Ознакомьтесь с нашей политикой обработки персональных данных
  • ↓
  • ↑
  • ⇑
 
16:36 

))

Ветром коснуться б румянца ланит, Уст целовать твоих пьяный фарфор, Море в груди моей буйной шумит, Волны уносят мой дух на Босфор.

16:32 

По законам реальности

Ветром коснуться б румянца ланит, Уст целовать твоих пьяный фарфор, Море в груди моей буйной шумит, Волны уносят мой дух на Босфор.
Готовилась выходить на улицу, прямиком в октябрь с головой. Нырнуть в пожелтевшую, нахмурившуюся осень, вдохнуть ее в легкие так, чтобы места уже не оставалось. Была на то причина. Причина покидать четыре стены, роднее которых снаружи можно было даже не пытаться что-либо отыскать. Анья сегодня приезжает. А виделись редко с ней. Урывками, пару раз летом, недостаточно, чтобы почувствовать, что есть живая душа, сидит перед тобой лицом к лицу и готова говорить, о чем угодно с тобой: начиная длинными повестями об истории и политике СССР, заканчивая размышлениями о том, как в черную ночь, когда не видно ни зги на расстоянии вытянутой руки, светят холодным серебряным свечением звезды своими непокрытыми чадрой головами. Странные с ней отношения складывались. Так, в принципе, даже обычные люди не дружат – исчезая из жизни друг друга на годы, снова появляясь, не давая никакой гарантии, что больше никогда не испарится, будто бы галлюцинация больного мозга, а не человек, но с Аньей было так. И это могло злить, раздражать, доводить до приступа бешенства, но вот она сойдет с поезда: грустная ли, веселая, задумчивая ли, мечтательная, с волосами, с детства привыкшими лежать собранными в косе, и как-то резко про обиды забываешь. Не зря говорят, что обижаться по телефону легче. В жизни труднее. Еще труднее, когда знаешь ее с восьми лет, а сейчас двадцать шестой уже пошел. Анья такая константа. Исчезает, появляется, но только глядя на нее замечаешь, что время на месте не стоит. На себе-то этого никогда и ни за что не почувствуешь. Вот вроде она я – была, есть, буду, и ничего не меняется, а Анья вон носилась по полям вместе с ней, потом в школу пошла, университет закончила, в город из деревни переехала, работает. Не стоит жизнь на месте. Не стоит. Даже если сама ненавидишь алчной ненавистью отрывать листы календаря. Глупое такое убеждение – если не двигать бегунок на квартальнике, то и время можно остановить, а двигать назад – и вовсе вспять повернуть. Анья же живое доказательство того, что все течет, все изменяется. Даже если не хочешь.
А помимо Аньи был тот, из-за кого перестала отрывать листы календаря и дни считать. Был или не был, сложно сказать. Скорее второе – не был. Так вот «не был» в жизни ее тот, кто должен был быть. Должен, конечно, весьма условное слово. Должен он был только своей жене и сыновьям, а ей абсолютно ничего не задолжал. Но это если только законы реальности рассматривать. А кто эти законы придумал? Какой-нибудь матерый реалист, узкое мышление которого начинается и заканчивается общепринятой идеей «дом-работа», который и на минуту не допустит, что в мире существует, что-то, не поддающееся объяснениям и пониманию. Почему не допустит? А потому что страшно. Одна осечка, и карточный домик глупой веры в то, что все в жизни стабильно и хорошо, если ты каждый день с утра выходишь из дома, переходишь через дорогу, садишься в автобус, который мчит тебя в картонную коробку твоего офиса, вечером совершаешь все то же самое, только в обратном порядке, а в выходные и носу из дома не суешь, и так делаешь изо дня в день, из года в год, чтобы было херовато, но все ж таки стабильно, снесет ко всем чертям, как замок из песка на берегу океана. Потому и не допустит. А со стороны смешно. Он даже и не представляет, насколько. Потому что ей-то точно известно, что за закрытыми веками есть замок, в котором живут король и королева. Королева учится махать мечом и скакать на единороге, а король над ней издевается. Не морально, и на том спасибо. Так вот по законам фантасмагории тот, кто «не был» был должен и еще как. А должен, потому что она одолела меня своим нытьем. Вроде у нее и все нормально, и в порядке, как и было этим утром, а потом посыпались у того, кто «не был», презентации по всему его родному городу – целый тур. Книжку он написал для детишек. И вот все утро она зарывалась в фотографии с разных презентаций с носом. Сначала она восхищалась всем этим до блеска звезд из глаз с привкусом безуминки, коий рождал один взгляд в серо-голубую сталь его глаз, одна возможность увидеть его улыбку, сделавшую ее душепродажницей, (да что там душе-, если бы тот, кто «не был», дал ей шанс прожить с ним один счастливый день, в котором все бы было идеально – без ссор, неприятностей, любой подставы в форме негативной ситуации, если бы он, или кто-то свыше дал ей шанс такого дня в его присутствии – просто, как лунатику, побродить рядом под боком – она охотно умерла бы на следующий утром, ведь ей было совсем не жаль свою жизнь, ибо она в ней что? Отработанный материал. Ни жизни в ней не теплилось, ни любви иной, ни радости. Кое-что и сбоку бантик. Как говорила ей сестра ее по духу, она и была этим бантиком сбоку), потом, глядя на посетителей презентации, теплые беседы, персональные автографы на книгах и фотографии, пусть даже с половинчатыми обнимашками – тот, кто «не был» не теплился радушием и не источал свой свет на далеких от него – она внезапно вышла из себя. Искала информацию и компромат на одаренных секундой его сияния, мысленно обзывала их «девками не слишком тяжелого поведения», бесилась на свои четыре стены, на себя, свою жизнь и на тех людей, что идут по улице, когда она выглядывала из окна (ну так, на всякий случай, профилактики ради), а когда закончила, разнылась, как зеленая сопля. Скреблась внутри наподобие кошки с острыми когтями и пускала слезы она долго. Для меня долго. Минут за сорок, знаете, можно изо всех сил опухнуть лицом! А вот когда пришла в себя, извинялась. Не простила, послала к чертям ее извинения. Вслух сказала ей, как она меня выбешивает. Тупая бабенка неполноценная, экий Шерлок Холмс нашелся под кодовым именем #хочувсезнать. Запустить реактивную цепочку – смотрю на него – хорошо – плохо – снова хорошо – на душе кошки скребутся – и снова допамин повергает в эйфорию, после которой придется много плакать, а помимо этого «ну что за прошмандовка рядом», «руки убрала», «убить мало – повезло лишь тем, что родилась там, а она здесь (не верьте в поговорку «кто где родился, тот там и пригодился» – бред это все, по сути, никто никому нигде не нужен вообще)», а потом жаловаться мне, дескать «не виноватая я, оно само все как-то, да и вообще вини того, кто «не был». Ну уж нет, милочка. Это не извинения, а самый настоящий отмаз. Никто в этом, кроме тебя не виноват. Списываешь на необходимость вести официальный паблик знаменитости, постоянно поддерживать его живым и активным, ибо – единственный ресурс в интернете, а заходишь туда только за дозой своей наркомании, чтобы потешить свое занозившееся на всех, кроме того, кто «не был», мироощущение. Меня-то не обманешь. Я тебя с детства, как облупленную знаю – как никто другой...
Самое забавное в этом то, что она верила, что не виновата ни в чем передо мной, но сегодня обматерила ее, как портовый грузчик. Сопли распускает она, а глаза опухшие с начинающим казаться каменным от тяжести лицом, и, как итог, мигрень, у меня! Нормальное ли дело? Хорошо пристроилась, ничего не скажешь. Сорок минут жизни в трубу. Время остановило свой ход, а в этот же самый момент Анья уже давно сидела в поезде и грезила о том, как посетит презентацию своего любимого автора. Родом из Баку.
Еще летом Анья предложила вместе сходить на презентацию Эльчина Сафарли в октябре. Откликнулась положительно. Литературу люблю, рядом живая душа даже на день никогда не помешает, в общем, никаких минусов. Представляла, как вскочу с утра, буду долго рыться в горах шмоток, сделаю невероятной красоты прическу, и свежая, как майский день, поеду на мероприятие. Пока воображение рисовало изысканной красоты живописную картинку будущего, она смеялась, надрывая живот. Не зря смеялась. Замалевать на скорую руку опухшие глаза, собрать волосы в тугой хвост и мчать в сторону Ярославского вокзала на всех парах – вот и все, на что время осталось. Хорошо хоть так. Ехать в этот день в Дом Книги на Арбате, чтобы посидеть в зале, глядя на автора, который для тебя ровным счетом ничего не значит, который не построил в тебе тебя, разгуливать по змеистым тропинкам между стеллажей книг, вспоминая месяцы одной из самых неудачных работ в жизни, и что еще хуже, утренние фотографии того, кто «не был», из книжных магазинов, стало недюжинным испытанием. До такой степени, что даже видеть книжные полки, оказалось выше уровня допустимого. Он на презентацию, как автор, к другим читателям. Я на презентацию, как читатель, к другому автору... В один и тот же день. Ехать туда, проводя бесконечное количество ассоциаций и параллелей и адресовать тому, кто никогда «не был» и не «обязан был быть»: «А ведь знаешь. Это мог бы быть один и тот же магазин. Тот же день, то же время, те же книги. Это