения из книги. Ты не найдешь здесь то, зачем пришла. То, чего так страстно хочешь. Я чувствую твою изломанную душу. И ты зря потратила время. У меня нет ни одного ответа на твой вопрос. Просто потому что меня здесь нет. Я — лишь черные орхидеи любви, обретшие форму. И когда погаснет свеча, меня здесь не...
Подул сильный ветер. Ворвался сквозь ставни с вновь усилившимся дождем и погасил из последних сил мечущееся пламя фитилька... Он исчез. Неестественно длинные тени стали единственными хозяевами этой комнаты... Я кидаюсь на эту постель и тщетно до боли ищу шрам на покрывале, которого уже нет. Иллюзия. Его нет. И только черные цветы с шипами. Они настоящие. Они оплетают меня с головы до ног, разрастаясь и разрастаясь, а дым от пламени рисует в воздухе кривыми резцевидными узорами буквы имени Басараба. Я не могу больше чувствовать любовь. Кроме нее меня ни в чем не осталось... И эта боль поедом снедает мою душу, когда я обнимаю покрывало, будто бы оно могло еще сохранить тепло Его тела. Черные орхидеи влезают мне под кожу и разрастаются в моих венах. День. Ночь. Жизнь. Смерть. Все померкло без единственного мужчины, который мне нужен, и который никогда не будет моим. Который обманывает Судьбу и Смерть вновь и вновь, но, в конце концов, они снова Его настигают. А только с Ним, с моим Князем, и связана моя душа. Навечно...
Под окнами аббатства находится кладбище, по которому я, разбитая и никчемная, медленно бреду. Сотни захороненных душ. И все прощенные Всевышним. Все до одной. Кроме моего Князя. Стиснув зубы до боли, я их всех ненавижу. Песня любви к Тебе звучит над Дунаем, Княже. До Тебя я так не любила, а после уже и не смогу... Земля под моими ногами слишком рыхлая, и я падаю и проваливаюсь в недра безымянной могилы, не успев пролистать всю жизнь перед глазами.
Сотни рук одновременно ласкают мое тело. Так может прикасаться только Он. Его руки из сна, из мечты, из призрачного кошмара. И если это Его могила, видимо, я останусь здесь навсегда. Нежные и грубые пальцы терзают мою нижнюю губу, а глаза самой ночи смотрят в мои, широко распахнутые и полные муки. Черные орхидеи сплетают воедино Его холодное и мое теплое тела. В этой безымянной могиле, в Его хрустальных объятиях навеки остался мой последний приют. Прикосновения холодной и мертвой кожи чудовища, порожденного Брэмом Стокером, и любимого, провозглашенного мной самой, дарили пламенный восторг чувства гробовой и жадной вечности, в истоме которой слияние наших тел стало последним протестом не принявшим Его небесам. Потому что удел девушки по имени Любовь — разделить судьбу того, кого она любит...

29.02.2016

@темы: Не закрывай глаза или Кошмарные Сказки 2019

Дыхание улиц больших городов

главная