ощущение сопричастности было настолько сильным, что, казалось, сломай стену за каким-нибудь громоздким стеллажом, и окажешься в другом месте – в том самом, там где ты. Но по законам кем-то наскоро и небрежно придуманной реальности, знаешь что?.. Так не случилось». А ведь не может быть так несправедливо. Не должно. Боги Земли и Подземных Миров, не должно. Погрязла в этих копаниях, не понимая одного – почему места сказке в этой жизни не отведено? И почему о надежде на исход Золушки лучше молчать, не привлекая внимание психиатров и психотерапевтов? Почему мир настолько затрухлел и осыпался, что об этом лучше молчать, чувствовать себя пристыженно и уязвленно? Почему в наше время пойти в ночные бабочки и торговать своим телом по полтиннику раз на дню – норма вещей, а не желать продавать себя без чувств, которые обмотались комком лески вокруг того, кто «не был» и связались в неразматываемый жгут, и лишь только по причине того, что он не отсюда и не из ее круга – это «фригидность», «шизофрения», «глупость», «стыдись», «молчи», «да как ты посмела вообще». Ярлычков этих на нее навешали, будь здоров. Иногда мне ее даже жалко за это и ругаюсь за опухшую физиономию тихо, вполголоса. Пусть лучше рыдает, чем пускается во все тяжкие. Обидно такую душу проебать. Которая ради любви от жизни готова отказаться. Ошалевшая, безумная, но с принципами, которые пусть дуростью и величали, но все равно, в глубине души, понимали, что это ментальная сила. Единственная ей доступная...
Пахнуло в лицо сыростью, и промозглый октябрь неприветливо обдал холодными потоками воздуха, не щадя путника ни на грамм. Переходила через ж/д пути, пролистала калейдоскоп пересадок с автобусов на метро и в самом метро несколько, не помнила, как добралась до Ярославского вокзала. В отупевшем после самого натурального психоза мозгу билась птицей о прутья клетки одна мысль. Что если сегодня сломать одну из стен за громоздким стеллажом на презентации Сафарли, век хождений по лезвиям закончится. За этой стеной окажется тот, кто «не был». Он улыбнется той самой светлой улыбкой, от которой (повезло, что не видят окружающие) под рукавами блузки мурашки, и сладостно давит череп. Она купит книгу, займет свое место, отсидит положенные сорок минут, пока он будет рассказывать об источниках своего вдохновения, в немом молчании, не задаст ни одного вопроса, лишь изредка вытирая сбежавшую по щеке слезу, а затем подойдет к его столику и попросит подписать его книгу «для Ларисы». Дрогнет всем телом, наблюдая, как он, склоненный над своим детищем, внимательно и старательно будет выводить букву за буквой непонятного имени на языке тарабарщины. Его брови будут сведены, взгляд – сосредоточен, а рука с ручкой пройдется по бумаге, запечатлев всего лишь несколько слов. На всю дальнейшую жизнь. Потому что он никогда не станет тем, кто был в ее жизни. Он навсегда останется тем, кто «не был», он навсегда останется горьким сожалением о том, что не был, он навсегда останется духовным наставником, даже если слова не напишет и вслух не произнесет, он навсегда останется мужем и отцом, которыми не мог стать по законам реальности, он навсегда останется тем... Впрочем, кем – он этого не узнает. Затем он поднимет свой взгляд, а она спросит, давя застрявший комок в горле. – Можно с Вами..?
– Что?..
– Можно с Вами – прятаться от дождя под крышей подъезда, замерзая и хохоча от холода, касаясь ледяными пальцами Вашего продрогшего чела, еще больше замерзая, и оттого еще сильнее смеясь? Можно с Вами – найти мандарины на Новый Год под елкой и поедать их в огромном количестве, сидя на полу, завернутыми в плед, пока камин потихоньку тренькает свою песню пламени под Нарнийскую колыбельную? Можно с Вами – воспитывать Вашего ребенка, чьи волосы будут золотыми, как пшеница на рассвете под лучами восходящего солнца, а глаза – такого же цвета серо-голубой стали, как у Вас?.. Потому что это единственный случай, когда она могла бы пойти против своего убеждения – не заводить детей никогда, если только не появилась бы возможность продолжить Ваш род и выносить в себе Вашу плоть от плоти и кровь от крови. Можно с Вами – забыться в Вас, как в безумии, просто запустить руку в Ваши волосы, пропустить Вас, как ток по венам – двести двадцать для пульса, который становится все тише, потому что крики S.O.S. с годами все безмолвнее – пусть и не замолкают совсем, но сдаются под диктовку обескровленного морально общества; выпить Вас, как ликер – невозможно сладкий и обжигающий нутро. Можно с Вами – ночевать под открытым небом, где-нибудь, где так хорошо видно звезды, что можно плакать от счастья, просто потому что у нее есть глаза, и она может это видеть. Можно с Вами – вместе рассказать всю историю этой жизни, которая только с Вами может иметь смысл после всех этих лет хатикоподобной верности Вам, когда, ведь на каждом вокзале, в каждом лице ожидая увидеть, наконец, что Вы приехали, в тот момент, когда Вы не приехали, а совсем наоборот, она теряла изначально ложную надежду, порожденную шизофренической мечтой, год за годом. Можно с Вами – стать безмолвным, везде и всюду присутствующим, словно тень, что скитается по пятам, свидетелем каждой Вашей книги, каждой Вашей, пусть и не всегда для Вас удачной картины, потому что все это дорого до онемения каждого отростка нервной системы?.. Она бы не позволила плохо о Вас говорить – никогда и никому. Просто можно ли с Вами – дышать в одном помещении одним воздухом? Вы даже не представляете, насколько этого уже много...
– Можно с Вами сфотографироваться? – Это единственное, что она сможет сказать из того, что могла бы, но не скажет. И, возможно, тот, кто «не был», даже согласится сделать фото на память. Одно фото на всю будущую одинокую жизнь впереди. Одно фото...
Анья одета в белое пальто, волосы ее заплетены во французскую косу, возлежащую поверх бирюзового шарфика. Она улыбается, задумчиво глядя на вычурную архитектуру Ярославского вокзала, гуляя с ней под руку. Недавно пережив тяжелое и гнусное расставание с человеком, которого считала близким, песочные часы моей жизни шаг за шагом учатся жить дальше. И она научится. А вот я не умею.
На станции метро «Арбатская» они проводят около часа в кафе «Шоколадница», а затем выдвигаются в Дом Книги. Поднявшись на второй этаж, в литературное кафе, они покупают новую книгу Сафарли – «Расскажи мне о море» и занимают места в книжной зале. Из колонок противный дребезжащий голос, совершив ошибку в дате на целый месяц (на радость ей – быть может, еще есть возможность повернуть время вспять), говорит, что это книга о том, что порою надо объездить полмира, чтобы осознать: все важное и ценное ждет тебя дома. Может, Финника и ждет. Ее никто не ждет. Ее просто-напросто некому ждать и некому любить, да она и не ищет чувств. Лица в толпе с каждым годом все больше расплываются, превращаясь в одно общее, словно она страдает прозопагнозией, и лишь его лицо выделяется из общей массы.
Проходя мимо рядов книжных полок, прикрывая глаза, она касалась книг руками. Как тактильный контакт со старым и лучшим другом. Твердый и мягкий переплет, глянец или матовая бумага, с ламинацией и без нее. Так просто заблудиться в лабиринте книжных джунглей. В отделе литературы на иностранном языке она даже сфотографировалась. Забавно вышло. Не нужно закрывать глаза, чтобы почувствовать себя не в Московском Доме Книги, когда за спиной обложки с названиями на английском. Зачем и стену ломать, когда ты уже «здесь», на месте, и миссия твоей жизни почти выполнена.
Эльчин много говорил о море, о себе, о востоке и Стамбуле. Отвечал на вопросы поклонниц. Одна даже чуть не расплакалась. Она же ехидно подметила, что «чуть» – не предел, и сама бы уже рыдала в полный голос, когда микрофон внезапно дал сбой и забарахлил. На долю секунды весь Дом Книги погрузился во тьму, а когда лампочки снова загорелись, оказалось, что книжный магазин деформировали, словно мягкий пластилин в уставших пальцах. Библиотека начальной школы на Билгола Плато. Четко знала об этом, когда увидела того, кто «не был» на том самом месте, где сорок секунд назад сидел уроженец Баку. Крепко сминая в ладонях, вспотевших от нервов, книгу в интегральном переплете, в голубой обложке, с красными буквами названия на обложке, выстроилась в длинную колонну ожидавших автографа. Когда подошла и попросила подписать историю об Арти, дрогнув всем телом, наблюдала, как он, склоненный над своим детищем, внимательно и старательно выводил букву за буквой непонятного ему имени на языке тарабарщины. Его брови – сведены, взгляд – сосредоточен, а рука с ручкой ведет по бумаге, запечатлевая всего лишь несколько слов. На всю дальнейшую жизнь. Потому что он никогда не станет тем, кто был в ее жизни. Он навсегда останется тем, кто «не был», он навсегда останется тем... Впрочем, кем – он этого не узнает. Затем он поднимает свой взгляд, а в нем искрятся лучики солнца – единственный источник света посреди бархатной ночи, царящей на улице.
Давя застрявший комок в горле, спросила. – Можно с Вами...
Выдержав паузу, добавила. – Сфотографироваться?..

13.10.2016

@темы: Не закрывай глаза или Кошмарные Сказки 2019

19:22 

(c)

Ветром коснуться б румянца ланит, Уст целовать твоих пьяный фарфор, Море в груди моей буйной шумит, Волны уносят мой дух на Босфор.

19:21 

...

Ветром коснуться б румянца ланит, Уст целовать твоих пьяный фарфор, Море в груди моей буйной шумит, Волны уносят мой дух на Босфор.
Ну и пост о том, как говорится: что-то модно, что-то вышло из моды, а что-то #вечно. Спасибо за прекрасный вечер, дорогая Альяна! 😘😘

19:20 

Презентация там, где йа.

Ветром коснуться б румянца ланит, Уст целовать твоих пьяный фарфор, Море в груди моей буйной шумит, Волны уносят мой дух на Босфор.
Терзаюсь смутными подозрениями, что ты убьешь меня за это 😆, но я выжала из лично твоей фотографии все, что смогла по обработке, так как качество было просто 🔫🔫🔫, на фотографию руки у меня — крюки. Вот делюсь.

Вчера посетили очень вдохновляющую душевно и духовно презентацию Эльчина Сафарли. Надеюсь, тебе она запала в душу, я же получила свой фотосет среди книжных полок, ну а мне и этого достаточно. Эх, мой родной МДК. Любила я здесь работать, что ни говори!

#сердцеарбата #душумдк

18:02 

Презентации сегодня)

Ветром коснуться б румянца ланит, Уст целовать твоих пьяный фарфор, Море в груди моей буйной шумит, Волны уносят мой дух на Босфор.



13:23 

Запуск презентации "Арти"... Нереален

Ветром коснуться б румянца ланит, Уст целовать твоих пьяный фарфор, Море в груди моей буйной шумит, Волны уносят мой дух на Босфор.



20:43 

Парк искусств "Музеон"

Ветром коснуться б румянца ланит, Уст целовать твоих пьяный фарфор, Море в груди моей буйной шумит, Волны уносят мой дух на Босфор.
10. Парк искусств «Музеон» (Москва)

ул. Крымский вал, вл. 2
м. Октябрьская

Идея создания парка появилась в 1991 году, когда по решению Правительства Москвы в городе были демонтированы многие памятники советским коммунистическим деятелям. 22 августа 1991 года в сквер у ЦДХ привезли демонтированную статую Феликса Дзержинского. Со всей Москвы к ЦДХ стали свозить бюсты Ленина, статуи Калинина, Свердлова и складывать прямо на траве. Изваяния привозили и из закрывающихся скульптурных комбинатов — артелей советского периода, где работы часто производили анонимно и как на конвейере. 24 января 1992 года мэр Москвы Юрий Лужков подписал постановление о создании в парке Музея скульптуры под открытым небом. В 1995 году к 50-летию Победы в парке появилась новая экспозиция, посвящённая военной тематике. В 1998 году был открыт новый раздел музея, посвящённый сталинским репрессиям.

А вообще привлекает такая идея — что-то, сотворенное из ничего. В таком стиле оказались оформлены скульптуры в парке "Музеон", сделанные из разных материалов. "Вавилонская башня", "Наследник", "На отдыхе" и подобные им — все экспозиции представлены из кусков металла, которые иные бы выкинули на помойку, а творческие люди вдохнули в них жизнь. Причудливо, ново, подобного я в Москве еще не видела. Чего стоят и скульптуры из камня, выставленные на гравии, и каменные маски в виде голов (привет многоликому Богу из "Игры Престолов"), и статуи советских правителей, выполненные с пугающей реалистичностью. Помимо этого в такой чудный осенний день можно было сделать большое количество прекрасных осенних снимков. Погода располагала, деревья в парке были покрыты разноцветной листвой и так и манили их сфотографировать, а обратная прогулка по набережной Москвы-реки, мост с вечерней подсветкой и красивые кораблики, также зажегшие иллюминацию, ужин в небольшом кафе с видом на набережную — все это дополнило картину дивных впечатлений от вечера. Как ни крути, а есть прекрасное в мире и в жизни. Жаль, что не каждый день это можно заметить...

30.09.2016

Л.Роксберова

20:35 

Джен

Ветром коснуться б румянца ланит, Уст целовать твоих пьяный фарфор, Море в груди моей буйной шумит, Волны уносят мой дух на Босфор.


20:34 

Отзывы с фб

Ветром коснуться б румянца ланит, Уст целовать твоих пьяный фарфор, Море в груди моей буйной шумит, Волны уносят мой дух на Босфор.

20:31 

Фотосет с печеньками)

Ветром коснуться б румянца ланит, Уст целовать твоих пьяный фарфор, Море в груди моей буйной шумит, Волны уносят мой дух на Босфор.
В данный момент пишу этот пост, доедая последние из набора. Печенюшки от Yummy_4_you получила на этой неделе. Вообще работа для этого поста, конечно, кропотливая проведена была. Сфотографируйся, выбери фон не только для себя, но и для печенек, пошамань в редакторе фото, чтобы обработка достойно смотрелась, ибо иду писать отзыв в паблик, где все так невозможно красиво, и, как я теперь уже удостоверилась, также невозможно вкусно! Это были печеньки, попробовав которые, не забудешь никогда, и это при том, что я вообще, в принципе, печенье не ем, не люблю, не сложились с ним отношения. Но только не с печеньем Ксении! Неповторимый вкус, мягкость, нежность и легкость, шоколад, вкусом напоминающий детство, где все продукты еще были вкуснее, чем сейчас. Если начинаешь есть это печенье, остановиться просто невозможно! Спасибо тебе, дорогая, за этот прекрасный подарок! Съелось очень быстро, и теперь я буду по ним скучать. ❤❤😍😘😘

20:28 

C интервью на ABC)

Ветром коснуться б румянца ланит, Уст целовать твоих пьяный фарфор, Море в груди моей буйной шумит, Волны уносят мой дух на Босфор.



13:55 

Парк искусств "Музеон"

Ветром коснуться б румянца ланит, Уст целовать твоих пьяный фарфор, Море в груди моей буйной шумит, Волны уносят мой дух на Босфор.
Обзор мест: День одиннадцатый.
Планируемая дата: 30.09.2016.

09:47 

Пост с гифками

Ветром коснуться б румянца ланит, Уст целовать твоих пьяный фарфор, Море в груди моей буйной шумит, Волны уносят мой дух на Босфор.
{ Арт Уоткинс/Червовый король ♥ – это достаточно зрелый светловолосый человек или мужчина, обладающий большой притягательностью для окружающих (о таких говорят – харизматичный), или женатый мужчина. Причём, такой человек, как правило, добродушен, общителен, великодушен. }

{ Перси Грейнджер/Король бубен ♦ — это блондин с непростым характером; ждать от него можно любой хитрости, да и опасным он тоже может быть. Помимо прочего, такой король может представлять собой человека молодого и неженатого, который при первом впечатлении кажется беззаботным и лёгким в общении. }

{ Фантом/Король треф ♣ — это темноволосый немолодой мужчина или мужчина, положение которого заставляет относиться к нему с уважением. }

{ Колосажатель Граф Владислав Дракула/Король пик ♠ — это темноволосый мужчина, достигший многого в жизни. Это человек в солидном возрасте. Кроме того, это может быть начальник, официальное лицо организации, с которой имеет дело человек, и т.п. Если характеризовать свойства личности человека, то среди них в первую очередь следует назвать жёсткость, эгоцентризм, коварство. Такой человек вряд ли станет церемониться и переживать об интересах других, если речь идёт о его собственной выгоде. Причём, отнюдь не факт, что выгода в данном случае касается финансов; более вероятно, что его интересуют власть или слава. }

Как по мне так именно Арт Уоткинс ♥, Перси Грейнджер ♦, М./Профессор Мориарти/Фантом ♣ и Граф Владислав Дракула ♠ наиболее точно отражают характеры карт, в образе которых они представлены. :)



Сами гифы в посте. Размер большой - в дайри не крепятся.
vk.com/wall-30221082_8624

vk.com/richard.roxburgh

09:45 

Пост собственно

Ветром коснуться б румянца ланит, Уст целовать твоих пьяный фарфор, Море в груди моей буйной шумит, Волны уносят мой дух на Босфор.
Даже обидно, когда все лето ожидаешь дня рождения группы, чтобы сделать что-нибудь интересное и креативное в этот день, а когда оно проходит мимо, выясняешь, что оказывается оно было в сентябре, а ты считала дни до октября. Группу создавала не я, так что никак не могу запомнить эту дату. В любом случае хочу сказать следующее. Ребят, мы с Вами уже 5 АДСКИХ ЛЕТ! 😈 Если так задуматься, то сколько всего в жизни происходит и меняется за пять лет, сколько всего изменилось даже в жизни того человека, который нас объединил! К примеру, младшему сынишке Ричарда на момент создания группы еще и годика не было, а в этом он уже пошел в школу. А сколько раз менялся наш администраторский состав? Если поговорить об истории группы: ее создательницей была Екатерина Шмыга. Катину эстафету работы над группой в свое время приняли Вероника Савченко, Маринка Тищенко и Kristina Aeranthos. Сейчас мы работаем над группой вдвоем — Ваша покорная слуга и Наталия Гавриш. Но история сообщества не забыта, и сегодня в этом посте хочу сказать спасибо всем, кто нес за нее ответственность до того момента, пока ее не передали мне лично в руки.

Почему сегодня тематический день карт? Трудно сказать. Просто это ново, интересно и раньше подобных арт-работ в группе еще не было. Да и какая бы роль нашего талантливого джентльмена ни легла рубашкой в нашу колоду, обернув ее лицом к себе, все равно удостоверишься, что его герой — Король. Светлый и добрый или же мрачный и опасный, но любая роль Мистера Роксбурга по-своему особенна. И в этот день даже не нам я хочу пожелать оставаться всем вместе и дальше, и чтобы группа функционировала много лет, хотя это и очень важно, а тому, кто всех нас сделал одной большой и дружной семьей, как можно дольше радовать нас разноплановыми, не похожими друг на друга ролями, оставаться в добром здравии и быть счастливым. ❤

Тройное гип-гип ура! за день рождения нашей группы!!! Ну же, не слышу Ваших криков?!!)) 🍷🍷🍷

09:43 

Захотелось чего-то необычного сделать для группы в ее др.

Ветром коснуться б румянца ланит, Уст целовать твоих пьяный фарфор, Море в груди моей буйной шумит, Волны уносят мой дух на Босфор.
В итоге заколе осталась довольна!

00:21 

Коломенское

Ветром коснуться б румянца ланит, Уст целовать твоих пьяный фарфор, Море в груди моей буйной шумит, Волны уносят мой дух на Босфор.
10. Коломенское (Москва)

ул. Андропова пр-т, 39
м. Коломенская

Коломенское — бывшая царская резиденция и вотчина, подмосковное село; ныне — государственный художественный историко-архитектурный и природно-ландшафтный музей-заповедник. Расположен к югу от центра Москвы, занимает территорию 390 га; входит в Московский государственный объединённый музей-заповедник «Коломенское — Лефортово — Люблино — Измайлово». Первое письменное упоминание села — в духовной грамоте (завещании) Ивана Калиты в 1336 г. Изначально это была вотчина московских великих князей, затем царей.

День — промозглый до костей. Пока добралась до этого исторического музея-заповедника неминуемо еще и начался дождь. По ходу прогулки одной из музейных зон оказался дом, тот, что с первой фотографии. Несколько раз дав круг возле него, заглянув в сад и перефотографировав цветы, заглянув на двор, обратив внимание на лампочку сигнализации, совсем не вяжущуюся с такой стариной, я всерьез уже задумалась о том, что это, похоже, единственная достопримечательность, которую я здесь отыщу. Как приятно ошибиться!

Это был тот самый случай, когда стоит приуныть и пожалеть, что уже не лето. Возможно, снимки были бы ярче, а пасмурная погода не изгадила бы фон, руки бы так не тряслись, снимки вышли бы на ура, а не половина смазанного альбома, но, увы, лето красное позади, а мы имеем, что имеем. Церковь вознесения Господня возле набережной Москвы-реки. Суровый, белый и холодный камень, повидавший историю и время под хмурыми небесами осени под хриплые голоса музыкальной группы, прозвавшей Обаму Черным Вороном, поющей о тлетворном влиянии наркотиков. Такая мрачная, тленом повеявшая обстановка. И запомнится она надолго.

До самого прекрасного шедевра зодчества — дворца Алексея Михайловича — было 3,5 км. пути. Не буду утруждать долгими рассказами о том, как зашла по дороге в давно недействующие конюшни, пересекла овраг, забрела на чужую свадьбу — благодаря которой вышло прекрасное фото натюрморта с яблоками — и как на лютом холоде стучали зубы все эти километры, но, попав ко дворцу, уверяю, Вы забудете себя. И я забыла. Сначала было мрачно, но с моим приходом, как по мановению волшебной палочки загорелись фонари, освещавшие эту сказку наяву. В уже совсем сгустившемся ночном сумраке дворец выглядел, как вафельным. С которого можно откусить кусочек, и он будет сладок. Переходы, массивные двери из дерева, лесенки и пристройки — я не умею хоть в чем-то не видеть "Трансильванию". Вот дворик, где Маргарита и Владислав могли бегать и играть в салки, а там, повзрослевшие, в том саду, могли проводить время наедине в том 15 веке. Кто я, зачем я, сколько времени, завтра на работу, ничего, кроме дворца значение не имело. Каждый завиток внезапно стал мил. ВЫКУПИТЕ МНЕ ЕГО, Я ХОЧУ ТАМ ЖИТЬ!!! Хорошо, что не потратила время на спуск к набережной. Дворец по впечатлениям может перекрыть все остальное, и я залезла, где было позволено, в каждый его миллиметр, прежде чем счастливой и одухотворенной поехать домой. И вот в посте делюсь наиболее удачными и четкими снимками, хотя я очень огорчена, что многие из них могли бы быть идеальны, но их качество все уничтожило.

17.09.2016

Л.Роксберова

12:48 

Заповедник Коломенское

Ветром коснуться б румянца ланит, Уст целовать твоих пьяный фарфор, Море в груди моей буйной шумит, Волны уносят мой дух на Босфор.
Обзор мест: День десятый.
Планируемая дата: 17.09.2016.

15:57 

Вкратце о достижениях. В группе народ растет, а я уже умею гифы делать)

Ветром коснуться б румянца ланит, Уст целовать твоих пьяный фарфор, Море в груди моей буйной шумит, Волны уносят мой дух на Босфор.
15:56 

Письма с привкусом крови

Ветром коснуться б румянца ланит, Уст целовать твоих пьяный фарфор, Море в груди моей буйной шумит, Волны уносят мой дух на Босфор.
В его глазах отражение моих звезд

#AU #L #R

Продолжение не думалось, не гадалось, но случилось, больше, чем год спустя.

Мой дневник написан кривым почерком. Буквы неровные и скачут. Я слишком нервничаю. Я слишком не в своей тарелке. И слишком каждое написанное мной слово каждый раз заставляет всю мою внутреннюю суть дернуться от судороги. Столько лет прошло. А я все еще помню его прекрасное тело в душе. Воспоминания разрывают меня, как тончайший лист бумаги. Он был таким теплым, таким источавшим яблочный аромат, таким пропитанным запахом весны, таким врезавшимся в память. Все те дни в двадцать второй квартире пятиэтажки на Головинском шоссе у «Водного стадиона»… Я жила их ради Ренди. Я убила ради Ренди. А потом, исцеливший раны, он оставил меня, улетая в Канберру, у терминала D. С тех пор Лидочка Валахова абсолютно слетела с катушек. Точно подстреленная собака, что истекает кровью и умирает. Только еще хуже. Подстреленная собака рано или поздно умрет. А я истекаю этой самой кровью с утра до ночи, и в этом дне сурка я застряла на пятнадцать лет. Я уже говорила что мой почерк крив и рвет ручкой бумагу?..
«…Он. Это всегда был и будет он. Через года, через столетия и немыслимые расстояния. Почему я это знала, почему так четко была убеждена в этом?.. Я не могла себе дать на это ответа, но уверена была в этом с той самой минуты, когда впервые увидела его. В тот момент будто бы все внезапно встало на свои места, и с небес на меня пролился неразбавленный солнечный свет, ворвавшись через распахнутые ставни моих окон. Окружающие считали его моей болезнью — вирусом, проевшим дыру в микросхеме моего мозга, но я и не пыталась их разубеждать. Каждому вольно думать то, что он хочет. Я же чувствовала его незримое присутствие в аромате ночи, рассыпавшемся по московским улицам, в ярком и мерцающем блике фонаря, разгоняющем ночной мрак, в теряющейся в бесконечном пространстве высоте Воробьевых гор над обрывом, слышала его голос в плеске волны Москвы-реки об асфальтовые джунгли моего города, в шуме кораблей, отправляющихся в далекие края и в шепоте ветра, ласкающем мои волосы. Это был порыв бесконечного вдохновения и свободы напополам с защемляющей грудь тоской, слишком прекрасный, чтобы порочить его разговорами в негативном контексте. Нашептывает на ухо эта тоска о том, что заложено в строчках письма, которое я когда-то держала в руках, ощущая практически невесомость бумаги. «Мне ведь, действительно, кажется, что я любила тебя тысячу лет и тысячу жизней подряд». Только не бойся. Я ведь любила тебя тысячу лет. И буду любить еще столько же…»
Буду. Высыхая год от года. Умирая каждой ночью и воскресая поутру, чтобы пытаться жить, имитируя жизнь и скрывая правду под маской этой имитации.
Ренди… Ренди… Ренди… Я уже убила за него. И убью еще, если понадобится. Он — моя лихорадка от жажды. Ренди…

***

Брюс Кэмпбелл зашел в свой кабинет и устроился в кожаном кресле модели «Инсбрук» рядом с письменным столом, потирая раскрасневшиеся веки. У Брюса всегда много работы, ибо он — журналист в самом сердце Австралии. Брюс Кэмпбелл пишет для трех маленьких газет. Он освещает хронику самых свежих новостей в мире, грамотно излагает свои мысли, расхваливая или подвергая критике наряды знаменитостей на красной ковровой дорожке, иногда он даже пишет о криминальных происшествиях. Но ничто не доставляет Брюсу Кэмпбеллу удовольствия более, чем уничтожать своей критикой дешевых знаменитостей. Брюс вытягивает ноги и лениво кладет их одну на другую, расслабляя на шее свой коричневый галстук в серую полоску. Его бежевый пиджак неряшливо водружен на стол среди кипы бумаг. Настольная лампа улыбается своим мистическим и потусторонним светом, отражаясь бликами в очках журналиста, а он задумчиво вспоминает свою последнюю работу, перебирая в руках свой галстук.
К слову о дешевых знаменитостях. Таким для Брюса Кэмпбелла был Ренди Риордан. Три года назад каким-то немыслимым образом его похитили, вероятно, из его же собственного дома. Он исчез практически на три недели, а когда вновь объявился, то отказался давать интервью о том, что с ним произошло. Брюс собственными глазами видел пожелтевшие гематомы и побелевшие шрамы на его шее, но Риордан не позволил раздуть историю из своего похищения. А ведь Брюс Кэмпбелл был в первых рядах происшествия. Он мог написать такую статью, что его сразу же позвали бы работать в The Guardian. Он совершенно искренне и честно пытался поговорить с Ренди и даже умолчать в статье о некоторых самых гнусных моментах случившегося, но упомянутый лишь окинул его презрительным взглядом своих серо-голубых глаз, заносчиво вздернул подбородок и произнес ледяным, пробирающим до костей тоном: «Никакого интервью, молодой человек. Никаких сплетен в прессе. Довольно лезть в мою личную жизнь», и достаточно быстро скрылся из вида, оставив Брюса ни с чем. Но это была не единственная причина, по которой Брюс яростно ненавидел поганого и мерзкого на язык Риордана, и причиной тому была Салуа. Она двигалась на высоких каблуках легкой и летящей походкой, подобно ласточке, взмывающей в небеса. Слегка приоткрытые веки и длинные ресницы, обрамлявшие ее тонкую натуру невыносимой красотой. Невесомый полет ее угольно-черных волос, и открытая и искренняя улыбка. Она не казалась ему Белоснежкой в глубокой чащобе зеленой дремучих лесов, но казалась злой королевой — ее мачехой. А ведь ему всегда нравились такие женщины. Красивые, властные, злые и жестокие в своем сердце. Нет. Она не была Белоснежкой, но легко могла послать охотника вырвать ей сердце, или же собственными руками отравить ее яблоком. А если уж говорить о яблоках, Салуа была прекрасной хозяйкой на кухне. Ее изысканные блюда пестрили в социальных сетях, украшали издания ее книг и кулинарные шоу на телевидении, а помимо этого она еще и пела оперу своим волшебным меццо-сопрано. Одним словом, не женщина — мечта. Что же в райской птичке было не так?.. Каждую ночь она ложилась в кровать Ренди Риордана, и эта мысль не давала покоя Брюсу Кэмпбеллу. Ревность сочилась из зубов журналиста желчью с привкусом крови и яда. Столько вечеров под ее окном, а она даже если и выйдет на балкон, ни за что на него не взглянет. Подбалконный рыцарь в латах, сияющих белым, который никогда не будет замечен. В отличие от этого блондинистого коршуна, который вцепился в нее, и, Брюс был уверен в этом на все сто, методично портил ей жизнь. Радости в глазах Салуа становилось все меньше с каждым годом. А ведь он, Брюс, вполне мог бы сделать ее счастливой.
Поправив очки, сползшие на переносицу, журналист снова и снова перечитывал свою работу, разносившую Риордана в пух и прах.
«Возможно, современный Шерлок Холмс утерял свою сексуальность из-за небритой щетины, войлочной шляпы или по каким-то другим причинам, скажете Вы. Но главная причина, по сути, в том, что играет его Ренди Риордан. Так кто же этот Ренди? Риордан по общим представлениям практически никто. Выскочка, так и не ставший звездой Голливуда, которого только отъявленные киноманы могут узнать по второстепенным ролям в блокбастерах прошлых десятилетий. А могут и не узнать. Риордан ведь всего лишь субтильная личность, тщательно прячущая под маской своей сиятельной лучезарности второсортность. Устроил ли его чек, выписанный ему за Холмсиану? Разумеется. В том виде, в коем я застал Риордана последний раз — будничные линялые джинсы и видавшая времена кожаная куртка, это и не удивительно. В общем механизме славы он — лишь маленькая, противоречивая звезда, скромная и лишенная интереса к своей персоне»…
Брюс Кэмпбелл устало склонил голову на подлокотник, вдыхая запах немецкой и качественной кожи со злорадной мыслью. Уже завтра он может проснуться знаменитостью, а ненавистный актеришка потонет под весом его уничтожающей статьи. После такой критики в прессе ни одна уважающая себя кинокомпания не пойдет навстречу ни одному неуважающему себя агенту, работающему на Риордана, и не позволит себе больше позвать его ни на одну из ведущих ролей. Постепенно со второстепенных он окончательно сойдет на «нет», и его ждет старость в муках забвения. Может быть, тогда Салуа поймет, что нужно держаться рядом с успешным, с тем, кто в состоянии обеспечить ее детей, и выберет сильнейшего и достойнейшего. А на завтра Брюс Кэмпбелл сделал себе установку проснуться звездой журналистики. Утопившей полузвезду кинематографа. С этими утешающими и греющими душу мыслями Брюс отключился в кресле под матовый, неровный и подмигивающий свет настольной лампы.

***

В два часа ночи Брюса Кэмпбелла разбудил неясный звук в гостиной. Шея журналиста ужасно болела, поэтому перед тем, как встать с кресла, он несколько раз склонил голову поочередно то вправо, то влево, а затем двинулся на звук шума. В гостиной было темно. До тех пор, пока не послышался щелчок пальцев. Тогда, точно по волшебству, одна за одной, зажглись свечи в высоких и готических канделябрах, расставленные практически на каждом квадратном сантиметре гостиной. В пламени свечей, окутавшем плывущим оранжевым светом помещение, дымкой сложились мистические очертания двух белых диванов друг напротив друга, черного стеклянного столика между ними и фигуры девушки с длинными каштановыми волосами ниже пояса в белой блузке, черной юбке до колена, черных чулках в сетку и черных туфлях на высоких каблуках. На журнальном столике стояла приоткрытая бутылка белого вина «Абрау» и огромный торт-суфле, украшенный сверху ажурными витками белого крема и алой вишенкой, вроде «Зимнего полета».
— Добрый вечер. А Вы, собственно, кто, и что забыли в моем доме? — Брюс Кэмпбелл немного смутился и тут же почувствовал себя нелепо. В его дом бесцеремонно вломились, а он вежливо здоровается и чувствует себя не в своей тарелке. С чего бы это вообще вдруг?.. С другой стороны, здесь девушка, которая вроде бы даже не предпринимает попыток его обокрасть, а явилась сюда с вином и угощением. Брюс Кэмпбелл не умел разговаривать по-хамски с полом прекрасным. Вдруг это какая-то его тайная поклонница?..
Девушка обернулась и широко улыбнулась Брюсу. Красавицей ее вряд ли можно было бы назвать, но было в ее внешности что-то теплое и привлекательное. Например, цвет ее глаз — глубокий, кофейный, с вкраплениями корицы, и очки, форма стекол которых напоминала крылья бабочки, придававшие ей строгий и одновременно мечтательный вид — нечто среднее между строгим педагогом и рассеянной фантазеркой. Улыбнувшись, она очень сладко пропела… Но, по мере того, как лилась ее фраза, в ней появились скрежещущие нотки с визгливым привкусом.
— Я — Лидиа Стэмп. Главный редактор The Guardian. Пару недель назад Ваша уничижительная статья о Ренди Риордане из той дешевой газетенки попалась мне на глаза, и, прочитав ее, я поняла, что Вы нужны нам, Брюс. Ваш стиль неповторим, а каждое слово метко бьет в самое яблочко… Да и к тому же свежее веяние в том, что Вы не просто пишете свое мнение, а подкрепляете его фактами, цитатами той или иной личности. Много времени Вам понадобилось, чтобы узнать, что и когда просил Ренди для своей роли у режиссера, База?
Резко обернувшись, Лидиа окатила его внезапным взглядом, столь исполненным ярости, что занавески на окнах гостиной внезапно всколыхнулись, как от дуновения ветра, а волосы зашевелились сами собой на голове Брюса, потерявшего дар речи. Обрев его, наконец, он тихо выдавил из себя.
— Все дело в профессионализме, Мисс Стэмп. Если делаешь что-то — либо делай качественно, либо не делай вовсе. Слова без подтверждения цитатами — всего лишь слова, не имеющие ценности. Да, пришлось покопаться в грязи, повыспрашивать, поискать, но когда, действительно, хочешь вывести кого-то на чистую воду, нет ничего невозможного.
Состроив кислую мину, главный редактор The Guardian прошептала так тихо себе под нос, что Брюс Кэмпбелл едва ее услышал. — Невероятный Вы — творец, Кэмпбелл. В отличие от всех этих тошнотворных голливудских звезд, распиарившихся до дурмана в голове от самих себя, Ренди ни разу не был замечен в борделе, снимающим шлюх, невменяемым и упившимся до рвоты в темной подворотне, обдолбленным наркотиками и трахающим какую-нибудь бабу на пляже, ни в одном своем интервью он не унизил никого живого, даже тех, кого чувствуется, что презирает, не был замечен позиционирующим себя, как звезду первой величины с сорванной крышей от своего псевдовеличия, но Вы — талант, Кэмпбелл. Выискали, прикопались, выдали за компромат, что компроматом-то трудно назвать, и свели к пороку какую-то случайную фразу, сказанную втайне тому, кто не смог сдержать язык за зубами и вылил это все Вам, стервятнику, питающемуся падалью и замечающему только падаль в чужих лицах, в том числе, в лице человека, пашущего, как ишак по сорок восемь часов без сна, добившегося успеха самостоятельно. Ведь родители посылали его в экономический, душа у него просто творческая, в полете, так что сам с нуля шел, без поддержки знаменитых родителей и тугих кошельков, на которые его отец был просто не способен, даже работая днем и ночью бухгалтером, практически не видясь с семьей. И единственная его отдушина — это его малыши, любимая женщина и любимая сцена. Омерзительный Вы человек, Брюс Кэмпбелл. Самое дно в иерархии человечности, последняя ступень.
Ноги Брюса Кэмпбелла стали ватными, а тело — легким и практически невесомым. Он уже был готов возмутиться и послать ко всем чертям нахалку, ворвавшуюся в его дом и смеющую называть его дном и омерзительным человеком, да вот только горло его будто сдавило невидимой рукой, и весь он словно в пол врос, не в силах пошевелиться. Впрочем, не прошло и минуты, как Лидиа повернулась в его сторону и одарила ослепительной улыбкой, хотя в глазах ее и блестели плохо скрываемые слезы.
— Да-да, Мистер Кэмпбелл, Вы не ослышались. Вы — самое дно в иерархии человечности и падальщик, питающийся чужой болью. Такого-то человека нам и надо. У журналистики и морали ничтожные коммуникации, а кто как не Вы, с Вашей хваткой стервятника и отсутствием правил этики и приличий, сможет приносить самые жареные факты и откапывать из небытия грязь на тех, о ком иные и слова плохого сказать не могут. Только Вы. Вы станете уникумом. Представьте только заголовки: «Брюс Кэмпбелл снова на охоте!», «Хищник поймал и клюнул в самое сердце больную бешенством мышь кинематографа!», снимки Ким Кардашьян топлесс, а также «Джастин Бибер делает ЭТО на пляже». Проходите, садитесь, выпьем за успех. К рассвету Вы станете звездой!
Облегченно выдохнув, Кэмпбелл почувствовал, что силы вернулись к нему и прошествовал к дивану напротив девушки по имени Лидиа. Откупорив «Абрау» и налив вино в два тонконогих фужера, залихвацки он подмигнул девушке, пока та с улыбкой произнесла: «Пей до дна, милый. Завтра ты — звезда». Они оба выпили по бокалу, а вот к торту девушка даже не прикоснулась, сославшись на диеты и постоянную необходимость поддерживать себя в форме. Брюс почувствовал себя особо голодным этой ночью, поэтому отрезал и проглотил, практически не пережевывая, аж целых два куска…
Шевелящийся, холодный и скользкий комок внезапно уперся в его глотку. Окинув редактора The Guardian мутным и застланным туманом взглядом, Кэмпбелл понял, что нечто на столе перетягивает его внимание на себя. Из разреза торта прямо на стекло журнального столика, заливая всю его поверхность и уже капая на персидский ковер, стекала густая кровь темно-бордового оттенка. Вместо витиеватых завитков крема поверх суфле роились, медленно передвигаясь, длинные, скользкие и белые черви. Рвотный позыв, и вот уже из глотки его на пол выпадает червивый ком размером с кулак, а комната перед глазами начинает пульсировать, словно сердце, больное тахикардией. Все пространство заливается алым цветом, и Брюс Кэмпбелл лишается сознания.

***

Брюс Кэмпбелл очнулся в гостиной. По крайней мере, гостиная стала первым, что он увидел, открыв глаза. Белые занавески, два белых дивана друг напротив друга и столик из черного стекла между ними. На нем стояла бутылка наполовину распитого вина и торт, из самого сердца которого лилась темно-бордовая жижа. Наконец-то он все вспомнил. И эту подозрительную дамочку, представившуюся главным редактором The Guardian, и торт из крови и червей, и уползавший мир из-под ног. Бежать. Срочно. Как можно дальше. Согласившись с внутренним голосом, Брюс Кэмпбелл вскочил со стула… Брюс Кэмпбелл попытался вскочить со стула. Его руки оказались намертво привязаны к ногам, а сами ноги — к ножкам стула, пластиковыми стяжками. Ни развязать, ни порвать самому. Господи… Да что же это…
— Не ерзай, Брюс Кэмпбелл. Будет только хуже. Это самые прочные стяжки — мебельные. Вырваться из них можно, только руки и ноги себе оторвав. Я бы посмотрела, конечно, как ты это сделаешь с собой сам, но мне очень греет душу мысль, что отрывать от тебя по куску буду я сама. — Звучный и психопатический смех девицы резанул воздух.
— Что я тебе сделал, больная сучка?..
— Помимо того, что попытался загубить всю карьеру моему любимому, утопить его в дерьме и без того протухшего шоубизнеса своими гнилыми словами, лишить работы?.. Дай подумать… Ничего. Лично мне тоже ничего. Твоя проблема в том, что Ренди Риордан для меня важнее самой меня. А такое, друг мой, редкость. Я эгоистична, и мне на всех плевать. От семьи я постоянно об этом слышу. А вот сейчас, в моих руках, ты, воистину, ничто. Убогое, жалкое и второсортное. Иные бы тебе пожелали до конца жизни работать в дешевых газетенках или драить полы сортира, а вот я это забыть не могу, и даже пожелать дерьмовой работенки не могу. Ничего вообще, кроме гниения под землей. Твоя статья, как раздражающая музыка, звенит словами у меня здесь. — В мерцании затухающих свечей очертания фигуры девушки по имени Лидиа были едва различимы, когда она пододвинула другой стул вплотную к стулу Брюса Кэмпбелла и села, закинув ногу на ногу, так, что стала видна кружевная черная полоска чулка, и, прислонив ладонь ко лбу, дабы показать, в каком месте музыка поработила ее подсознание. — И я не могу от нее избавиться. Я слышу эту чертову музыку вышедшей из-под твоего пера гнили даже ночью, и она не дает мне спать. Я жила сладкой местью, лелея ее в те сумерки. Жила надеждой отрывать от тебя по куску, тварь. Каждая часть тела за каждое никчемное слово, за каждое оскорбление моего любимого. Ты сейчас, гнида желтопрессушная, целую сенсацию услышишь, слушай. Ты ведь так хотел узнать, что случилось с Ренди три года назад?.. Его похитил один мудак, до потери пульса обожавший меня. Похитил и кромсал его, ожидая, пока я приеду к нему и подарю ему вечность. Да вот только полюбила я его ножом в морду. Не так, как он ожидал. Две недели я латала раны моего мальчика, ощущая, как сердечко его, размером с крохотную колибри, с кулачок ребенка, бьется в его груди слабо-слабо, под моими руками в душе, струи которого смывали кровь с его ран. Увидев, что с моим бедным Ренди сотворили руки ублюдочного маньяка, я оставила его без лица тухнуть под кроватью двадцать второй квартиры на Головинском шоссе. Ренди ничего не сказал прессе? Он не хочет, чтобы я всю жизнь отбывала срок за не заслужившую рождаться тварь. Так почему, скажи мне, Брюс Кэмпбелл, одна ущербная сволочь считает, что имеет право сечь ножом тело, на которое я молилась, а другая возомнила, что ей по плечу вывалять в грязи душу, которой я поклонялась, и при этом остаться живой и невредимой?..
— Но ты все еще можешь спать спокойно. — Криво через полуощеренный оскал улыбнулся Брюс Кэмпбелл. — Пока что ни у кого не возникло идеи покушаться на член, который ты изо рта бы не выпустила. Отпусти меня, долбаная фанатичка. Сколько ни приставляй к своему имени фамилию «Стэмп», о, поклонница невыполнимых миссий, а ближе ты к нему, своему никчемному, второсортному и посредственному, да, слышишь, именно посредственному, актеришке не стала и не станешь. Рыдай кровавыми слезами, шлюха. Твое божество не для тебя. Для Салуа. А ты — никто и ничто. Даже если убьешь меня, косточку твой хозяин тебе не кинет за послушание, по загривку, как хорошую девочку, не потреплет и даже «спасибо» не скажет. Будешь лишь фриком в его глазах навечно. Тяжело, наверное так жить, Лидиа, всю жизнь ожидая чужого одобрения, жаждать того, что зажгло однажды твое сердце и свело с ума, но так и не получить. Неудачница.
— А знаешь. Это ты зря. Вообще все это. Негоже так связанному мудаку с леди разговаривать.
Лидиа что-то едва слышно прошептала, и Брюс Кэмпбелл почувствовал невыносимую боль, полоснувшую по его рукам. Из вскрытых без ножа и бритвы вен засочилась свежая кровь.
Ледяным и скрежещущим тоном маньячка тихо прошептала, при этом голос ее отразился и усилился эхом звона оконных стекол. — Взять к примеру, Ван Гога. Талантливый был мужик, но полубезумный. Ухо себе отрезал. А нам с тобой с чего начать?.. Может, тоже с уха?..
Заклеив рот несостоявшейся звезде журналистики, Лидиа Стэмп оттянула за ушную раковину его ухо и резанула блеснувшим в руке кинжалом. Брюсу хотелось кричать, но он не мог. Сквозь клейкую ленту вырывались лишь невнятные чавкающие звуки, а ухо его лежало прямо в поле его зрения окровавленным, возле его ног.
— Ты не станешь знаменитым, как мечтал, Брюс Кэмпбелл. Ты не только умрешь, ты будешь предан забвению. Даже в той убогой газетенке, что тебя опубликовали, твои убогие дерьмометания в адрес Ренди, читатели не отыщут твоего имени. Я выпишу тебя даже из нее. Ты подохнешь, как собака в муках. В его глазах отражение моих звезд. А ты эти звезды грязью залил, скотина.
Брюс Кэмпбелл уже не задавался вопросом, откуда в такой хрупкой девушке столько сил. Вместе с ней в ее дом вошел незримо Дьявол. Тупой удар чем-то невозможно острым в сгиб локтя, и рука Брюса была отделена от тела. Пытки продолжались сорок восемь часов. Брюс Кэмпбелл не мог понять, как он до сих пор еще жив. Будто бы каким-то образом Лидиа поддерживала в нем жизнь, чтобы он все чувствовал. Чувствовал, как ему отрезают оставшиеся руки и ноги, разрывают вены, мышцы и сухожилия. Чувствовал, как перед самой финальной карой ему вырезают глазные яблоки из глазниц, а затем — пробивают грудину и вырывают сердце…

***

Канун дня Святого Валентина.

А где-то на другом конце Канберры красавица Салуа вышла из дома в сад. Легким бегом, все еще чувствуя себя невозможно молодой, практически девчонкой, даже в свои глубоко за тридцать, она пробежалась до почтового ящика, и вытащила из него средних размеров золотистую коробочку, испачканную клубничным вареньем и перевязанную алым бантом. На коробочке неровным почерком и уже заканчивавшимися в пере черными чернилами было выцарапано: «Ренди Риордану, эсквайру».
— Милый, тебе посылка!
— Иду.
Высокий и уже седеющий блондин с небесными глазами со стальным оттенком принял коробочку из рук жены. Салуа тем временем кинулась вдогонку за сыном, устроившим игру в прятки.
Под алым бантом оказалась спрятана записка, написанная все теми же черными чернилами и тем же скачущим почерком. Развернув листок, увенчанный черными геральдическими лилиями, Мистер Риордан как-то едва заметно дрогнул всем телом, посерел лицом и ссутулился, словно постарев внезапно лет на двадцать. До боли в пальцах он сдавил в руках маленький листочек. Скомкав его, он с неприсущей ему злобой зашвырнул бумажку в мусорный бак. Вставив ключ в зажигание своей черной Ауди, он крикнул Салуа и мальчишкам, что вернется не раньше обеда и, сжимая в руке коробочку, измазанную клубничным вареньем, устремился на своем черном жеребце куда-то вдаль…
— Я тебя отыскала! А теперь идем играть в «Монополию»! — Весело и беззаботно улыбнулась Салуа сыну, помогая ему подняться с земли из-за ветвей лимонных деревьев, и, взяв его за руку, уже собралась уходить, как вдруг ветер вытащил из мусорного бака смятый листочек бумаги, с залихвацким задором швырнув его под ноги оперной певицы.
Она бы ни за что не стала наклоняться из-за какого-то мусора, если бы взгляд ее не упал на выведенное на бумажке имя своего мужа.
— Любимый мой, Ренди. Единственный мой. Каким был, таким и остался. Я все еще не могу забыть, как касалась тебя в ванной, в той Богом забытой квартирке на Головинском шоссе. Мотив свихнувшейся скрипки в моем сознании — вожделение и мысли о твоем сильном обнаженном теле, таком беспомощном перед силой моих поцелуев, еженощно сводят меня с ума. Да не об этом сейчас разговор, ненаглядный мой. Я ведь поздравить тебя хотела с Днем Всех Влюбленных. И не только с ним. Моя лихорадка субботнего вечера, я поздравляю тебя с полученной ролью сенатора Грина в пятом сезоне правовой криминальной драмы на ABC. Главная роль в любом фильме — это настоящий успех, что бы там кто ни говорил. И еще. Любимый. Светило жизни моей, я думаю, как человека излишне чувствительного, тебя могла бы ранить критика писаки Брюса Кэмпбелла. Ну так вот, Вселенная моя, он тебя больше не побеспокоит. Не унизит, слова плохого не скажет в твой адрес, не полезет в твою жизнь. Я разобралась с ним, душа моя. Как привыкла разбираться с неугодными тебе ползающими тварями. Подарок мой очень символичен для Валентинова дня. Я вырвала его сердце, чтобы он не разбил своими червивыми словами твое… Выброси его, уничтожь, сделай с ним, что хочешь. И со мной… Я лишь доказываю свою привязанность тебе. Ренди, Ренди… Как безумная, как одержимая, всей силой сплетающей меня сладостной мерзости, я жду нашей встречи. Мне и сладко, и гадко, и страшно, и тошно, и муторно, и сил нет не кричать от разрывающих мою грудь чувств. Ренди, ты нужен мне. Всем организмом чувствую это, и сил терпеть и ждать больше нет. Приезжай завтра ко мне. Адрес внутри коробки. Надеюсь, моя валентинка не слишком замарала его, и номер дома ты разберешь. Ожидаю в сладостном дурмане. Твоя навеки, распродавшая жизнь и душу за тебя, Лидочка Валахова».
Лицо Салуа омрачилось, когда она кинула взгляд в сторону горизонта, в черте полосы которого исчезала черная Ауди. Она недобро покачала головой, пока ее сынишка отчаянно дергал ее за подол платья.
— Мам, мам, в чем дело? Что там написано?..
— А вот это уже загадка. — С явственным выражением омерзения на лице, Салуа смяла листок еще больше и отшвырнула его от себя, как гадюку, на газон, не потрудившись дойти до мусорного бака. — Но тебе об этом не стоит беспокоиться, милый. Пойдем в дом. Кажется, сейчас будет дождь, такие тучи.
Последний раз кинув взгляд на крохотную черную точку на горизонте, Салуа со всей силой ярости захлопнула за собой дверь. Этот звук небеса восприняли за раскат грома, и тут же с неудержимой силой ливанул под ноги дома сумасшедший ливень.


14.09.2016

@темы: Не закрывай глаза или Кошмарные Сказки 2019

Дыхание улиц больших городов

главная